Идеальная погрешность

Лифт полз вверх мучительно медленно, заставляя каждый нерв панически напрягаться. Джордж смотрел на цифровое табло, и красные цифры этажей расплывались в его глазах отвратительным цветным пятном. — Ты выглядишь как дерьмо, Рассел. Голос Макса прорезал тишину словно скальпель. В нем не было сочувствия — только голая констатация факта. Джордж даже не повернул головы. Он прислонился затылком к холодному зеркалу кабины, и этот контакт с металлом был единственным, что удерживало его в сознании. — Это называется усталость, Макс. Тебе знакомо это слово? Или в Рэд Булл вшивают чипы, заменяющие сон? — Джордж попытался придать голосу свою привычную дерзкую надменность, но слова вышли тусклыми и тяжелыми, как мокрый песок. — Усталость — это когда у тебя синяки под глазами, — Макс сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство, которое Джордж охранял, подобно сторожевой собаке. Джордж напрягся. — А когда у тебя руки трясутся так, что ты не можешь держать стакан в комнате отдыха — это что-то другое. Какого черта с тобой происходит? Макс протянул руку, намереваясь, видимо, просто толкнуть Джорджа в плечо, чтобы привести в чувство, но британец в ужасе отшатнулся, только почуяв движение в свою сторону. — Не трогай меня, — прошипел он, сжимая зубы. В голове Джорджа в этот момент шел совсем другой диалог. "Вес стоит. Пульс в покое сто десять. Вчерашнее яблоко было лишним. Ты слабак, Джордж Рассел, самый настоящий слабак. Ты разваливаешься на глазах у своего главного врага». — Ты выглядишь нездорово, словно вот тут и помрешь, — Макс проигнорировал просьбу и всё-таки перехватил его за предплечье. Его пальцы сомкнулись на запястье Джорджа, и Ферстаппен на секунду замер, нахмурившись. Что-то смутило, но мысль исчезла в сознании так же быстро как и появилась. — Ты вообще отдыхал сегодня? Джордж почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Не тошнота, а нечто более постыдное — желание просто сползти по этой зеркальной стене и позволить кому-то другому нести этот груз. Но вместо этого он выпрямился, стряхивая руку Макса, словно это было что-то грязное, чему не позволено было касаться его. — Моё расписание тщательно выверено, вплоть до минут, так что времени на отдых мне более чем хватает. Тебе стоит беспокоиться о своем лишнем весе с учетом твоего собственного поведения, а не о моем здоровье, Ферстаппен. - Рассел оскалился, смотря в лицо Макса. Некоторая зависть к свободному поведению другого гонщика душила и заставляла снова нервно коситься на него из-под полуопущенных ресниц. Лифт звякнул, оповещая о прибытии на этаж. Джордж шагнул в открывшиеся двери, стараясь идти ровно, хотя пол под ногами неумолимо ехал и все никак не хотел принимать свой первозданный ровный вид. — Врешь, — бросил ему в спину Макс. — Ты выглядишь навряд ли живее ходячего трупа. Не хочу, чтобы заезд был скучным, так что уж будь добр - возьми себя в руки и выдай достойное противостояние. Джордж ускорил шаг, пытаясь нащупать в карманах ключ карту, чтобы скорее избавиться от тяжелого ощущения чужих глаз. Дверь номера захлопнулась с негромким, но финальным щелчком, отрезая Джорджа от коридора, от Макса, от всего мира. Он прислонился спиной к прохладному дереву двери, и силы, которые он так отчаянно аккумулировал последние десять минут, просто испарились. Ноги подкосились, и он медленно сполз вниз, утыкаясь лицом в худые колени. Его трясло. Не от холода — тёплый свитер прятал его тело от посторонних глаз и достаточно согревал — а от пережитого ужаса. Макс видел. Макс почувствовал. В голове набатом била одна фраза: «Он знает». Джордж заставил себя подняться. Каждый шаг к ванной давался с неимоверным трудом, а крохотный коридор казался непомерно длинным. Ему нужно было увидеть. Ему нужно было убедиться, что Макс ошибся, что он просто преувеличил. Он включил яркий, холодный, безжалостный свет над раковиной и замер перед огромным зеркалом. Из зазеркалья на него смотрел абсолютно чужой человек, далеко не тот Джордж, которого все любят. Джордж Рассел, которого знал мир — вечно улыбающийся, с идеальной укладкой, в безупречно