Монстры в Babybus

Утро встретило Андайн серым, холодным светом, пробивающимся сквозь неплотно задёрнутые шторы. За окном ещё не рассвело по-настоящему, но в городе уже начиналась жизнь: где-то сигналили машины, где-то лаяли собаки, где-то хлопала дверь подъезда. Она лежала в кровати, смотрела в потолок и чувствовала, как внутри разливается то самое утреннее спокойствие, которое бывает только после хорошего сна. Кошмары отступили, таблетки Антел больше не действовали, и жизнь постепенно входила в новое, мирное русло. Она встала, натянула джинсы, чёрную майку, накинула куртку — ту самую, в которой ходила на задержание. Форму она надевала только на совещания или когда нужно было произвести впечатление. Для неё, оперативника уголовного розыска, форма была не обязательна. Главное — пистолет, удостоверение и острый глаз. Она вышла из дома, села в машину — чёрную, незаметную, без мигалок. Завела двигатель, выехала на дорогу. Город просыпался, и она любила это время — когда улицы ещё не заполнены толпами, когда можно ехать спокойно, никуда не спеша, и думать о своём. «Наконец-то, — подумала она, — новая жизнь. Никакой стражи. Никаких доспехов. Только работа. Только порядок. Только МВД». Она припарковалась у здания УМВД, зашла внутрь. В коридорах уже было шумно, кто-то бежал с папками, кто-то разговаривал по телефону, кто-то спорил. Дежурный сержант кивнул ей — она кивнула в ответ. В кабинете она села за стол, включила чайник. Пока вода грелась, достала папку с делом кошки, полистала. Ничего нового. Показания даны, конфета на экспертизе, адвокат подключён. Теперь оставалось ждать. Чайник закипел. Она заварила чай — чёрный, крепкий, с бергамотом. Налила в кружку. Сделала глоток. — Как же хорошо, — сказала она вслух. В дверь постучали. — Войдите, — сказала Андайн. Вошел Ондин. В руках он держал лист бумаги — результаты экспертизы от Альфис. — Свежие данные, — сказал он, садясь напротив. Они стали читать вместе. Водили пальцами по строчкам, иногда останавливаясь, чтобы обменяться мнениями. — Итак, — сказал Ондин, — конфета содержит психотропное вещество, но в микродозах. Похоже, это не для усыпления, а для... чего-то другого. — Для чего? — спросила Андайн. — Альфис пишет, что это вещество действует на эмоциональную сферу. Снижает волю, вызывает доверие. То есть, ребёнок съел бы конфету, стал послушным и не сопротивлялся бы, когда его уводят. — Значит, это подготовка к похищению, — сказала Андайн. — Да. — А фенек и барсук? — Пока не понятно. Но Альфис нашла микрочастицы меха на конфете. Принадлежат разным видам. Один — фенек. Вторая — кошка. Та самая, которую ты поймала. А третья — не барсук, а, по данным экспертизы, хорёк. — Хорёк? — переспросила Андайн. — Редкий вид в нашем городе. — Редкий, — сказал Ондин. — Но не единственный. Мы найдём. В дверь снова постучали. — Войдите. На пороге появился Папирус, но не один. За ним стояли трое. Шериф Лабрадор, Доби и Папийон. Все в своей обычной форме полиции BabyBus — синей, со значками, без погон, без нашивок. Они выглядели непривычно на фоне новых мундиров сотрудников УМВД, которые сновали по коридору. — Чего вам? — спросил Папирус, проходя мимо них с документами в руках. — Нам надо поговорить, — сказал Шериф. — С кем? — спросил Папирус, останавливаясь. — С тобой. С Андайн. С Ондином. Со всеми. — Заходите, — сказала Андайн. Они вошли. Доби стоял у двери, опустив голову, и мял в руках фуражку. Папийон держалась прямо, но её большие уши были опущены. Шериф сел на стул, положил руки на колени. — Доби хочет извиниться, — сказал Шериф. — За что? — спросила Андайн, поднимая бровь. Доби шагнул вперёд. — За то, что устроился в ППС, зная, что не имею права. За то, что подставил Папируса. За то, что обманул систему. Мне жаль. Я не подумал о последствиях. — Извинения приняты, — сказала Андайн. — Но впредь... — Я буду работать только в полиции BabyBus, — сказал Доби. — И не буду лезть в ваши дела. — Хорошо, — сказала Андайн. Она хотела добавить что-то ещё, но в этот момент зазвонил телефон. Она взглянула на экран — звонила невестка. Жена старшего брата Шерифа. Мать Додо. Та самая женщина, которая уже несколько лет была частью их большой, разросшейся семьи. — Алло? — сказала Андайн. — Это... это ужасно, — голос в трубке дрожал, срывался. — Додо... Додо вчера... его изнасиловали. Сексуальными действиями. Я... я не знаю, что делать. Ты же полицейский. Ты же можешь... — Ч-что? — переспросила Андайн. Телефон выпал из её рук и ударился об пол. — Что такое? — спросил Ондин, наклоняясь. Андайн подняла трубку, медленно, будто в замедленной съёмке. Посмотрела на Шерифа, на Доби, на Папийон, на Папируса. На Ондина. Она сказала. Она сказала это. Вслух. Эти слова, от которых стынет кровь. Эти слова, которые нельзя произносить, но которые нужно произнести, чтобы начать действовать. Тишина в кабинете стала плотной, как вода на глубине. Ондин поперхнулся воздухом. Его лицо стало белым, а руки, лежавшие на столе, задрожали. — ЧТО, БЛЯТЬ?! — заорал он, вскакивая. — ЧТО ТЫ СКАЗАЛА?! — ЧЕГО? — Папирус выронил папку, и она упала на пол, рассыпав листы. — ЧЕГО-О? Альфис, которая вошла в этот момент с очередной порцией анализов, услышала последние слова. Она замерла на пороге, пошатнулась, ухватилась за косяк. — Не может быть, — прошептала она. — Это же ребёнок. — Это вы, — сказала Андайн, глядя на Шерифа. — Вы — его семья. Что вы намерены делать? Шериф сидел, не двигаясь. Его лицо было каменным, но в глазах застыла такая боль, что Андайн невольно отвела взгляд. — Найти, — сказал он. — Найти того, кто это сделал. И убить. — Нет, — сказал Ондин, беря себя в руки. — Не убить. Арестовать. Посадить. На всю жизнь. — Это не ваше дело, — сказал Шериф, вставая. — Это моё дело. Семейное. — Это дело полиции, — сказала Андайн. — Нашей полиции. МВД. Она встала, взяла телефон. — Сейчас я вызову следственно-оперативную группу. Осмотрим место преступления. Опросим свидетелей. Найдём биологические следы. ДНК. — А если не найдёте? — спросил Доби. — Найдём, — сказала Андайн. — Обязательно. — А если не найдёте? — Тогда будем искать дальше. Она набрала номер. В кабинете было тихо. Все смотрели на неё. На единственного человека, который знал, что делать. Который не мог позволить себе панику. — Дежурный? — сказала Андайн. — Нужна следственно-оперативная группа. Адрес сейчас скину. Преступление... — она запнулась. — Преступление против половой неприкосновенности несовершеннолетнего. Потерпевшему семь лет. Она положила трубку. — Выезжаем. Она вышла. Остальные — за ней. Начиналось новое дело. Самое страшное в её карьере. И она знала — она должна его раскрыть. Любой ценой. Альфис вышла из кабинета, сжимая в руках пластиковый пакет с вещами Додо. