Мир, глазами Поттер

Северус стоит в дверях, и атмосфера вокруг него становится густой, как чернильная ночь. Он — квинтэссенция тьмы, злой, раздражённый, готовый испепелить всё живое одним лишь взглядом. Воздух в спальне будто тяжелеет от его присутствия. Он изучает меня так, словно пытается прожечь дыру, и любой другой на моём месте уже давно драпанул бы из комнаты, сверкая пятками. Но я? Я лишь лениво машу рукой и снова зарываюсь в книгу. Хочется ему давить своей мрачностью? Да пожалуйста, не жалко. Я с каждой неделей становлюсь всё более покладистой, почти индифферентной. Пусть себе злодействует потихоньку. Он делает шаг. Тягучий, медленный, словно патока. Даже не шагает, а скользит — ну чистой воды змея, выползшая из своих сырых подземелий. Пару мгновений — и этот тёмный властелин уже возвышается прямо надо мной, заслоняя свет. Похоже, денёк в лаборатории выдался знатный, раз он так расстроен. Хотя «расстроен» — сложноприменимый термин в отношении него. — Ты что, весь день провела в кровати? — спрашивает тихим, вкрадчивым голосом. У меня даже мурашки не бегают — отбегались уже, видимо. — Тебе нужно было выпить зелье и хотя бы немного прогуляться. — Допустим, правда на твоей стороне, но что мы вообще знаем о правде? — усмехаюсь я. — В курсе, что она чертовски относительна? Вижу, как его ноздри трепещут. Он явно сдерживается, чтобы не выдать какую-нибудь колкость. Мне, по правде говоря, не особо нравится его злить, но иногда — чёрт возьми — очень нравится. Такая уж я нелогичная женщина. Добро пожаловать, Северус, поздравляю с приобретением, желаю удачи. — Гардения, — он уже почти шипит, но пусть скажет спасибо, что у меня сегодня нет настроения для полноценного скандала. Подобные события, по-хорошему, нужно согласовывать заранее, вписывать в график, а лучше — заблаговременно уведомлять в расписании. Мне бесконечно лениво ругаться. — Слушай, — перебиваю его, чувствуя, как к щекам приливает жар, но даже не пытаюсь спрятать лицо. Вскидываю на него зелёные глаза и смотрю прямо, без прикрас. — А хочешь... потрогать? — Что? — Он каменеет, застывая в картинной позе — вот где берут своё начало легенды о живых горгульях. — Меня, — смеюсь, а он теряется, не зная, как реагировать на такое предложение. До этого момента все его касания были скупыми и выверенными: рука на плече, лёгкий жест, указывающий направление, поддержку или присутствие. Без подтекста. С самого нашего возвращения из Турции он не смел коснуться меня как женщину. Видно, решил, что не имеет права. Возможно, его терзает желание, но пока я вынашиваю ребёнка — плод той единственной ночи, когда он был пьян, а я под влиянием зелий и чар, — он боится меня сломать, испугать, обидеть. Респект ему, конечно, и уважение, но зачем тогда было приглашать к себе? Я же пригрелась, привыкла, сомлела, и теперь мне отчаянно хочется простого человеческого его самого — целиком и до последнего вдоха. Ну а если, на деле, мне его взгляды лишь мерещатся, то тоже ничего страшного, пока он холост и другой женщины в округе не видно, пусть даёт мне человеческого тепла. Тварь я дрожащая или мать его ребёнка? Мне может это нужно для поднятие дофаминовой системы на нужный уровень. — Ну так что, потрогаешь живот? — решаю сжалиться над этим бедным великим магом. По его лицу пробегает то ли тень, то ли судорога. — Можно? — переспрашивает он, и голос его почему-то хриплый. Вместо ответа я подаюсь вперёд, принимая сидячее положение, и глубоко утопаю в обилии подушек. Демонстративно откидываю одеяло в сторону, открывая свой живот — уже очень большой, едва скрываемый лишь тонким хлопком полупрозрачной сорочки. Ткань молочного оттенка больше интригует, чем скрывает, превращая ожидание в нечто почти осязаемое. — Давай, пусть все твои тревоги унесут в Запретный