отглаженной рубашке Мерседес — исчез. Вместо него было существо с неестественно серой, почти прозрачной кожей. Света было слишком много, и он подчеркивал глубокие, сине-черные тени залегли под глазами так, что ни одна косметика не могла их скрыть. Щеки впали, очерчивая скулы так резко, что они казались острыми, как бритва. Он медленно поднял руку и коснулся шеи. Пальцы наткнулись на выступающие сухожилия и ключицы, которые торчали под тканью свитера и были так тщательно скрыты от посторонних глаз. — Ты выглядишь как дерьмо, — надломленно прошептал он, повторяя слова Макса. Собственный голос показался ему чужим, инородным. И тут нахлынул стыд. Густой, горячий, удушающий. Такой, какой бывает только тогда, когда ты осознаешь всю степень провала. Это был не стыд за болезнь, за неё Джорджу не было стыдно, ведь это был единственный способ удерживать связь с реальностью и взять ситуацию под контроль. Это был стыд за слабость. За то, что он, Джордж Рассел, человек, который гордился своим самоконтролем, не мог контролировать самую базовую потребность своего тела. Хотя не мог ли или не хотел? Каждый лишний кусочек, каждая калория вставали комом в горле. Каждая доля секунды на трассе напоминала ему о том, что это была минутная слабость и те "лишние" калории, что он позволил себе. Его преследовала вина. Вина перед командой, которая верила в него. Вина перед семьей. И теперь — самая нелепая, самая жгучая вина — перед Максом Ферстаппеном. За то, что он заставил Макса — этого прямолинейного, не знающего полутонов Макса — увидеть его таким. Жалким. Сломанным. Слабым. — Какой же я слабый блять, — прошептал он, и первая слеза, скатилась по впалой щеке, болезненно обжигая кожу. — Я просто... не могу. Почему я срываюсь, почему я не могу добиться результата. В этот момент контроль, который он так лелеял, показался ему самой большой ложью в его жизни. Это не он контролировал ситуацию. Это ситуация контролировала его, высасывая из него жизнь, каплю за каплей. Он судорожно вздохнул, пытаясь унять подступающую истерику. Взгляд упал на весы в углу ванной. Словно загипнотизированный, он сделал шаг к ним, но тут же болезненно поежился. Пятое взвешивание за день вряд ли уменьшит цифру на весах, однако причинит еще больше боли. Джордж дрожащими пальцами вцепился в край раковины. Костяшки побелели, напоминая гальку под водой. Он заставил себя смотреть. Не просто скользнуть взглядом, а препарировать то, что отражалось в зеркале, с той же точностью и дотошностью, с какой он изучал телеметрию после неудачного круга. — Отвратительно, — выдохнул он, и его собственное дыхание оставило мутное пятно на стекле. Он ненавидел то, что видел. Ему казалось, что его тело — это предатель, который отказывается подчиняться ему и его приказам. Он задрал край футболки выше, обнажая торс. Там, где объективно была лишь обтянутая кожей клетка ребер, Джордж видел «излишки». Ему казалось, что живот — плоский, впалый, с отчетливо проступающими тазовыми костями — на самом деле позорно выпирает. Он напряг пресс до боли, до резей в желудке, пытаясь избавиться от этой воображаемой мягкости, которой не существовало. Ему виделось, что линия талии недостаточно резкая, что под кожей всё еще скрывается слой «бесполезного веса», мешающего ему быть быстрее, легче, совершеннее. Он повернулся боком, едва не потеряв равновесие от резкого прилива головокружения. — Слишком много, — прошептал он, впиваясь пальцами в кожу на боках. Он щипал себя так сильно, что на бледной коже моментально расцветали красные пятна. Ему казалось, что он может схватить пальцами «лишнее», хотя под ногтями была лишь тонкая, как папиросная бумага, кожа. В его искаженном восприятии бедра выглядели слишком тяжелыми для пилота, а руки — недостаточно сухими. Критика в голове звучала голосом главного инженера, сухо и беспристрастно: «Превышение лимита. Избыточная масса в задней части. Потеря аэродинамической эффективности». Но хуже всего было лицо. Эти скулы... Внутренний голос ласково шептал ему, что они всё еще слишком округлые. Что челюсть должна быть еще острее. Что каждый грамм жира на его лице — это признак