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но она старалась держаться. В коридоре она встретила Ондина, который нёс какие-то документы. — Ты куда? — спросил он. — В лабораторию, — ответила Альфис. — Нужно проверить вещи. Ондин кивнул, ничего не спросил. Он знал, что сейчас не время для лишних слов. В лаборатории было тихо. Альфис включила свет, села за стол. Достала из пакета штаны Додо — маленькие, синие, с кармашками. И кофту — серую, с капюшоном, ту, в которой он ходил в школу в тот день. Она разложила их на столе, надела перчатки, взяла лупу. — Начнём, — сказала она. Она осматривала каждую нитку, каждый миллиметр ткани. Сначала ничего не было. Только пыль, только ворсинки, только обычные пятна — от сока, от еды, от грязи. Но потом, на штанине, в районе паха, она увидела что-то. Белое. Засохшее. Она наклонилась, поднесла лупу ближе. — Что это? — прошептала она. Она взяла пробу, покапала реактивом. Жидкость изменила цвет. Альфис замерла. Она знала, что это значит. Она знала, но не хотела верить. — Сперма, — сказала она вслух. Слёзы потекли по её щекам. Она не вытирала их, не пыталась сдержать. Она просто сидела и смотрела на пятно, которое разрушило детство маленького мальчика. — Чёрт, — прошептала она. — Чёрт, чёрт, чёрт. Она закрыла лицо руками и заплакала. Рыдания сотрясали её плечи, и она не могла остановиться. Но через несколько минут она взяла себя в руки, вытерла слёзы и продолжила работу. Она упаковала пробы в контейнеры, подписала их, положила в холодильник. — Всё, — сказала она. — Теперь нужно сообщить остальным. Она вышла из лаборатории. В большом зале УМВД собрались все. Андайн, Ондин, Папирус, Шериф, Доби, Папийон, Азгор, Ториэль. Они сидели на стульях, кто-то стоял у стен. Никто не разговаривал. Тишина была тяжёлой, давящей, как свинцовое одеяло. — Садись, — сказала Андайн, когда Альфис вошла. Альфис села на свободный стул, положила перед собой папку с результатами. Её руки дрожали. — Ну? — спросил Азгор. Альфис подняла голову. Её глаза были красными, но она не плакала. Она говорила ровно, чётко, как и положено учёному. — Я обнаружила биологические следы на одежде Додо. На штанах и на кофте. Засохшие белые пятна. — И что это? — спросил Доби. — Сперма, — сказала Альфис. В зале стало тихо. Так тихо, что слышно было, как часы тикают на стене. — ЧТО? — закричал Папирус, вскакивая. — ЧТО ТЫ СКАЗАЛА? — Сперма, — повторила Альфис. — Следы спермы. Я провела предварительный тест. Он положительный. Шериф сидел, не двигаясь. Его лицо было белым, как мел. А потом он заплакал. Не всхлипнул, не вытер слёзы — он заплакал, как плачут отцы, когда понимают, что не смогли защитить своих детей. Громко, надрывно, без стеснения. Никто не сказал ему ни слова. Ондин же, наоборот, вскочил. Его глаза горели, кулаки были сжаты. — Я буду заниматься половиной дела, — сказал он, обращаясь к Андайн. — Я сам найду его. Сам. — А почему только ты? — спросила Папийон. — Потому что я — следователь, — сказал Ондин. — Это моя работа. Это мой долг. Я обязан найти того, кто это сделал. — И что? — спросил Доби. — А нам что делать? — Сидеть и ждать, — сказал Ондин. — Ждать, пока я не скажу, что обнаружил с Альфис. — Нет, — сказала Андайн, вставая. — Мы все будем работать. Я — начальник криминальной полиции, я организую розыск. Папирус — ты со своими людьми будешь патрулировать район, где это случилось, искать свидетелей. Шериф — твоя полиция BabyBus поможет с опросом населения. Ты знаешь людей, они тебе доверяют. Папийон — ты работаешь с родственниками потерпевшего. Доби — сбор информации в интернете, соцсетях, форумах. — А я? — спросил Азгор. — Ты — начальник УМВД, — сказала Андайн. — Координируешь. Контролируешь. Даёшь санкции на обыски, аресты, выемки. — Хорошо, — сказал Азгор. — Альфис, — сказала Андайн, — ты проводишь полную экспертизу. ДНК, микрочастицы, всё что можно. И побыстрее. — Уже работаю, — сказала Альфис. — Тогда, — сказала Андайн, — приступаем. Она встала. В зале зашевелились. — Шериф, — сказала Андайн. Он поднял голову. Глаза его были мокрыми, но в них уже не было отчаяния. — Додо — твой племянник, — сказала Андайн. — И ты, как его дядя, имеешь право участвовать в расследовании. Но ты не следователь. Ты — полицейский. Твоя задача — помогать, а не мешать. — Я знаю, — сказал Шериф. — Тогда иди, — сказала Андайн. — Работай. Шериф встал, вытер слёзы, кивнул. — Я найду его, — сказал он. — Мы все найдём, — сказала Андайн. Она вышла из зала. За ней потянулись остальные. Новое дело начиналось. Самое страшное в её жизни. Но она знала: она должна его раскрыть. Любой ценой. Спустя несколько часов, когда вечер уже опустился на город, затянув небо серой, свинцовой пеленой, телефон Андайн зазвонил снова. Она сидела в своём кабинете, разбирая первые результаты опросов, которые успели прислать патрульные. На столе лежали бумаги, фотографии, схемы. Чай, который она заварила утром, давно остыл, и она даже не притронулась к нему. — Алло? — сказала она, поднося телефон к уху. — Андайн, — голос матери Додо был тихим, срывающимся, будто она говорила шёпотом, чтобы никто не услышал. — Он не ест. — Что? — переспросила Андайн. — Додо. Он отказывается есть. Уже второй день. Мы пробовали уговаривать, пробовали заставлять, пробовали любимые блюда. Он просто сидит и смотрит в стену. А когда я спросила, что случилось, он сказал... Невестка замолчала. В трубке было слышно только её дыхание — прерывистое, частое, как у человека, который пытается не разрыдаться. — Что он сказал? — спросила Андайн. — Он сказал, что ему дали какую-то белую жидкость. В рот. И что она была... противная. И что он не хотел, но его держали. Телефон задрожал в руке Андайн. — Он в больнице? — спросила она. — Да. Но врачи говорят, что физически он здоров. Все раны зажили. Но психологически... они не знают, сколько времени это займёт. — Я поняла, — сказала Андайн. — Спасибо, что сказала. — Ты найдёшь его? — Найду, — сказала Андайн. — Клянусь. Она положила трубку. И ударила кулаком об стену. Со всей силы. Бетонная стена жалобно хрустнула, и на ней осталась глубокая вмятина. Кровь выступила на костяшках, но она не обращала внимания. — Не могу, — прошептала она. — Я не могу слышать это. Не могу. Она стояла, прижавшись лбом к холодной стене, и пыталась унять дрожь. — Я найду эту суку, — сказала она. — Найду. Она развернулась и вышла из кабинета. В коридоре было пусто. Только дежурный сержант сидел на своём месте и что-то печатал на компьютере. Андайн прошла мимо, не глядя на него. — Вы куда? — спросил он. — По делу. — Но сейчас... — Мне всё равно. Она вышла на улицу, села в машину, завела двигатель. — Поехали, — сказала она. Она не знала, куда едет. Ноги сами вели её. К дому, где жили родители Додо. К месту, где он играл, когда ещё был счастлив. Она припарковалась у подъезда, вышла, поднялась на нужный этаж. Позвонила в дверь. Дверь открыла мать Додо. Её лицо было опухшим от слёз, и она держалась за косяк, будто боялась упасть. — Можно посмотреть на него? — спросила Андайн. — Он спит, — сказала мать. — Но заходи. Андайн прошла в комнату. Додо лежал на кровати, поджав колени к груди, и укрылся одеялом с головой. Из-под одеяла не было слышно ни звука. Только маленькие вздохи, будто он плакал, но не мог заплакать по-настоящему. — Додо, — сказала Андайн. Он не ответил. — Я найду того, кто это сделал, — сказала Андайн. — Обещаю. Из-под одеяла донеслось тихое: — Правда? — Правда. Она постояла ещё минуту, потом вышла. — Я позвоню, если что-то узнаю, — сказала она матери. — Спасибо. — Не за что. Она спустилась вниз, села в машину. Завела двигатель. — Теперь посмотрим, — сказала она. Она поехала. Не в УМВД. Не домой. Туда, где, по отчётам патрульных, был замечен