лес единороги, — я мягко хлопаю себя по животу ладонью, мол, мужчина, ваши руки должны быть здесь. И мысли, если честно, тоже. Северус нервно усмехается и присаживается на самый край кровати. Его взгляд, привыкший изучать мир как учебное пособие, долго скользит по моему телу. Но, словно по волшебству, тяжёлая, ядовитая аура вокруг него начинает светлеть, смещаясь к чему-то нейтральному. Он медленно опускает руку на живот. Его ладонь тяжёлая, горячая и на удивление расслабленная — точь-в-точь как в ту памятную ночь. Меня бросает в жар. Снейп выдыхает, и кажется, что он наконец-то сдаётся, позволяя себе просто быть. Как же приятно ловить перемены на его лице в тот момент, когда он впервые чувствует толчок маленького существа изнутри. Он поднимает на меня неверящий взгляд, полный оглушительного изумления, и я тихонько смеюсь. — Он шевелится, — произносит он шёпотом, так доверительно, словно делится величайшей тайной во вселенной. — Ага, — киваю, не в силах перестать улыбаться. — Ты, кстати, любишь танцы? — Танцы? — переспрашивает он бездумно, опуская вторую руку и принимаясь бережно оглаживать мой живот. — Ну да. Не знаю, в кого пошёл этот маленький любитель ритуальных плясок, но явно не в меня. Мне кажется, он уже отбил мне внутри всё, что только можно, исполняя что-то вроде зумбы. Я жалуюсь? Похоже на то. И тут Северус смеётся. Я замираю, забыв, как дышать. Впервые в жизни я слышу его настоящий смех — не ядовитую насмешку, не сухой смешок, а искренний, живой звук. Это кажется чем-то настолько ценным и редким, будто мне позволили взглянуть на самую сокровенную часть его души, до которой не добирался никто и никогда. — Что? — Спрашивает он вроде обычно, но я то вижу, что он смущён. Дела-а. Ну, не буду акцентировать на этом внимание, фыркаю в ответ. — Что, не получилось поругаться? — Больно надо было, — тут же отрицает он, продолжая гладить живот. *** Камера в аврорате подозрительно стерильна: сухая, чистая, едва ли не уютная. От этого комфорта внутри всё переворачивается, потому что я знаю, что это лишь декорация, а не финал. Мой бывший друг и его мать... Они перешли черту, они стали причиной гибели людей. Моя история могла закончиться куда хуже, они могли тронуть Гермиону... И всё же, Мордред их побери, зачем? Мне их бесконечно жаль. Азкабан — это не тюрьма, это узаконенная пытка, клеймо, сжирающее душу. Я помню его по стажировке, помню этот холод, от которого стынет кровь. — Что, пришла позлорадствовать? — голос Молли Уизли звучит устало, лишённый привычной остроты и эмоций. Их камеры рядом. Я молчу, не в силах объяснить даже самой себе, какая сила притащила меня сюда. Женщина, которая когда-то была мне почти матерью, бросает взгляд на мой округлившийся живот, тяжёло вздыхает и снова отворачивается к холодной стене. — Прости, Гардения, — бросает она почти шёпотом. Мы обе знаем: отмотай время назад, она поступила бы так же, до последнего защищая своего непутевого сына. В этом есть какая-то уродливая, извращённая преданность, которая меня даже восхищает. Злиться не получается — пустота внутри не даёт разгореться гневу. — Мне жаль, что история так сложилась, — шепчу я. И это чистая правда. — Гардения... — голос Рона срывается на хрип. Он сидит на полу, сгорбившись, и в его взгляде, когда он поднимает голову, читается такой надлом, от которого перехватывает дыхание. Мы молчим. Слова кажутся дешёвыми побрякушками, неуместными в этой тишине. Он прекрасно осознаёт, что поставил на кон не только собственную жизнь, но и будущее своей семьи ради пригоршни золота. Стоило ли оно того? Теперь, глядя в его пустые глаза, я знаю, что он понимает — нет. Но время неумолимо: фатальность ситуации давит на плечи бетонной плитой. — Я знаю, Рон, — отвечаю с мягкой, почти утешающей улыбкой, чувствуя, как