лени, признак того, что он дает себе поблажки. А он не должен давать слабину, ведь тогда все выйдет из-под контроля. Джордж закрыл глаза, но образ не исчез. Он стоял там, в свете люминесцентных ламп, чувствуя себя огромным, неуклюжим и до ужаса толстым, в то время как его ключицы могли бы порезать бумагу. Это был хаос. Самый страшный вид хаоса — тот, который ты создаешь сам, пытаясь достичь идеального порядка. — Еще полкило, — продиктовал он сам себе, и в этом решении была странная, мазохистская радость. — Еще полкило, и я буду в норме. Он знал, что лжет. Он знал, что говорил это и пять килограммов назад. Но стыд за то, что он «все еще недостаточно старается», был сильнее здравого смысла. Он чувствовал вину за каждый вдох, потому что легкие расширялись, создавая объем там, где он хотел видеть пустоту. Воздух в ванной комнате внезапно стал густым, как цемент, и наэлектризованным, словно небо перед грозой. Джордж попытался сделать вдох, но легкие словно склеились, отказываясь разворачиваться. Вдох. Ну же. Вдох. Ничего. Только сухой, свистящий звук в горле. Паника пришла не волной, она ударила наотмашь, выбивая почву из-под ног. Стены ванной, ослепительно белые и стерильные, начали медленно сжиматься. Зеркало, в котором он только что препарировал свои «недостатки», теперь отражало не человека, а загнанное в угол животное с расширенными до предела зрачками и трясущимися в конвульсиях плечами. — Хватит... пожалуйста, хватит... — прохрипел он, но голос утонул в оглушительном пульсе, который колотил в ушах, как отбойный молоток. Тум-тум. Тум-тум. Сто сорок ударов в минуту. Сто пятьдесят. Сердце билось о ребра так сильно, что Джорджу казалось — они сейчас треснут, как тонкий фарфор, как стеклянная чашка, неосторожно упавшая на пол. Его накрыло ледяным потом. Кожа стала липкой, и это ощущение собственной слабости вызвало новый приступ тошноты. Он схватился за край раковины, но пальцы не слушались, они превратились в чужие, неиронично тонкие и инородные. Кончики пальцев покалывало миллионами раскаленных игл, а сознание мутнело, но Джордж не мог остановиться. Он хватал ртом воздух, короткими, рваными толчками, и каждый раз ему казалось, что кислорода в комнате становится всё меньше и меньше, словно ванна стала совсем крохотной. Его повело в сторону. Зрение сузилось до крошечной точки, края которой застилала пульсирующая чернота. Я умираю. Наверное так и настанет мой конец и я наконец-то не буду чувствовать боли. Больше нет. Эта мысль вызвала вспышку дикого, первобытного ужаса. Он начал оседать на пол, соскальзывая по гладкой плитке. Его трясло в настоящей конвульсии; зубы выбивали дробь, а по спине бежала крупная дрожь. Джордж обхватил себя руками, пытаясь будто «собрать» свое тело воедино, но оно рассыпалось на куски. Ему казалось, что он весит тонну. Что весь тот жир, который он видел в зеркале, превратился в свинец и тянет его на дно, не давая дышать. — Помогите... — это был даже не голос, а жалкий скулящий звук, застрявший где-то между стиснутыми зубами и горящими легкими. Стыд за эту беспомощность смешался с паникой, создавая ядовитый коктейль. Он ненавидел себя за то, что сидит здесь, на полу, за то, что он такой слабый, такой «неисправный». Вина за то, что он подвел всех — команду, Тото, самого себя — жгла изнутри сильнее, чем голод. Слезы хлынули внезапно — не тихие и печальные, а злые, истерические. Он задыхался в рыданиях, которые разрывали грудную клетку, не в силах остановиться. Весь накопленный за месяцы «идеальный» фасад рухнул, оставив после себя только маленького, перепуганного мальчика, который просто хотел, чтобы этот шум в голове прекратился. «Тише, тише, тише», — умолял он себя, впиваясь ногтями в собственные предплечья и оставляя кровавые линии, чтобы перебить ментальную боль физической. Мир вокруг него окончательно потерял очертания. Оставив только один звук — настойчивый, тяжелый стук в дверь номера, который казался ударами грома в этой тишине его личного ада. — Джордж! Открывай, черт тебя дери, или я выбью эту дверь! Голос Макса. Живой. Реальный. Резкий. Это был якорь. Но Джордж был слишком