подозрительный фенек. Туда, где, возможно, до сих пор прятались остальные. Она достала пистолет, проверила обойму. — Я найду вас, — сказала она. И нажала на газ. Ночь только начиналась. Охота тоже. Ондин зашёл на обед домой, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона. За окном было тихо, только ветер иногда шевелил ветки деревьев, да где-то вдалеке лаяла собака. Он скинул ботинки, повесил куртку на вешалку и прошёл на кухню. Ториэль стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Пахло супом и свежим хлебом. — Ты вовремя, — сказала она, оборачиваясь. — Садись, сейчас налью. — Спасибо, — сказал Ондин, садясь за стол. Он был бледным, уставшим, и под глазами залегли тени. Последние дни он почти не спал — сначала из-за таблеток Антел, потом из-за дела Додо. Ториэль заметила это, но не спрашивала — она знала, что он сам всё расскажет, когда будет готов. Она поставила перед ним тарелку супа, села напротив, положив руки на стол. — Ну? — спросила она. — Как там на работе? — Плохо, — сказал Ондин, беря ложку, но не ест. — Очень плохо. — Что случилось? Он отложил ложку, провёл рукой по волосам. — Дело Додо, — сказал он. — Мы нашли следы ДНК на одежде. Сперма. Альфис подтвердила. Теперь ищем преступников. — О боже, — прошептала Ториэль, закрывая лицо руками. — А как он сам? — Плохо, — сказал Ондин. — Не ест. Говорит, что ему дали какую-то белую жидкость в рот. Мы не знаем, что это. Может, наркотик, может, снотворное. Альфис проверяет. — Ничего себе, — сказала Ториэль, опуская руки. — А вы нашли хоть кого-то? — Пока только кошку. Она пыталась похитить ребёнка через конфеты. Сидит в КПЗ. Но говорит, что к Додо не причастна. Не знаю, верить или нет. — А другие? — Фенек и хорёк. Пока на свободе. Ториэль хотела спросить что-то ещё, но в этот момент зазвонил телефон Ондина. Он взглянул на экран — незнакомый номер. — Алло? — сказал он. — Это врач из больницы, — сказал голос в трубке. — Мы проводили обследование потерпевшего. Обнаружили кое-что необычное. — Что? — спросил Ондин. — Предварительно — признаки беременности. Но информация не точная. Нужны дополнительные анализы. — Что? — переспросил Ондин, не веря своим ушам. — Беременность? — Да, похоже. Но мы не уверены. Ондин побледнел ещё сильнее. — Нет, — сказал он. — Это не правда. У него нет матки. Он же пацан. Он бросил трубку. Трубка ударилась о стол, и звонок оборвался. -- Что такое? -- спросила Ториэль, глядя на него встревоженно. Ондин сидел, уставившись в одну точку на стене. Его руки дрожали. — Врач сказал, что у Додо... признаки беременности, — произнёс он. — Это невозможно. У него нет матки. Мальчики не рожают. — Может, ошибка? — спросила Ториэль. — Не знаю. Но зачем врачу врать? Ториэль встала, обошла стол, села рядом. Взяла его за руку. — Это ужасно, — сказала она. — Что же теперь будет? — Не знаю, — сказал Ондин. — Но я должен разобраться. Он встал, подошёл к окну. -- Я должен позвонить Андайн. И Азгору. И Альфис. -- Позвони, -- сказала Ториэль. Он набрал номер Андайн. Гудки. Долгие, нудные. Потом — щелчок. — Алло? — сказала Андайн. — Врач звонил, — сказал Ондин. — Сказал, что у Додо признаки беременности. — Что? — переспросила Андайн. — Это бред. — Может, ошибка. Но нужно перепроверить. — Я сейчас в лаборатории у Альфис, — сказала Андайн. — Подъезжай. — Еду, — сказал Ондин. Он положил трубку, повернулся к Ториэль. — Я пойду. — Иди, — сказала Ториэль. — Я буду ждать. Ондин вышел. Дверь за ним закрылась. Ториэль осталась одна. Она смотрела в окно, где уже темнело. — Бедный мальчик, — прошептала она. Она взяла вязание, но руки не слушались. Она не знала, что думать. Она просто ждала. Ондин заскочил в машину, хлопнул дверью и буквально вжал педаль газа в пол. Красные фонари домов сливались в сплошные полосы, фонари мелькали, как пулемётные очереди. В голове гудело: беременность, мальчик, матка, врачи, ошибка. Он не знал, чему верить. Дорога до УМВД заняла пятнадцать минут, но ему показалось — вечность. Рубашка прилипла к спине, ладони взмокли на руле, и он несколько раз переключал передачи, даже не замечая этого. Он влетел в здание, кивнул дежурному — тот даже не успел открыть рот, чтобы задать вопрос. Ондин взбежал по лестнице, толкнул дверь лаборатории. Альфис сидела за микроскопом, Андайн стояла у стены, скрестив руки на груди. Обе посмотрели на него. — Ну? — спросила Андайн. — Врач звонил, — сказал Ондин, тяжело дыша. — Сказал, что беременность. У Додо. — У Додо? — Альфис выпрямилась. — У мальчика? — Он так сказал. Я не поверил. Приехал к вам. Он сел на стул, уронив голову на руки. — Это какой-то кошмар, — сказал он. В этот момент зазвонил телефон. Опять. Ондин взглянул на экран — тот же номер, что и раньше. Больница. — Алло? — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это снова врач, — сказал голос в трубке. — Извините за предыдущую информацию. Мы перепроверили анализы. Беременность не подтвердилась. Это была ошибка. Ондин замер. — Ошибка? — переспросил он. — Да. Мы перепутали образцы. Дело в том, что к нам поступило несколько пациентов в один день, и маркировка оказалась нарушена. Ваш пациент — Додо — не имеет признаков беременности. Анализы, которые мы приняли за его, принадлежат другому потерпевшему, совершеннолетней женщине. Приносим свои извинения. Ондин выдохнул. Так глубоко, что ему показалось, он выпустил весь воздух из лёгких за последние дни. — Вы... вы серьёзно? — сказал он. — Абсолютно. Ещё раз извините за дезинформацию. Мы разберёмся, почему произошла эта путаница, и примем меры. — Спасибо, — сказал Ондин. — Что ж. Хорошо. Он положил трубку. Посмотрел на Андайн, на Альфис. Улыбнулся — впервые за много часов. — Это не то дело было, — сказал он. — Они перепутали. Беременность — это вообще другая пациентка. Взрослая женщина. — ЧТО? — переспросила Андайн. — То есть они нам тут чуть инфаркт не устроили из-за какой-то путаницы? — Именно, — сказал Ондин. — Ну пиздец, — сказала Андайн. Она села на стул, откинулась на спинку. — А я уже в голове прокручивала, как мы будем это расследовать. Как объяснять родителям. Как... — Не придётся, — сказал Ондин. — Всё нормально. Додо не беременен. И слава богу. — Каким? — спросил Папирус, который только что вошёл в лабораторию. — Тем, который есть, — сказал Ондин. — Не понял, — сказал Папирус. — Врачи перепутали анализы. Беременность другого пациента, не Додо, — объяснила Альфис. — ЭТО КАКАЯ-ТО НЕПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ХАЛАТНОСТЬ, — сказал Папирус. — НАДО ЖАЛОБУ НАПИСАТЬ. — Напишем, — сказал Ондин. — Но не сейчас. Сейчас нужно работать по основному делу. — А что по основному делу? — спросил Папирус. — ДНК уже есть, — сказала Альфис. — Фенек, кошка и хорёк. Ищем. — Ищем, — сказал Ондин. Он встал, подошёл к карте города, висевшей на стене. — Следующий, — сказал он. — Кто? — Фенек. Где он может прятаться? Альфис встала, подошла к карте. — Судя по микрочастицам на одежде Додо, он живёт или бывает в старом промышленном районе. Там много пустующих зданий, складов, подвалов. Идеальное место для укрытия. — Значит, ищем там, — сказал Ондин. Он повернулся к Папирусу. — Готовь людей. — ППС? — спросил Папирус. — Нет. Криминальную полицию. ППС пусть занимается обычными