по щеке катится предательская слезинка. Он кивает. Мы понимаем друг друга без лишнего шума. Да, он подлец, предатель, разрушивший нашу дружбу и собственный брак. Но чёрт возьми, злиться уже нет сил. — Довольна? — Северус цедит это сквозь зубы, едва я выхожу из подземного блока, но, заметив моё лицо, мгновенно стихает. Его черты смягчаются. — Тебе не нужно было сюда приходить... Я лишь качаю головой, отмахиваясь от слов. В кабинете Кингсли атмосфера тяжёлая. Он мой спаситель, человек, который когда-то приказал мне бежать. — Кингсли, неужели ничего нельзя сделать?.. — вопрос звучит почти неприлично, но он видит мои глаза и понимает всё без слов. — Ты про них? Про тех, кого ждёт Азкабан? — он тяжело вздыхает. — Гардения, общественность на пороге безумия. Они обожают тебя, они готовы на всё ради твоего спокойствия, но именно поэтому они не простят снисхождения. — Скорее уж народ потребует прилюдной казни и права лично закидать их камнями, — вставляет Люциус, идеально выбритый и до тошноты весёлый, будто мы обсуждаем погоду, а не вердикт для живых людей. Я одариваю Люциуса хмурым взглядом. Как бы мне ни претила его вальяжная манера, он чертовски прав. Мои статьи стали мостиком к простым людям, и они ответили мне такой искренней преданностью, что это пугает. Если я завтра объявлю, что нам нужна новая война, и мы должны переплыть Ла-Манш, чтобы взять силой ту же Францию — они пойдут за мной без тени сомнения. — Я решу проблему с общественным мнением, — заявляю, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, без дрожи. — О, может быть, вам стоит сменить перо, Гардения? — Люциус едва заметно склоняет голову, в глазах пляшут холодные искры. — Перейдёте в Пророк? Место Риты Скитер ваше, вы всё равно уже сбросили её с пьедестала. — Люциус, — Северус перехватывает его взгляд коротким, тяжёлым предупреждением. Малфой лишь картинно вскидывает руки в жесте мнимого примирения, но я кожей чувствую — он совсем не шутит. — Гардения, ты уверена? — Кингсли смотрит на меня с искренней тревогой. — Они ведь заслужили наказание. — Я знаю, — киваю я. — Но дело не в них, а в понимании. Главное — чтобы люди осознали меру их преступления. И они уже осознали. Но Азкабан... какой в нём смысл? Зачем нам эта яма для сжигания человеческих остатков? Вон, там Долохов гниёт, и кому от этого стало легче? Люциус вдруг смеётся — коротко и сухо. — О, вы добрались до наших бывших «товарищей», как трогательно. Мне почти жаль их. Вы такая пугающе заботливая. — Его лицо мгновенно меняется, становится жёстким, как гранит. — Вы хоть осознаёте, что именно Антонин Долохов творил во время службы? Это не мы с Северусом, Гардения. Это по-настоящему страшный человек, лишённый всего человеческого. — Вот и отлично, — отрезаю я, не отступая. — Пусть кошмарит преступников в Лютном. Разработайте магическую клятву, такую, чтобы ни одна крыса не нашла лазейку. Повесьте на них следящие чары и пустите по следу всякой шушеры — от мелких воришек до крупных дельцов. Пусть приносят пользу, раз уж не могут искупить вину бездействием. — Северус, я бы умилился её безграничному милосердию, — Люциус обращается прямо к другу, картинно закатывая глаза, — но, клянусь, такими темпами мы скоро начнём писать биографию Тёмного Лорда, оправдывая его детскими травмами. О-о-о. Я выдыхаю это короткое восклицание вслух, и в кабинете воцаряется звенящая тишина. Вы бы видели их лица. А что такого? Мысль-то здравая. У Тома действительно было кошмарное детство, а влияние любовного зелья Меропы на его психику — разве это не прекрасный урок для всех, кто хоть раз задумывался о приворотах? Если я напишу об этом честно, другим точно неповадно будет. На их лицах застывает смесь ужаса и недоумения. — Северус, держи её в руках, умоляю, — стонет