далеко отсюда, чтобы за него ухватиться — Ну и зрелище, — ровно произнес Макс. Голос был сухим, без капли жалости, которая сейчас добила бы Джорджа окончательно. — Если ты хотел сорвать заголовки, мог просто подраться со мной на парковке. Было бы меньше уборки. Джордж дернулся, захлебываясь рваным вдохом. Он всё еще был там, в своей голове, но этот приземленный, почти скучающий голос Макса заставил его мозг зацепиться за реальность. — Уходи... — выдохнул Джордж, не открывая глаз. — Уходи, Макс. Тебе не стоит... видеть. — Чего я не видел? — Макс хмыкнул, и в этом звуке было больше поддержки, чем во всех утешениях мира. — Я видел, как люди разбивают машины в хлам. Ты сейчас — такая же машина. Двигатель сгорел, радиатор потек. Бывает со всеми. Он протянул руку и железной хваткой взял Джорджа за затылок, заставляя его голову опуститься ему на плечо. Силой. Не спрашивая разрешения. Да Рассел и не дал бы его сейчас. — Заткнись и дыши, Рассел. Твоя голова сейчас — это мусорное ведро, не слушай её. Слушай меня. Ты не умираешь, ты просто идиот, который забыл, что человеку нужен бензин, чтобы ехать. Джордж попытался отстраниться, но Макс только крепче сжал ладонь на его шее, удерживая на месте. Это не было нежностью в привычном смысле — это была фиксация, чтобы британец никуда не смог сбежать. — Я не уйду, — отрезал Макс. — Будем сидеть здесь на этом гребаном кафеле, пока ты не перестанешь трястись. А потом я вызову твоего физиотерапевта и скажу, что если он еще раз пропустит твой обед, я лично впечатаю его в стену пит-лейна. Понял? Джордж наконец всхлипнул — по-настоящему, тяжело. Его пальцы неуверенно зацепились за край куртки Макса. — Я не могу... я не знаю, как остановиться, мне страшно, я не хочу продолжать, — прошептал он в плечо Ферстаппена. — Узнаешь, — Макс наконец чуть смягчил хватку, просто позволяя Джорджу тяжело опираться на него. — Я не дам тебе исчезнуть только потому, что ты решил переиграть весы. Это тупо, Джордж. Даже для тебя. Джордж дышал рвано, уткнувшись лбом в жесткое плечо Макса. Запах чужого парфюма смешивался с едким запахом чистящих средств ванной комнаты, создавая странную, но реальную смесь. Реальность возвращалась — колючая, неуютная, полная стыда. — Можешь отпустить... — пробормотал Джордж, хотя на самом деле у него не было сил даже пошевелиться. — Я в порядке. Почти. — Ага, конечно, — Макс даже не шелохнулся. Его рука на затылке Джорджа ощущалась как тяжелый, теплый груз, не дающий сознанию снова уплыть в серый туман. — Ты «в порядке» так же, как болид после лобового столкновения. Сиди и не дергайся. Макс окинул взглядом ванную. Его глаза зацепились за весы в углу. Он смотрел на них пару секунд с таким выражением лица, будто это был опасный противник на трассе, а потом просто вытянул ногу и с глухим стуком оттолкнул их в сторону, к самой стене. — Это дерьмо я заберу с собой, когда буду уходить, — буднично сообщил он. Джордж вздрогнул, наконец поднимая голову. В его глазах, красных и опухших от слез, промелькнула искра привычного ужаса. — Нет, Макс, не смей... это... это для работы. Мне нужно следить за... — За чем? — Макс резко повернул голову, в упор глядя на Джорджа. В его глазах не было злости, только какая-то пугающая, холодная ясность. — За тем, как ты медленно превращаешься в прозрачное ничто? Слушай меня сюда, Джордж. Ты быстрый пилот. Ты чертовски хороший пилот. Но если ты сдохнешь от истощения в кокпите, Mercedes просто найдет другого парня, который влезет в твой комбинезон. И всё. Слова Макса били наотмашь, без анестезии. — Ты думаешь, это профессионализм? — продолжал Ферстаппен, игнорируя то, как Джордж съеживается под его взглядом. — Это слабость. Ты сдался этой херне в своей голове. А я не люблю проигрывать, Рассел. И я не дам тебе проиграть этой таблице калорий. Джордж открыл рот, чтобы что-то возразить — выдать очередную заготовленную фразу про стандарты и нагрузки, — но звук застрял в горле. Он посмотрел на свои руки — бледные, костлявые, с выступающими венами — и впервые за долгое время увидел их не как «эффективный инструмент», а как часть измученного, умирающего тела. — Я