патрулями. Мы должны действовать тихо. Без шума. Без мигалок. — ХОРОШО, — сказал Папирус. — Я ПЕРЕДАМ. Он вышел. Ондин снова посмотрел на карту. — Фенек, — сказал он. — Мы тебя найдём. Андайн встала, подошла к нему. — Я с тобой, — сказала она. — Знаю, — сказал Ондин. — Поехали? — Поехали. Они вышли из лаборатории. Альфис осталась одна. — Чёрт, — сказала она. Она села за микроскоп. Работа продолжалась. Ночь только начиналась. И охота тоже. Альфис осталась в лаборатории одна. За окном уже давно стемнело, и в комнате горел только настольный светильник, отбрасывая жёлтый круг на разложенные пробирки и бланки. Где-то в коридоре слышались шаги — кто-то уходил домой, кто-то, наоборот, только заступал на смену. Альфис сидела, сжимая в руках ручку, и смотрела на результаты анализов, которые уже успела проверить и перепроверить. Всё было правильно, всё было точно. ДНК фенека, кошки и хорька. Никаких сомнений. — Врачи работают неопытно, — сказала она вслух. Голос её был тихим, но в этой тишине он прозвучал как приговор. Она взяла планшет, открыла список контактов, нашла номер главврача больницы. Нажала на вызов. — Слушаю, — ответили на том конце. — Это Альфис, королевский учёный, начальник экспертно-криминалистического центра УМВД, — сказала она. — По поводу ошибки в анализах. — Я знаю, — сказал главврач. — Мы уже разбираемся. — Вы перепутали анализы семилетнего мальчика и взрослой женщины! — сказала Альфис, и её голос стал твёрже. — Это не просто ошибка. Это халатность. — Мы приносим извинения, — сказал главврач. — Маркировка была повреждена, лаборант новенький... — Мне всё равно, новенький или нет, — перебила Альфис. — Если ошибка повторится, я напишу жалобу в прокуратуру. — Не надо, — сказал главврач. — Мы сделаем выводы. — Сделайте, — сказала Альфис и положила трубку. Она откинулась на спинку стула. Сил не было. Эмоции били через край — от облегчения, что Додо не беременен, до злости, что им пришлось пережить эти часы неизвестности. Она представила, что чувствовали сейчас родители Додо. Они ведь тоже, наверное, уже знали. Кто-то им позвонил. Или нет? Она не знала. Папирус зашёл без стука. — АЛЬФИС, — сказал он. — Что? — спросила она. — ТЫ КАК? — Устала, — сказала она. — И зла. — НА КОГО? — На врачей. Которые перепутали анализы. — ЭТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НЕПРОФЕССИОНАЛЬНО, — сказал Папирус, садясь на стул. — Непрофессионально, — согласилась Альфис. — Я им позвоню. Напишу. Добьюсь, чтобы они наказали виновных. — НАКАЗАНИЕ — ЭТО НЕ ВСЕГДА ВЫХОД, — сказал Папирус. — НУЖНО УЧИТЬ, ОБЪЯСНЯТЬ. — Я не учитель, — сказала Альфис. — Я учёный. И я не хочу, чтобы из-за чьей-то ошибки пострадали люди. — НО ЛЮДИ УЖЕ ПОСТРАДАЛИ, — сказал Папирус. — ДОДО. ЕГО РОДИТЕЛИ. ТЫ. МЫ. — Знаю, — сказала Альфис. — Поэтому я злюсь. — ТЫ ИМЕЕШЬ ПРАВО, — сказал Папирус. Он помолчал. — НО НЕ ПОЗВОЛЯЙ ЗЛОСТИ ЗАТМИТЬ РАЗУМ. НАМ ЕЩЁ РАБОТАТЬ. — Знаю, — повторила Альфис. Она встала, подошла к холодильнику, достала пробирки с образцами ДНК. — Завтра начнём генетическую экспертизу, — сказала она. — Установим личности. — А СЕГОДНЯ? — спросил Папирус. — А сегодня — отдых, — сказала Альфис. — У нас есть ночь. Нужно выспаться. — ТЫ ПРАВА, — сказал Папирус. — СПОКОЙНОЙ НОЧИ. — Спокойной ночи, — сказала Альфис. Папирус вышел. Альфис осталась одна. Она убрала пробирки в холодильник, выключила свет, вышла из лаборатории. В коридоре было пусто. Только дежурная медсестра сидела на посту и что-то печатала на компьютере. — До свидания, — сказала Альфис. — До свидания, — ответила медсестра. Альфис вышла на улицу. Ночь была холодной, и ветер гонял сухие листья по асфальту. Она села в машину, завела двигатель. — Домой, — сказала она. На душе было тяжело. Но завтра будет новый день. И новая работа. И они обязательно найдут тех, кто это сделал. Она верила. А это — всё, что у неё было. Большой конференц-зал УМВД был почти пуст. Только длинный стол, несколько стульев, карта города на стене и белая доска для маркеров, на которой Ондин уже успел набросать схему старого промышленного района. За окном давно стемнело, и в комнате горел холодный свет люминесцентных ламп, от которого у Андайн разболелась голова. Она сидела во главе стола, сжимая в руках чашку с остывшим кофе, и смотрела на дверь. Ондин сидел справа от неё, перебирая бумаги. Папирус слева, с планшетом в руках, куда он записывал показания свидетелей. Альфис не было — она ушла домой, чтобы выспаться перед завтрашней экспертизой. Доби и Папийон тоже уехали по домам, но обещали быть на связи. Это было уже четвёртое собрание за день, и все устали. — Это уже четвёртое собрание за день, — сказала Андайн, не скрывая раздражения. — Придётся потерпеть, — сказал Ондин. — Я и терплю, — сказала Андайн. Дверь открылась, и в зал вошёл Азгор. Он был в своей форме генерал-полковника полиции, с погонами, с фуражкой в руках. Его лицо было серьёзным, даже суровым, но в глазах читалась усталость. — Вы уже в курсе? — спросила Андайн. — В каком смысле? — спросил Азгор, садясь на свободный стул. — Ошибка врачей. Беременность Додо не подтвердилась. Это был другой пациент. — Да, я слышал, — сказал Азгор. — Это безобразие. Я уже связался с главврачом. Он обещал провести внутреннее расследование и наказать виновных. — Мало наказать, — сказал Ондин. — Нужно, чтобы они пересмотрели свои процедуры маркировки и хранения биоматериалов. Такая ошибка не должна повториться. — Согласен, — сказал Азгор. — Я передам. Он снял китель, повесил его на спинку стула, ослабил галстук. — Что по основному делу? — спросил он. — ДНК есть, — сказал Ондин. — Фенек, кошка и хорёк. Кошка уже в КПЗ. Фенек и хорёк на свободе. — Где могут быть? — Старый промышленный район, — сказала Андайн, вставая и подходя к карте. — Здесь много пустующих зданий, складов, подвалов. Можно спрятаться так, что никто не найдёт. — Значит, надо искать там, — сказал Азгор. — Уже ищем, — сказал Папирус. — ППС проверила несколько адресов сегодня днём, но ничего не нашли. Завтра продолжим. — Не завтра, — сказал Ондин. — Сегодня ночью. — ПАТРУЛИ УСТАЛИ, — сказал Папирус. — ИМ НУЖЕН ОТДЫХ. — Преступникам отдых не нужен, — сказал Ондин. — А если мы их спугнём? — спросила Андайн. — Если спугнём, они могут уйти в другой район, — сказал Ондин. — Или вообще уехать из города. Нам нужно действовать быстро. — Но осторожно, — сказал Азгор. — Без шума. Без мигалок. Без лишнего внимания. — Я знаю, — сказал Ондин. — Тогда организуй группу захвата, — сказал Азгор. — Самых опытных. Криминальная полиция, ППС — только на подхвате. — Хорошо, — сказал Ондин. — И ещё, — сказал Азгор. — Шериф хочет участвовать. Лично. — Он не следователь, — сказал Ондин. — Он дядя потерпевшего, — сказал Азгор. — Это его право. — Я не против, — сказал Ондин. — Но он будет выполнять мои приказы. — Договорились, — сказал Азгор. Андайн вздохнула, села обратно. — Есть ещё что-нибудь? — спросила она. — Больше ничего, — сказал Азгор. — Всем работать. Он встал, надел китель, поправил погоны. — Я пошёл. — Иди, — сказала Андайн. Он вышел. В зале стало тихо. — Четвёртое собрание, — сказала Андайн. — Я устала. — Я тоже, — сказал Ондин. — Но мы должны. — Знаю, — сказала Андайн. Она встала, подошла к окну. — Как там