Люциус, пока Кингсли задумчиво трёт подбородок. Когда Кингсли был моим непосредственным начальником в Аврорате, он успел набраться терпения к моим самым безумным озарениям. Он был настоящим монолитом: стойкий, мудрый, всегда сохраняющий невозмутимость, при этом обладающий редким даром гибко подстраиваться под любые перемены. Глава Аврората, который умел быть одновременно твёрдым и рациональным. — А что, если подумать? — веско роняет он. — В Аврорате вечно не хватает людей. А смертность... ну, это часть профессии. И если уж кто-то должен рискнуть собой, то пусть лучше это будут преступники. Их, по крайней мере, не жалко. — И ты, Брут? — Люциус театрально возводит руки к потолку. — Это же колоссальный опыт! — я наступаю, не давая им опомниться. — Работа с преступниками изнутри поможет нам выучить их повадки, их методы и хитрости. Пусть они гоняют студентов, пусть делятся опытом — так мы превратим наш Аврорат в элитное подразделение. Кингсли задумывается, в его глазах вспыхивает профессиональный азарт. — Слушай... а ведь это правда. Вот хорошие же идеи! Люциус тяжело опускается в кресло. — Всё в моей жизни прекрасно, — театрально вздыхает Малфой, обращаясь к Северусу, — кроме твоей жены. Северус едва заметно усмехается, глядя на меня. Я открываю рот, чтобы ответить, но Люциус перебивает. — Тихо, женщина! Ни слова больше! Ты уже наговорила на годовой план работы. Лучше иди и пиши статью — да так, чтобы народ не решился на линчевание, а проникся твоей «вселенской мудростью». Я знаю, что делать. Линчевание? Да нет, я напишу всё как есть. Я напишу правду. Честную, до боли откровенную правду. Люди любят меня за то, что я не вру, за то, что доверяю им самое сокровенное. И в этот раз они мне тоже поверят. *** Перо привычно выводит строки, оставляя на пергаменте жирные чернильные следы. Статья об освобождении азкабанцев и новой системе «искупления» легла на стол общественности неожиданно гладко. Конечно, были споры, яростные вопли в «Пророке» и гневные письма, но стоило мне выложить всё как есть — обнажить свои страхи, сомнения, само неприятие Азкабана как института пыток, — как градус накала спал. Люди ценят честность, даже когда она граничит с безумием. А меня ещё и любят. Злодеи должны платить, но пусть их плата превращается в пользу, а не в гниение в сырых темницах. Долохов, Кэрроу, Руквуд... Сейчас они буквально светятся от азарта, наводя порядок в Лютном, бегая за такими же подонками по всей стране. Долохова вот даже скоро отправят в кругосветное турне в погоню за одним серийником, который убивает в каждой стране трёх ведьм и отправляется дальше. Магическая конфедерация магов оценила нашу идею и теперь за такими опаснейшими магами охотятся не менее опасные хищники. Преступность поползла вниз с умопомрачительной скоростью, а бывшие тираны даже просили аудиенции, чтобы поблагодарить меня. И я видела в их глазах не фанатизм, а нечто человеческое. Я больше не делю мир на ослепительно белое и угольно–чёрное. Они — воины, не нашедшие себе места в мирном времени, запутавшиеся мальчишки, когда-то пошедшие за сильным лидером с иллюзией перемен. Ошибочно, кроваво, нелепо, но... они люди. Теперь передо мной почти чистый лист и заголовок: «Мир, глазами Поттер: Британия». Но мысли предательски далеки от политики. Всё моё существо занято ожиданием — скоро приедет Гермиона, а внутри меня, кажется, вовсю тренируется будущий чемпион по чечётки. Ритм жизни подчинён не чернилам, а биению этого маленького сердца. Сзади слышатся знакомые, почти бесшумные шаги. Кресло мягко разворачивается, и я замираю, так и сжимая в пальцах перо. Северус. Его взгляд тяжёлый, проникающий прямо под ребра, но сейчас в нём нет той привычной колкости. Он медленно опускается на колени, оказываясь прямо у моих ног. Сидеть