просто... я не знаю, как начать снова, — честно признался он, и этот шепот был тише шелеста шин. — Мне кажется, если я съем хоть что-то, я потеряю контроль. Совсем. Макс на мгновение замолчал. Он не был психологом, он не знал правильных слов про РПП и терапию. Но он знал одну вещь: когда машина не едет, ее нужно заправить. — Значит, контроль возьму я, — Макс поднялся на ноги, одним плавным движением, и протянул руку Джорджу. — Вставай. Кафель холодный, а у тебя и так жира не осталось, чтобы греться. Джордж неуверенно вложил свою ладонь в широкую ладонь Макса. Его шатнуло, и Ферстаппен тут же подхватил его под локоть, почти бесцеремонно удерживая в вертикальном положении. — Сейчас ты идешь в кровать. Я закажу нормальную еду. Не тот мусор, который ты называешь диетой, а то, на чем можно жить. И ты съешь столько, сколько сможешь. Под моим присмотром. — Макс, я не могу... — Можешь, — отрезал Макс, толкая его к выходу из ванной. — Потому что завтра утром я приду снова. И послезавтра. И если я увижу, что ты снова начал играть в «исчезающего мальчика», я расскажу всё Тото. И Хельмуту. И, клянусь, я сделаю так, что тебя не пустят в болид, пока ты не наберешь три килограмма. Джордж посмотрел на него с широко открытыми глазами. — Ты этого не сделаешь. Это... это разрушит мою карьеру. — Проверь меня, — Макс усмехнулся своей фирменной «хищной» улыбкой, в которой сейчас было больше заботы, чем во всех утешениях паддока. — Я чемпион мира, Джордж. Я умею добиваться своего, уж поверь. Джордж лежал на кровати, утопая в слишком мягких гостиничных подушках. После истерики и холода ванной его тело казалось ватным и совершенно чужим. Макс не ушел. Он стащил кроссовки, отбросил в сторону свою командную куртку и теперь сидел рядом, прислонившись спиной к изголовью, позволяя Джорджу использовать свое плечо как единственную надежную опору в мире. В комнате было тихо, только мерно гудел кондиционер. Макс медленно перебирал пальцами спутанные волосы Джорджа — осторожно, будто боялся, что тот рассыплется от слишком сильного нажатия. — Знаешь, Рассел, — тихо начал Макс, и его голос в этой темноте звучал совсем иначе: без привычного металла и вызова. — Ты всегда был для меня самым раздражающим парнем на решетке. Со всеми этими твоими презентациями, безупречными манерами и попытками контролировать даже то, как ложится тень от твоего болида. Джордж слабо улыбнулся, не открывая глаз. — Я знаю. Ты говорил мне это раз сто. — Так вот, — Макс проигнорировал колкость, продолжая медленно гладить его по виску. — Я всегда думал, что ты просто робот. Что тебя собрали на заводе мерседес, чтобы бесить меня. А потом я начал замечать, как ты смотришь на себя в отражениях. Как ты затягиваешь ремни в кокпите так, будто хочешь, чтобы они тебя раздавили. И мне стало страшно. Страшно за мою принцессу. Джордж вздрогнул. Услышать слово «страшно» от Макса Ферстаппена было всё равно что увидеть, как гаснут огни на старте. — Макс... — Нет, слушай, — Макс перехватил его ладонь, переплетая свои пальцы с его — слишком тонкими, почти прозрачными. Он поднес руку Джорджа к своим губам и коснулся костяшек коротким, невесомым поцелуем. — Я не умею в красивые слова, ты это знаешь. Но ты мне нужен. Не как соперник, не как тень на трассе. Ты нужен мне... весь. Со всем этим твоим хаосом, со всеми твоими ошибками и этим идиотским стремлением к совершенству. Макс повернулся к нему, и Джордж наконец открыл глаза. В полумраке взгляд Макса был непривычно мягким, почти умоляющим. — Я люблю тебя не за то, что ты «идеальный». Я люблю тебя, потому что ты — это ты. И мне плевать на цифры на твоих весах. Мне плевать на то, сколько граммов ты съел сегодня. Я просто хочу, чтобы когда я оборачивался на подиуме или на брифинге, я видел твои глаза, а не эту пустую оболочку, которая существует последние пару месяцев. Даже не живет.. Он притянулся ближе, прижимаясь своим лбом к лбу Джорджа. — Ты — мой самый сложный обгон, Джордж. И я не собираюсь тебя терять. Понимаешь? Мы выберемся из этого. Я буду сидеть с тобой столько, сколько потребуется. Я буду кормить тебя с ложечки, если придется. Я