Треугольник

Аврора лежала, тяжело дыша, с мокрыми от пота и слёз волосами, прижимая к груди крошечного, ещё тёплого, громко кричащего мальчика. Спенсер стоял рядом, всё ещё в мокрой футболке, и смотрел на них. Он не мог отвести взгляд. Маленький Теодор был… копией Скорпиуса. Светлые, почти белые блондинистые волосики, уже заметные даже в родблоке. Тонкие черты лица, форма носа, разрез глаз — всё это было до боли знакомым. От Авроры в нём почти ничего не было. Только маленькие пальчики, которые сейчас крепко обхватили её палец. Это ударило Спенсера, как кулак под дых. --- Шанди Вальверде осторожно подошёл ближе. Его глаза блестели. Он положил большую тёплую ладонь на голову дочери и тихо, с дрожью в голосе сказал: — Умница моя… Какая же ты у меня умница. Ты справилась. Ты очень хорошо справилась, солнышко. Он наклонился и поцеловал Аврору в мокрый лоб, потом осторожно провёл пальцами по спинке внука — медленно, бережно, будто всё ещё не верил, что это происходит. — Теодор… — прошептал он, глядя на малыша. — Здравствуй, маленький. Добро пожаловать. Аврора только всхлипнула и сильнее прижала сына к себе. Шанди выпрямился, но руку с плеча дочери не убрал. — Сейчас ждём, пока пуповина отпульсирует. Это важно. Пусть малыш заберёт всю кровь, которую ему нужно. Потом пережмём и отрежем. А после — выйдет плацента. Ты молодец, не торопись. Всё идёт хорошо. Он кивнул неонатологу, который уже стоял рядом, и тихо добавил: — Всё в норме. Мальчик кричит хорошо, цвет розовый. Но посмотрите внимательно. Неонатолог подошёл, мягко, но уверенно осмотрел Теодора, пока тот лежал на груди у матери. Аврора не отпускала сына ни на секунду. --- Спенсер стоял чуть в стороне, но не уходил. Внутри у него был настоящий ад. *Он — вылитый Скорпиус. Даже волосики эти светлые… Даже форма лица. Как будто природа специально решила мне напомнить, чей это ребёнок.* Ему было физически больно смотреть. Каждый вдох давался с трудом. Но он не ушёл. Не мог. Когда Аврора повернула к нему заплаканное, измученное, но такое красивое лицо, Спенсер шагнул ближе. Он осторожно присел на край кровати рядом с ней и положил руку ей на плечо. — Ты умница, Аврош… — тихо сказал он, голос слегка дрожал. — Ты невероятная. Ты так сильно старалась… Я видел. Ты самая сильная девушка на свете. Он протянул руку и очень бережно, кончиками пальцев погладил Теодора по спинке — всего пару раз, почти невесомо. Малыш дёрнул ножкой и громче запищал. Спенсер смотрел на него и чувствовал, как внутри всё рвётся. *Это не мой сын. Он никогда не будет моим. Он будет называть папой другого человека. Будет жить в другом доме. А я… я буду просто тем, кто держал его маму, когда она рожала.* Но вслух он сказал совсем другое — мягко, тёпло, стараясь, чтобы голос не дрожал: — Он красивый… Очень красивый. Смотри, какие волосики светлые. И голос сильный. Настоящий боец, как мама. Аврора повернула к нему лицо и посмотрела так, будто хотела сказать тысячу вещей, но не могла. Только всхлипнула и прошептала: — Спасибо… что ты здесь… Спенсер кивнул. Он снова погладил её по плечу, потом осторожно провёл ладонью по мокрым волосам Авроры и по спинке Теодора — одним движением, будто обнимая сразу обоих. — Я никуда не уйду, — тихо сказал он. — Пока ты не скажешь. Пока ты меня не прогонишь. Аврора закрыла глаза и прижалась щекой к головке сына, продолжая держать руку Спенсера. А он сидел рядом, смотрел на них двоих и молча умирал внутри. Потому что понимал: этот момент — самый светлый и самый страшный в его жизни одновременно. Теодор Лавгуд уже был здесь. А Спенсер Функе всё ещё держал его маму.