красиво, когда твой живот напоминает пару тяжёлых арбузов, — задача невозможная, и я невольно смущаюсь, чувствуя себя уязвимой под этим пристальным вниманием. — Можно? — шепчет он, и я едва заметно киваю, у меня перехватывает дыхание. Его ладони ложатся на мой живот — горячие, властные, но на удивление нежные. Пальцы ног поджимаются от нахлынувшего удовольствия, закусываю губу, чтобы не застонать в голос. Это не возбуждение, в этом нет сексуальности, но это очень приятно и я плавлюсь под его руками. Все статьи, все проблемы Британии отступают, оставляя место только этой тишине, где есть лишь мы трое. Он подаётся вперёд, и его губы на секунду касаются ткани сорочки, а затем он прижимается щекой к моей коже, прислушиваясь. Я чувствую каждый вдох, каждый выдох — он впитывает мой запах и мурашки густой волной бегут по предплечьям, а в груди разливается тягучий, золотистый покой. — Ты уже думала над именем? — его голос вибрирует где-то совсем близко, почти внутри. Я отрицательно качаю головой, чувствуя, как копна его чёрных волос щекочет кожу сквозь тонкую ткань. — Я даже не уверена, кто там, — мягко признаюсь, глядя на его склонённую голову. — А ты знаешь, что общественность уже давно окрестила нас супругами? — Северус спрашивает это так тихо, что вопрос кажется частью тишины спальни. — Ага, спасибо твоему закадычному дружку, — хмыкаю, чувствуя, как внутри ворочается наш «малыш-зумбист». Люциус не упускал случая ввернуть в какой-нибудь статье или светской беседе, что я — жена Снейпа, а он — мой муж. Кто бы посмел в этом сомневаться? — Так может, узаконим это положение? — Его голос звучит настолько обыденно, будто он спрашивает, не хочу ли я чаю или кусочек пирога. — Ты вообще в курсе, что женщины обычно мечтают о красивом предложении? — Смотрю на него с лёгкой издёвкой, но без злости. Он поднимает голову от моего живота, и в его чёрных глазах пляшут опасные, искрящиеся насмешки. — А ты в курсе, что красивому предложению обычно предшествуют красивые ухаживания? Ну, скажем, не такие, когда юная леди вваливается в дом к пьяному бывшему профессору и набрасывается на него, едва ли не кулаками требуя лишить её девственности. — Я не требовала! — чувствую, как жар приливает к лицу, окрашивая щёки в цвет спелой вишни. Он тихо смеётся, и от этого звука по телу бегут мурашки. — Что, память стёрлась? — издевательски тянет он. — Между отчаянными попытками буквально проглотить мой язык целиком, ты отчётливо, почти в бреду, повторяла: «Вы должны меня трахнуть, вам ясно, сэр?» Я в ужасе закрываю лицо ладонями, прячась от собственного стыда. Мерлин великий, неужели это правда? — Ну что, — Северус поглаживает мой живот, — как тебе такое начало наших отношений? — Э-э-м... — я пытаюсь что-то промычать, но в голове — пустота, сплошной розовый туман. — Так ты станешь моей женой? — он снова становится серьёзным, его ладони замирают, а взгляд пронзает насквозь. — Ты уверен? — я смотрю на него с сомнением. — Ведь это совсем другой уровень. Можно ведь просто остаться родителями, просто делить ответственность за ребёнка... Зачем усложнять? — Серьёзно? — Северус перебивает меня, подаваясь чуть ближе. — Пытаешься напугать меня ответственностью, Гардения? — Он смотрит на мои горящие щеки и растерянный взгляд, и в его голосе проскальзывает что-то властное, но невероятно притягательное. — Просто скажи «да». Тебе ведь комфортно со мной жить. А если ты согласна, я обещаю: ничего не поменяется, я стану для тебя хорошим мужем. Я вздыхаю — глубоко, с облегчением, которое долго копилось внутри. — Да. *** Комната залита мягким, жемчужным светом раннего утра, но в воздухе между мной и Северусом искрит недовольство. Я только час как разрешилась от бремени, и мы оба пребываем в состоянии ошеломления. Вокруг нас столпились