просто... я просто не смогу без тебя. Джордж почувствовал, как внутри что-то, долгое время бывшее сжатым в тугой узел, наконец начало отпускать. Это не был контроль. Это было принятие. Настоящее, безжалостно честное и бесконечно нежное. — Я тоже... — выдохнул Джордж, и его голос сорвался. — Я тоже тебя люблю, Макс. Прости меня. — Не за что прощать, — Макс осторожно обнял его, притягивая к себе и укрывая одеялом, создавая их собственный маленький мир, где не было места диетам и графикам. — Просто спи. Я никуда не уйду. Я обещаю. Джордж чувствовал себя так, словно его долгое время держали под водой, а теперь наконец позволили вынырнуть. Но воздух был слишком непривычным, слишком плотным. Он уткнулся носом в изгиб шеи Макса, вдыхая его запах — смесь дорогого парфюма, отельного мыла и чего-то неуловимо «ферстаппеновского», что всегда ассоциировалось у Джорджа с триумфом и абсолютной уверенностью. Макс не шевелился. Он превратился в живой щит, отгораживающий Джорджа от зеркала в ванной, от весов, от голосов в голове, которые всё еще пытались шептать, что это тепло — незаслуженное. — Перестань, — вдруг тихо сказал Макс, словно прочитав его мысли. Его ладонь, всё еще лежащая на затылке Джорджа, чуть сжала пальцы, притягивая ближе. — Перестань вычислять, сколько секунд этой близости ты «заработал». Просто будь здесь. Джордж судорожно выдохнул, позволяя своим костлявым плечам наконец расслабиться. — Как ты это делаешь? — прошептал он в футболку Макса. — Как ты понимаешь, о чем я думаю? — Потому что ты предсказуем в своей попытке быть святым, Джорджи, — Макс усмехнулся, но на этот раз в его голосе не было издевки. Только бесконечная, тихая усталость человека, который долго наблюдал за тем, как дорогой ему человек медленно себя убивает. — Ты думаешь, что если ты не идеален, то ты не нужен. А я смотрю на тебя и вижу парня, который боится собственной тени, но при этом умудряется пилотировать болид на пределе. Это... — Макс запнулся, подбирая слово, которое обычно не входило в его лексикон. — Это чертовски смело. И чертовски глупо. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Джорджу в глаза. Его пальцы бережно очертили острый край скулы Рассела. Макс смотрел на него с такой концентрацией, с какой он обычно вглядывается в апекс поворота — с абсолютной преданностью моменту. — Ты спросил, как я тебя люблю? — Макс едва заметно улыбнулся, и эта улыбка предназначалась только для этого полумрака. — Я люблю тебя так, что готов ненавидеть все эти кубки и подиумы, если они заставляют тебя исчезать. Ты для меня — не мерседес номер шестьдесят три. Ты — тот парень, который читает мне лекции о правильном хранении шин, когда я просто хочу спать. Ты — тот, кто злится, когда я забираю твой протеиновый батончик. Ты — живой. И я сделаю всё, чтобы ты оставался таким. Джордж почувствовал, как к горлу снова подкатывает комок, но на этот раз это были не слезы боли, а слезы облегчения. Он потянулся вперед, касаясь своими губами губ Макса — осторожно, почти невесомо. Макс ответил сразу, но не с привычным напором, а с какой-то сокрушительной бережностью. Его губы были теплыми, мягкими, и в этом поцелуе было больше обещаний, чем в любом контракте. — Я буду рядом, — прошептал Макс прямо в его губы, когда они отстранились. — Каждое утро. Каждую гонку. Я буду тем парнем, который заставит тебя съесть этот чертов завтрак, даже если ты будешь меня проклинать. Я вынесу твою злость, твой стыд, твой страх. Но я не вынесу твоего отсутствия. Макс потянул одеяло выше, укутывая Джорджа до самого подбородка, создавая плотный, теплый кокон. Он обнял его со спины, притягивая к себе, так что Джордж чувствовал каждое движение его грудной клетки. — Спи, — скомандовал Макс, закрывая глаза. — Завтра мы начнем заново. Не как профессионалы. Как люди. И я обещаю... — он прижался губами к затылку Джорджа, — я обещаю, что это будет стоить того. В этой тишине, защищенный руками самого сильного человека, которого он знал, Джордж Рассел впервые за много месяцев уснул, не высчитывая калории в завтрашнем дне. Он просто спал, зная, что его держат. И этого было достаточно.