Треугольник

Два часа в родзале пролетели почти незаметно. Аврора лежала на кровати с пакетом льда на низу живота, прижимая к себе тёплого, сопящего Теодора. Спенсер сидел рядом на краю кровати, держа её за руку. Иногда он осторожно гладил малыша по спинке одним пальцем, иногда просто молчал, глядя на них двоих. Тео уже немного успокоился. Он тихо посапывал, прижавшись к маминой груди, светлые волосики растрепались после мытья. Аврора смотрела на сына и не могла отвести взгляд. Внутри неё одновременно жили два чувства, которые разрывали её на части: Облегчение — потому что он здесь, живой, здоровый, и она его не потеряла. И тяжёлая, давящая вина — потому что рядом с ней сидел не отец этого ребёнка, а человек, которого она любила больше всего на свете. Она знала, что не имеет права просить Спенсера остаться. Но больше всего на свете хотела именно этого. --- В 11:40 утра в родзал тихо вошёл Шанди. — Всё хорошо, — сказал он мягко. — Плацента вышла полностью, кровотечение в норме. Сейчас вас переведут в послеродовую палату. Два часа кожа-к-коже ещё можно оставить, потом будем смотреть. Он посмотрел на дочь, потом на Спенсера и добавил чуть тише: — Скорпиус звонил. Сказал, что «отмечает с пацанами рождение сына» и сегодня не приедет. Просил скинуть ему фотку Теодора. Аврора закрыла глаза. Облегчение и тяжесть ударили одновременно. *Он не приедет…* С одной стороны — огромное, почти болезненное облегчение. Ей не придётся сейчас видеть его лицо, слышать его голос, терпеть его «смотрите, какой у меня наследник». С другой — тяжёлая, холодная грусть. Потому что отец её ребёнка празднует рождение сына без неё. Потому что для него это просто повод выпить с друзьями. Она кивнула отцу, не открывая глаз. — Хорошо… скинь ему фото. Шанди помолчал, потом тихо сказал: — Я оставлю вас ещё на полчаса. Потом перевезём в палату. Когда дверь за ним закрылась, в родзале снова стало очень тихо. Аврора повернула голову к Спенсеру. Её глаза были мокрыми. — Он не приедет… — прошептала она. — Сказал, что отмечает с пацанами. Спенсер кивнул. Он не сказал ни слова. Просто продолжал держать её за руку и гладить Теодора по спинке. Аврора смотрела на сына, и слёзы тихо катились по её вискам. — Мне… мне легче, что его нет, — призналась она едва слышно. — И одновременно так тяжело… Потому что я понимаю, что не имею права просить тебя остаться. Но я… я очень хочу, чтобы ты был здесь. С нами. Она повернулась к нему полностью. Голос дрожал: — Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что ты не должен здесь быть. Но когда ты рядом… мне не так страшно. Мне… спокойно. Даже сейчас. Спенсер молчал несколько долгих секунд. Потом поднял её руку и поцеловал в ладонь. — Я останусь, — сказал он тихо, но твёрдо. — Пока ты меня не прогонишь. Пока тебе это нужно. Я не уйду. Аврора всхлипнула и сильнее прижала Теодора к себе. — Я люблю тебя, Спенс… — прошептала она. — Я так тебя люблю… И мне так больно от этого. Спенсер закрыл глаза. Его пальцы слегка дрожали, когда он снова погладил её по волосам. — Я тоже люблю тебя, Аврош. Очень. И мне тоже больно. Но сейчас… сейчас давай просто побудем здесь. Втроём. Пока можно. Они замолчали. Тео тихо сопел на груди у матери. Аврора лежала, держа сына одной рукой и руку Спенсера — другой. Спенсер сидел рядом, гладя их обоих — осторожно, бережно, будто боялся, что это всё исчезнет. Полчаса тишины. Три человека. Один только что родившийся. Одна — сломанная, но всё ещё любящая. Один — тот, кто любил их обоих так сильно, что готов был терпеть эту боль. А за дверью уже ждала реальность — с фамилией Лавгуд, с мужем, который «отмечает с пацанами», и с жизнью, которая не собиралась становиться легче. Но пока, в эти короткие полчаса, они были просто Аврора, Теодор и Спенсер. И этого было почти достаточно.