близкие: Гермиона, которая пришла, к всеобщему шоку, не с профессором, а под руку с Блейзом Забини — на их пальцах поблёскивают обручальные кольца; блистательный Люциус Малфой в компании такой же сияющей Нарциссы; слегка смущённый Кингсли и беременная Луна, которую поддерживает муж и отец, Ксенофилиус Лавгуд. Последнему, как выяснилось, принадлежит пост Главы Отдела Тайн. Вот такие дела. — Ты что, не знала? — голос Северуса полон подозрительности. — Как ты могла не знать? — Я что, обладаю рентгеновским зрением, чтобы видеть сквозь ткани? — ворчу я, чувствуя, как внутри закипает ответное раздражение. — А что, обычная минутная диагностика вдруг стала запрещённым заклинанием во всём магическом мире? — Ты что, скандала хочешь прямо сейчас? — спрашиваю с вызовом. Он тут же сдувается, как проколотый мяч, только глазами поблёскивает — сухими, тёмными, как обсидиан. — Конечно нет. Просто... — он замолкает, не находя слов. Надо радоваться, но этот хаос в планах... — Да знаю я, — машу рукой, — сама терпеть не могу сюрпризы. Мы наконец-то синхронизируемся. Мы злимся не на детей, а на то, что это оказалось «сюрпризом». К тому, что родится мальчик или девочка и до последнего мы не будем знать кто, я готовила себя все тринадцать месяцев. Да, моя беременность даже по магическим меркам была слишком долгой. Но вот к тому, что родится и девочка, и мальчик, мы готовы не были. — Ну что ж, вас можно поздравить! — Кингсли добродушно усмехается и первым заглядывает в колыбели, где сопят два сморщенных, красных и, честно говоря, пока не самых симпатичных существа. — Если вам так тяжело, можете одного нам отдать, — шутливо предлагает Нарцисса, но Люциус в ужасе начинает отмахиваться. — Ну уж нет! Если их мать — Гардения Поттер, упаси меня Мерлин от частого общения с этими отпрысками, — честно признаётся он. — Люциус, — Северус произносит это предостерегающе. — А что? Если они унаследуют её характер, ты как выживать собираешься? Она же завалила нас всех работой по самые... не балуй! С её возвращением в общественную жизнь я скоро пропишусь в Министерстве! — Тише, милый, тише, — Нарцисса гладит его по плечу, с трудом сдерживая смешок. — Ой, какие хорошенькие, — умиляется Гермиона, осторожно отодвигая край покрывала. — Серьезно, подруга? — скептически спрашиваю я. — Они же пока больше на ночных кошмариков похожи. Блейз широко улыбается, обнажая зубы. — Профессор, поздравляю, отличная команда, — он пожимает руку Северусу, и тот довольно хмыкает. — Ох, Гардения, мистер Снейп, мы так счастливы за вас! — Луна светло улыбается и нежно гладит свой собственный живот. Я закрываю глаза, чувствуя, как наваливается приятная, тягучая усталость. Я счастлива. Впереди хаос, бессонные ночи и весёлые годы, но я знаю — мы справимся. — Как решили назвать? — уточняет Ксенофилиус. Северус переводит взгляд на меня, ожидая вердикта. Авантюристку во мне снова пробило на подвиги. — Мальчика — Джеймс, а девочку — Клава, — говорю я с предельно серьезным лицом и самой невинной улыбкой. Люциус, как раз пригубивший вина, выплеснул содержимое бокала яркими брызгами прямо на лицо и одежду моего мужа. Немая сцена. Северус замирает, его лицо темнеет. И тут я срываюсь — начинаю хохотать так, что наворачиваются слёзы. — Гардения! — шипит Снейп, пока Люциус судорожно пытается оправдаться и обижено стреляет в меня глазами. Остальные давятся смехом, боясь издать хотя бы звук. — Я не могла... не могла этого не сделать, — я утираю слёзы, сотрясаясь от хохота. — Ладно, ладно! Может, Цецилия и Сайлас? — После первого варианта я согласен на что угодно, — выносит вердикт отец семейства, всё еще хмуро разглядывая мокрые пятна на одежде. Он смотрит на меня с укором, а мне всё равно. Пусть смотрит. Я сегодня мать двоих детей, и я чертовски хороша.