Додо? — спросил Папирус. — Плохо, — сказала Андайн. — Не ест. Не говорит. Только смотрит в стену. — БЕДНЫЙ, — сказал Папирус. — Бедный, — согласился Ондин. — Поэтому мы должны найти их, — сказала Андайн. — Быстро. — Найдём, — сказал Ондин. Он встал, подошёл к ней. — Обязательно. — Надеюсь, — сказала Андайн. Она отвернулась от окна. — Всё, идите. Отдыхайте. Завтра будет тяжёлый день. — Спокойной ночи, — сказал Ондин. — Спокойной ночи, — сказал Папирус. Они вышли. Андайн осталась одна в зале. Она смотрела на карту города, на старый промышленный район. — Я найду вас, — сказала она. И выключила свет. Ночь продолжалась. Охота тоже. Телефон зазвонил снова. Андайн уже не смотрела на экран — она знала, кто звонит. Опять больница. Опять новости. Опять плохие. Она взяла трубку дрожащей рукой. — Алло? — сказала она. — Доктор, — голос в трубке был усталым, почти безжизненным. — Состояние Додо ухудшилось. Он потерял сознание. Мы сейчас проводим реанимационные мероприятия. — Что? — переспросила Андайн. — Как потерял сознание? Почему? — Не знаем. Возможно, реакция на стресс. Возможно, последствия того вещества, которое ему дали. Мы делаем всё возможное. — Делайте, — сказала Андайн. — Я сейчас приеду. — Не надо, — сказал доктор. — Вы только помешаете. Ждите звонка. Мы сообщим. — Хорошо, — сказала Андайн. Она положила трубку. — Блять, — сказала она. Она ударила кулаком по столу. Ручки подскочили, бумаги разлетелись. Ондин, сидевший напротив, поднял голову. — Что случилось? — спросил он. — Додо без сознания, — сказала Андайн. — Врачи проводят реанимацию. Ондин побледнел. — Чёрт, — сказал он. — Не чёрт, а блять, — сказала Андайн. Она встала, подошла к окну. — Я не могу сидеть здесь. — А что ты можешь? — спросил Ондин. — Поехать в больницу и мешать врачам? — Не мешать. — А что делать? — Не знаю, — сказала Андайн. Она повернулась к нему. — Я хочу найти этих тварей. Сейчас. Ночью. — Мы и так ищем, — сказал Ондин. — Недостаточно быстро. — Быстрее не получится, — сказал он. — Нужно время. — А у Додо времени нет, — сказала Андайн. В это время в лаборатории Альфис было тихо, как в библиотеке. Только вентиляторы гудели, да компьютер мерно жужжал. Антел сидела за столом перед монитором и что-то печатала. На ней был белый халат, волосы собраны в пучок, и она выглядела почти как настоящий учёный. Она уже почти освоилась в новой роли — лаборантка, вольнонаёмный сотрудник. Никто не трогал, ничто не угрожало. Только работа. Она печатала отчёт для Альфис — что-то по результатам вчерашних анализов. Цифры, термины, выводы. Всё чётко, всё по делу. Она даже начала получать удовольствие от этой работы. Впервые за долгое время. Закончив, она сохранила документ, потянулась, хрустнув шеей. Посмотрела на часы — уже за полночь. Альфис должна была вернуться через час. Антел решила скоротать время и включила новости. На экране появилась студия, ведущая — кошка в синем пиджаке — с серьёзным лицом. — Доброй ночи, — сказала она. — В эфире новости города BabyBus. Сегодня произошло ещё одно трагическое известие. Семилетний Додо, племянник шерифа Лабрадора, госпитализирован в тяжёлом состоянии. Антел замерла. — Напомним, несколько дней назад он стал жертвой сексуального насилия. Преступники до сих пор не найдены. Сегодня вечером у мальчика резко ухудшилось состояние, он потерял сознание и сейчас находится в реанимации. Врачи борются за его жизнь. На экране показали фото Додо. Маленький, пушистый, с большими глазами. Тот самый мальчик, которого Антел видела в парке, когда работала над своим планом похищения. Тот самый мальчик, который когда-то смотрел на неё с испугом, но потом улыбнулся. Она вспомнила его улыбку. — Врачи не дают прогнозов, — продолжила ведущая. — Следственный комитет и полиция продолжают поиски преступников. В городе объявлен план-перехват. Жителей просят быть бдительными. Антел выключила телевизор. В лаборатории стало тихо. Она сидела, смотрела в одну точку на стене и чувствовала, как внутри разливается что-то странное. Не страх. Не злость. Что-то другое. Что-то, чего она не испытывала уже много лет. — Жалко, — прошептала она. Впервые за долгое время ей стало жалко другого. Не себя. Не мамбу. Не волка. А маленького мальчика, которого она никогда не знала, но который теперь лежал в реанимации и боролся за жизнь. Она закрыла лицо руками. Плечи её дрожали. — За что? — спросила она. Никто не ответил. Только компьютер гудел. Только вентиляторы вращались. Только где-то в коридоре слышались шаги. День прошёл. Ночь наступала. И она уже не была прежней. Утро наступило серое, холодное, с низкими облаками, которые висели над городом, как мокрое одеяло. За окном моросил дождь — мелкий, противный, который начался ещё ночью и, казалось, не собирался заканчиваться. Ветер гонял по асфальту мокрые листья, и они прилипали к лужам, как мокрые тряпки. В конференц-зале УМВД снова горел свет, и на столе стояли чашки с давно остывшим кофе — никто не пил, все только курили и смотрели в одну точку. Андайн сидела во главе стола, её единственный глаз был красным, но она не плакала. Ондин сидел напротив, перебирая бумаги. Папирус стоял у карты, водя пальцем по линиям улиц. Шериф сидел в углу, сжавшись в комок, и его уши были опущены. Доби и Папийон стояли у двери, не решаясь войти. Зазвонил телефон Ондина. — Алло? — сказал он. — Это Альфис, — сказала она. — Я проверила ДНК кошки. Она не совпадает с биологическими следами на одежде Додо. Она не причастна. — Ты уверена? — спросил Ондин. — Абсолютно. Её ДНК нет ни на штанах, ни на кофте. Только фенек и хорёк. — Понял, — сказал Ондин и положил трубку. — Что? — спросила Андайн. — Кошка не причастна, — сказал Ондин. — А зачем она тогда похищала детей? — спросил Доби. — Это другое дело, — сказал Ондин. — По нему она пойдёт. Но к Додо не имеет отношения. Шериф поднял голову. — Значит, мы зря её держали? — Не зря, — сказал Ондин. — Она преступница. Но не та, которую мы ищем. В этот момент дверь открылась, и в зал вошла Антел. Все замерли. Она была в своём белом лабораторном халате, с папкой в руках, и выглядела растерянной, увидев столько людей. — Ты?? — сказал Шериф, вскакивая. Антел попятилась. — Я к Альфис, — сказала она, протягивая папку. — Она просила передать документы. — Какие? — спросил Ондин. — Результаты экспертизы. По другому делу. Не по вашему. — Так ты не причастна? — спросила Андайн. — К чему? — спросила Антел. — К Додо. Антел побледнела. — Нет, — сказала она. — Я вообще не знаю, кто это. Я здесь работаю. Я лаборантка. Я… — Ладно, — сказал Ондин. — Иди. Антел положила папку на стол и быстро вышла, чуть не споткнувшись о порог. — Что с ней? — спросил Доби. — Как выяснилось, кошка не знакома с ними, — сказала Андайн, — и не имеет никакого дела к Додо. — А фенек и хорёк? — спросил Папирус. — Они в розыске, — сказал Ондин. — Но кошка не их подельница. — Зачем тогда она похищала детей? — спросила Папийон. — Похоже, это была её личная инициатива, — сказал Ондин. — Может, хотела денег, может, ещё что. Но к нашему делу она не относится. — Чёрт, — сказал Шериф. — А мы надеялись, что она выведет на остальных. — Не судьба, — сказала Андайн. Она встала, подошла к карте. — Значит, остаются только двое. Фенек и хорёк. — И у нас есть их ДНК, — сказал Ондин. — Рано или поздно они попадутся. — Рано или поздно — это не сейчас, — сказал Шериф. — А Додо может умереть. — Не может, — сказала Андайн. — Он будет жить. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Она повернулась к остальным. — Всем работать. Искать. Опрашивать. Проверять каждый подвал, каждый чердак, каждую заброшенную квартиру. — Есть, — сказал Папирус. — Доби, Папийон, — сказала Андайн. — Вы помогаете полиции BabyBus. Обходите жилой сектор. — Поняли, — сказал Доби. Все разошлись. Андайн осталась одна. Она смотрела на карту. — Я найду вас, — сказала она. И выключила свет. Ночь продолжалась. Охота тоже. Утро следующего дня было холодным. Не таким, как бывает осенью, когда солнце ещё иногда балует теплом, а настоящим, зимним — с серым небом, низкими облаками и мелким, колючим снегом, который кружился в воздухе, но ещё не ложился на землю. За окном УМВД было пусто — люди прятались по домам, кутаясь в куртки и пальто, и только патрульные машины ППС с мигалками проезжали по пустым улицам, разгоняя тоску. Ондин сидел в своём кабинете, положив руки на стол, и смотрел на закрытую дверь. Перед ним лежала папка с делом Додо — уже потрёпанная, с загнутыми углами, исписанная заметками на полях. Он перечитал её вчера вечером, но ничего нового не нашёл. Фенек, хорёк, ДНК, микрочастицы, старый промышленный район. Всё то же, что и раньше. А прогресса — ноль. — Кто же такие этот фенек и хорёк? — спросил он у пустого кабинета. — Они очень странные и недобрые, видимо. Он закурил, выпустил дым в потолок. Табак помогал думать, но сегодня не помогало ничего. Мысли путались, и он то и дело возвращался к одному и тому же — к Додо. К его глазам, когда он лежал в больнице. К его словам: «Белая жидкость». — Что это было? — спросил он. Никто не ответил. В дверь постучали. — Войдите, — сказал Ондин. Дверь открылась, и в кабинет вошёл Догамий. На нём была новая форма следователя — тёмно-синий китель, брюки с кантом, погоны старшего сержанта. Он выглядел уставшим, но бодрым. — Ничего не обнаружено, — сказал Догамий, садясь на стул. — Их никто не видел. Видимо, они очень хорошо скрываются. И, видимо, знают местонахождение кошки. — Откладывай кошку, — сказал Ондин, откладывая папку в сторону. — Она не причастна. Это уже доказано. — Понял, — сказал Догамий. — Сдаваться не будем, — сказал Ондин. — Я с Андайн ещё отправлюсь к мэру, чтобы доложить о ситуации. — Когда? — спросил Догамий. — Сегодня после обеда. А пока — работайте. Опрашивайте жителей старого промышленного района. Может, кто-то что-то видел. — Хорошо, — сказал Догамий. Он встал, но у двери остановился. — Товарищ майор, — сказал он. — Что? — спросил Ондин. — А если мы их не найдём? — Найдём, — сказал Ондин. — Рано или поздно. — А если нет? — Тогда будем искать дальше. Догамий кивнул и вышел. Ондин остался один. Он смотрел в окно, где кружился снег. — Это ещё не конец, — сказал он. Он встал, надел китель, взял фуражку. — Не конец. Он вышел из кабинета. В коридоре он встретил Андайн. Она была в своей чёрной куртке, без формы, но с пистолетом на поясе. — Едешь? — спросил он. — Еду, — сказала она. — К мэру? — К нему. — Тогда поехали. Они вышли на улицу. Снег кружился, но не ложился. Ондин сел за руль, Андайн рядом. Машина тронулась. — Как думаешь, что скажет мэр? — спросил Ондин. — Скажет, чтобы мы работали быстрее, — сказала Андайн. — А мы и так работаем. — Недостаточно быстро, — сказала Андайн. — Знаю, — сказал Ондин. Они замолчали. В мэрии их ждали. Секретарша — старая черепаха в очках — провела их в кабинет. Мэр сидел за столом, разбирая бумаги. Он поднял голову, когда они вошли. — Докладывайте, — сказал он. Ондин и Андайн сели напротив. — По делу Додо, — сказал Ондин. — У нас есть ДНК преступников. Фенек и хорёк. Кошка не причастна. Поиски продолжаются, но пока безрезультатно. — Почему? — спросил мэр. — Они хорошо прячутся, — сказал Ондин. — Плохо ищете, — сказал мэр. — Возможно, — сказал Ондин. — Но мы делаем всё возможное. — Делайте невозможное, — сказал мэр. — Это приказ. — Слушаюсь, — сказал Ондин. Они встали. — Мы найдём их, — сказала Андайн. — Обязательно. — Надеюсь, — сказал мэр. Они вышли. На улице моросил снег. — У меня есть одно предположение, — сказал Ондин, садясь в машину. — Где могут быть фенек и хорёк. — Где? — спросила Андайн. — В старом бомбоубежище. Оно недалеко от того места, где нашли вещи Додо. Туда редко кто заходит. — Проверим? — спросила Андайн. — Проверим, — сказал Ондин. Он завёл двигатель. Машина поехала в сторону старого промышленного района. Охота продолжалась. Они приехали на место через двадцать минут. Старый промышленный район встретил их тишиной — такой густой, что казалось, даже ветер боялся нарушить её. Здания стояли заброшенными, с выбитыми окнами и облупившейся краской. Ржавые трубы торчали из земли, как пальцы мертвецов. Снег кружился, но не ложился — тонкий, колючий, он бил в лицо и заставлял щуриться. Ондин заглушил двигатель, выключил фары. Они сидели в машине, глядя на бомбоубежище — серую бетонную коробку, вросшую в землю. Вход был завален старыми досками, но кто-то явно недавно раздвигал их, чтобы пролезть внутрь. — Здесь, — сказал Ондин. — Уверен? — спросила Андайн. — Нет, — честно ответил Ондин. — Но проверить стоит. Он достал пистолет, проверил обойму. Андайн сделала то же самое. — Вызывай подкрепление, — сказал Ондин. — Чтобы было окей. Отряды, Азгора, Альфис. И Папируса с полицейскими. Андайн кивнула, набрала номер. — Алло? — сказала она. — Слушай сюда. Мы на месте. Старое бомбоубежище, старый промышленный район. Вызывайте всех: отряды, Азгора, Альфис, Папируса с полицейскими. Быстро. — Понял, — ответил дежурный. — Ждём, — сказала Андайн и положила трубку. Они ждали. Время тянулось медленно, как смола. Ондин курил, выпуская дым в приоткрытое окно. Андайн смотрела на вход в бомбоубежище, не отрывая глаз. Снег кружился, и казалось, что прошла вечность. Спустя тридцать восемь минут подъехали машины. Первым приехал Папирус на патрульной машине ППС, с мигалками, но без звука. За ним — Азгор на чёрном служебном автомобиле. Потом — два отряда криминальной полиции, человек по десять в каждом. И наконец — Альфис, в своей лабораторной машине, с кучей оборудования. — Все в сборе, — сказал Ондин, выходя из машины. Они собрались у входа. Азгор был в форме генерал-полковника, с погонами, с пистолетом на поясе. Папирус — в форме старшего лейтенанта ППС, с автоматом на плече. Альфис — в белом халате поверх бронежилета. Отряды — в тёмно-синей форме, с оружием. — Начинаем спецоперацию, — сказал Азгор. — Жаль, спецназа нет, — сказал Папирус. — Обойдёмся, — сказал Ондин. — План? — спросила Андайн. — План такой, — сказал Азгор. — Первая группа — Ондин, Андайн, Папирус и четверо бойцов — заходят через главный вход. Вторая группа — я, Альфис и остальные — страхуют снаружи. Если начнётся стрельба, мы заходим. Если нет — ждём. — А если они сбегут через чёрный ход? — спросил один из бойцов. — Чёрный ход должен быть заблокирован, — сказал Ондин. — Мы проверили карты. Там только один выход. — А если выход не один? — спросил другой. — Тогда будем импровизировать, — сказал Азгор. Все кивнули. — Осмотреть оружие, — сказал Ондин. Бойцы проверили автоматы, пистолеты, бронежилеты. Папирус передёрнул затвор. Альфис надела наушники и включила прибор ночного видения, который она собрала сама. — Всё готово, — сказал Ондин. — Тогда пошли, — сказала Андайн. Они двинулись к входу. Доски, которыми он был завален, отодвинули. Дыра вела в темноту. — Свет, — сказал Ондин. Бойцы включили фонарики, прикреплённые к автоматам. — За мной, — сказал Ондин и шагнул внутрь. Андайн — за ним. Папирус — за ней. Бойцы — следом. Внутри было сыро, холодно и пахло плесенью. Стены из серого бетона, пол из грязных плит. Коридор вёл вниз, в темноту. — Тихо, — сказал Ондин. Они шли медленно, стараясь не шуметь. — Есть кто? — спросил Папирус шёпотом. — Пока нет, — ответил Ондин. Они дошли до поворота. Ондин выглянул. Коридор вёл в большое помещение — бывший склад. В центре стоял стол, стулья, на столе — какие-то бумаги. — Пусто, — сказал Ондин. Он шагнул вперёд. — Обыскать, — сказал Ондин. Бойцы рассыпались по углам. — Чисто, — сказал один. — Чисто, — сказал другой. — Здесь ночевали, но ушли, — сказал Ондин, рассматривая бумаги. — Недавно. — Черт, — сказала Андайн. Ондин повернулся. — Уходим. Они вышли наружу. — Никого, — сказал Ондин Азгору. — Плохо, — сказал Азгор. — Но мы на верном пути, — сказал Ондин. — Они были здесь. Ушли совсем недавно. — Найдём, — сказала Андайн. — Найдём, — согласился Ондин. Он посмотрел на небо. Снег кружился. — Это ещё не конец. — Не конец, — сказала Андайн. Они сели в машины. Охота продолжалась. Телефон зазвонил в тот момент, когда они уже сели в машины, чтобы уезжать. Андайн выругалась, нажала на кнопку громкой связи. — Алло? — сказала она. — Это Папийон, — голос офицера был взволнованным, но чётким. — Они замечены. В одном из заброшенных зданий. Старый кинотеатр на улице Любви. — Адрес? — спросил Ондин. — Улица Любви, дом 13, — сказала Папийон. — Наши патрули заметили движение в окнах. Люди в масках. По описанию — фенек и хорёк. — Не упускайте, — сказала Андайн. — Мы едем. Машины развернулись и помчались по пустым улицам, разгоняя мешанину снежной крупы и мокрого асфальта. До улицы Любви было десять минут езды, но они доехали за семь. На месте уже были Папийон и два патруля ППС, оцеплявших здание. — Они внутри, — сказала Папийон. — Выходов два — главный и чёрный. Мы их перекрыли. Андайн вышла из машины, поправила бронежилет и проверила пистолет. — Сколько их? — Двое. Может, больше. Точно не знаем. — Ладно, — сказала Андайн. — Готовимся к штурму. Она повернулась к собравшимся — Ондину, Папирусу, Азгору, Альфис и бойцам криминальной полиции. — А что кричать-то будем? — спросил Папирус. — Мы не ОМОН, не ФСБ, не СОБР, не спецназ и прочее. У нас нет таких традиций. — Я знаю, что кричать, — сказала Ондин, и все обернулись к нему. — За мной! Штурм! — сказал Ондин, и его голос прозвучал твёрдо, по-военному. — Нет, — сказала Андайн, качая головой. — Это не то. Она взяла пистолет, взвела курок. — В России при штурме кричат: «Полиция! Всем стоять! Именем закона!» — сказала она. — Иногда ещё: «Руки вверх! Оружие на пол!» Но у нас не Россия, поэтому я скажу по-своему. Все посмотрели на неё. — Я зайду первая, — сказала Андайн. — Когда я начну кричать, вы заходите следом. И не стреляйте без приказа. Она подошла к главному входу, держа пистолет наготове. Размахнулась и ногой выбила старую, хлипкую дверь. — ПОЛИЦИЯ! ВСЕМ НА ПОЛ! ВЫ ОКРУЖЕНЫ! НЕ ПЫТАЙТЕСЬ БЕЖАТЬ! БУДЕТЕ СОПРОТИВЛЯТЬСЯ — ПРИМЕНИМ ОРУЖИЕ! Голос её гремел, отражаясь от бетонных стен. Она залетела внутрь, за ней Ондин, Папирус, остальные. Фенек и хорёк сидели в углу, сжавшись от страха. У них не было оружия — только ножи, валявшиеся на полу. — Не двигаться! — закричала Андайн. — Руки за голову! Фенек подчинился. Хорёк зарыдал, закрыв морду лапами. — Они не сопротивляются, —сказал Папирус. — Вижу, — сказала Андайн. Она опустила пистолет. — Обыскать здание. Бойцы рассыпались по комнатам. — Чисто, — сказал один. — Чисто, — сказал другой. — Двое, — сказала Андайн. — Оба. Наденьте на них наручники. Бойцы спеленали фенека и хорька, подняли на ноги. — Им конец, — сказал Ондин. — Теперь уже нет, — сказала Андайн. Она подошла к фенеку, заглянула ему в глаза. — Зачем вы это сделали? Фенек молчал. — Молчишь? — спросила Андайн. — Ладно. В отделе поговорим. Она повернулась к Ондину. — Веди их в УМВД. Я следом. Ондин кивнул. — По машинам, — сказал он. Все вышли на улицу. Снег всё так же кружился. Андайн посмотрела на небо. — Первый шаг сделан. Она села в машину. — Теперь — следствие. Фенек и хорёк стояли в коридоре, бледные и перепуганные, их шерсть была взлохмачена, а глаза опущены в пол. Бойцы держали их за плечи, не давая ни шагу сделать, ни вздохнуть лишний раз. Конвоиры провели их мимо столов дежурных, мимо кабинетов, где сотрудники поднимали головы и провожали их взглядами, полными презрения и злобы. В допросной было людно для такого маленького помещения. Все начальники собрались — Азгор во главе стола, покручивая в руках ручку и пытаясь сохранять спокойствие, Ондин с папкой и блокнотом, готовый фиксировать каждое слово, Андайн с скрещёнными руками, прислонившись к стене и буравя взглядом задержанных, Папирус в дверях, уперевшись в косяк, и Шериф, Доби и Папийон, которым разрешили присутствовать как близким к потерпевшему. Альфис сидела за столом, разложив перед собой результаты экспертизы и чистые протоколы для забора биоматериала. — Так, — сказала Альфис, когда все расселись. Её голос был уставшим, но твёрдым. Она не спала всю ночь, проверяя анализы, и сейчас её глаза блестели лихорадочным блеском. — Давайте сразу к делу. Экспертиза показала, что биологические следы на одежде Додо принадлежат мужчине, не женщине. Мы должны убедиться, что эти следы — ваши. Понимаю, звучит мерзко, но по-другому никак. Вы сдадите свою сперму. У нас есть всё необходимое. Мы проведём анализ и сравним с образцами с одежды потерпевшего. — Мы не будем это делать! — сказал фенек, вскидывая голову, и его хитрые, бегающие глаза злобно сверкнули. — Не будем, — повторил хорёк, и его голос сорвался на писк, руки в наручниках мелко задрожали. — У вас нет выбора, — спокойно ответила Альфис. — Это постановление следователя. Отказ от прохождения медицинского освидетельствования будет расцениваться как подтверждение вины. — Это незаконно! — фенек попытался встать, но бойцы надавили на плечи, прижав обратно к стулу. — По статье 144 УПК РФ освидетельствование подозреваемого проводится по решению следователя для обнаружения следов преступления на его теле. А вы — подозреваемые. Очень серьёзно. Так что пойдёмте в процедурный кабинет по-хорошему, или поедете туда в наручниках с действующим решением суда, и в газетах напишут, что вы сопротивлялись. — Мы... мы ничего не делали, — пискнул хорёк. — Вот и докажем, — сказала Альфис. Она дала знак бойцам. Те подхватили упирающихся задержанных и поволокли в процедурный кабинет. — Не позволю! Мы вас засудим! — закричал фенек, когда его перешагнули порог. Альфис вздохнула, поднялась и пошла за ними, захватив с собой пробирки и чистые бланки. Спустя пятнадцать минут, которые для ожидающих в допросной превратились в пятнадцать лет, она вернулась. Её лицо было уставшим, но в глазах читалась уверенность. — Ну? — спросила Андайн, поднимаясь со своего места у стены. — Совпадение, — сказала Альфис, бросая на стол результаты предварительного сравнения. — Сто процентов. Они виновны. Следы спермы на одежде Додо принадлежат этим двоим. Совместные действия, соучастие. Зал замер. Шериф побледнел. Его лапы на столе сжались в кулаки, а из груди вырвался сдавленный, почти звериный рык. Доби отвернулся к стене и закрыл лицо руками. Папийон заплакала, вытирая глаза тыльной стороной лапы. Азгор выронил ручку, и она покатилась по полу. Папирус замер, уставившись в одну точку. Ондин сидел с каменным лицом, сжимая свою папку с делом до хруста костяшек. Андайн же, наоборот, оскалилась — не улыбнулась, а именно оскалилась, сжав кулаки и процедив сквозь зубы: — Значит, всё. Теперь следствие решит, сколько они получат. Все головы повернулись к Ондину. Он медленно встал, поправил погоны, взял в руки папку с материалами дела. Посмотрел на задержанных, которых уже ввели обратно в допросную — бледных, трясущихся, потерявших всякую спесь. — Я, как старший следователь по особо важным делам, — сказал Ондин, и голос его был спокойным, как сталь, — считаю необходимым применить к подозреваемым высшую меру наказания в рамках действующего уголовного кодекса. Насильственные действия сексуального характера в отношении несовершеннолетнего, совершенные группой лиц по предварительному сговору, с применением веществ, подавляющих волю, и насилия. Федеральный закон № 162-ФЗ. Статья 132. Пункты: а, б, в. Он перелистнул страницу, зная, что держит в руках не бумагу — весы правосудия. — Я скажу, что они получат тридцать лет лишения свободы за то, что сделали с моим племянником, мужем сестры. Я буду настаивать на этом сроке. С учётом всех отягчающих обстоятельств, они проведут остаток своей жизни там. Он захлопнул папку. — И это только начало. Суд может добавить. Я буду настаивать на реальном сроке с отбыванием в колонии общего режима. — Тридцать лет? — прошептал фенек, и его лицо стало пепельно-серым. — Это ещё мало, — сказал Ондин. — Если бы я мог — дал бы пожизненное. — Пожизненное? — хорёк икнул. — Но мы же просто... — Молчать! — рявкнул Ондин. — Следствие закончено. Отправим вас в СИЗО. Там подождёте суда. Он дал знак конвоирам. Те подхватили обмякших преступников и вывели в коридор. В допросной повисла тишина. Андайн подошла к Шерифу, положила руку на плечо. — Мы сделали это, — сказала она. Шериф не ответил. Он сидел, сжимая кулаки, и смотрел в одну точку. Но в его глазах уже не было отчаяния. Только боль. И надежда. На то, что справедливость будет жесткой. — А вас ещё на зоне запинают, — сказала Андайн, усмехнувшись, и в её единственном глазу загорелся холодный, почти зловещий огонь. — За такие дела там любят. В колонии общего режима долго не живут те, кто насилует детей. Свои же и накажут. Фенек побледнел ещё сильнее. Его хитрая морда, ещё недавно полная наглой уверенности, теперь вытянулась и стала серой, как мокрая тряпка. Хорёк втянул голову в плечи и мелко задрожал. Они стояли в коридоре УМВД, прижатые к стене конвоирами, и уже не выглядели опасными преступниками — только жалкими, перепуганными зверьками, которые наконец поняли, что их ждёт. — За что? — спросил фенек, и его голос сорвался. — За то, что сделали с ребёнком, — сказал Ондин, закрывая папку с делом. — За каждую слезу Додо. За каждый крик. За каждую ночь его кошмаров. За это вас будут ненавидеть даже те, кто сам сидит за решёткой. Он подошёл к столу, взял ручку и поставил свою подпись под последним документом. — Дело № 17-34-56 по обвинению граждан Фенека и Хорька в совершении преступления, предусмотренного частью 2 статьи 132 Уголовного кодекса Российской Федерации (насильственные действия сексуального характера в отношении лица, не достигшего четырнадцатилетнего возраста, совершённые группой лиц), а также по статье 30 и статье 126 (покушение на похищение несовершеннолетнего), — официально закрыто. Материалы переданы в суд для рассмотрения по существу. Он отложил ручку. — Всё, — сказал Ондин. — Моя работа сделана. — И что теперь? — спросил Доби, стоявший у двери. — Теперь — суд, — сказал Ондин. — Судья вынесет приговор. Но мы сделали всё, чтобы он был максимально жёстким. Я ходатайствовал о тридцати годах лишения свободы для каждого. С учётом всех отягчающих обстоятельств — малолетний возраст потерпевшего, применение веществ, подавляющих волю, группой лиц — у суда нет оснований для снисхождения. — А если они наймут адвоката? — спросила Папийон. — Наймут, — сказал Ондин. — Но против ДНК не попрёшь. Против показаний экспертов — тоже. Против следственного эксперимента, против микрочастиц, против записей камер наблюдения. Всё железно. Их посадят. — Надолго, — сказал Азгор. — Надолго, — подтвердил Ондин. — Пусть гниют, — сказала Андайн. Она подошла к фенеку и хорьку, посмотрела на них сверху вниз. — Запомните этот день, — сказала она. — День, когда вы проиграли. Когда справедливость победила. И когда ваша жизнь кончилась. Потому что то, что будет дальше — это не жизнь. Это существование. В клетке. Среди тех, кто ненавидит вас. И каждый день вы будете вспоминать, за что вы здесь. — Уведите их, — сказал Азгор. Конвоиры подхватили задержанных и повели в сторону камер предварительного заключения. Шериф стоял в стороне, прислонившись к стене, и смотрел им вслед. Его лицо было спокойным, но глаза всё ещё блестели. — Это не вернёт Додо его детство, — сказал он. — Нет, — сказала Андайн. — Но это гарантия, что они не сделают так ни с кем другим. — А если их выпустят через двадцать? — Не выпустят, — сказал Ондин. — Я прослежу. — Как? — спросил Шериф. — Буду ходатайствовать о ужесточении приговора. О принудительном лечении. О профилактических беседах с администрацией колонии. О пересмотре условий досрочного освобождения. Я не дам им выйти. — Ты не можешь держать их вечно, — сказал Доби. — Могу, — сказал Ондин. — Пока я жив — буду. В комнате стало тихо. Только часы тикали на стене. Альфис собрала свои бумаги, встала. — Я в лабораторию, — сказала она. — Нужно подготовить вещественные доказательства для суда. — Иди, — сказал Ондин. Она вышла. Папирус подошёл к Ондину. — ТЫ МОЛОДЕЦ, — сказал он. — Я сделал свою работу, — сказал Ондин. — НЕ ТОЛЬКО РАБОТУ, — сказал Папирус. — ТЫ ЗАЩИТИЛ РЕБЁНКА. — Мы все защитили, — сказал Ондин. — НО РЕШЕНИЕ ПРИНЯЛ ТЫ. Ондин не ответил. Он смотрел на закрытую дверь, за которой скрылись фенек и хорёк. — Надеюсь, им будет больно, — сказал Ондин. — Будет, — сказала Андайн. — Обещаю. Ондин кивнул. Взял папку с делом и вышел из допросной. — Я в кабинет. — Иди, — сказал Азгор. — Отдыхай, — сказала Андайн. — Не могу, — сказал Ондин, не оборачиваясь. — Ещё есть дела. Он ушёл. Шериф смотрел ему вслед. — Он не просто следователь, — сказал он. — Нет, — сказала Андайн. — Он воин. — И защитник. — Да. Она подошла к Шерифу, взяла его за руку. — Пойдём. — Куда? — В больницу. К Додо. — Он не просыпается. — Проснётся, — сказала Андайн. — Увидит нас и проснётся. Шериф кивнул. Они вышли. В коридоре было пусто. Только горели лампы. И где-то вдалеке слышались шаги. Дело было закрыто. Но жизнь продолжалась. В это время Додо сидел дома. Не в больнице, не в машине скорой, не в кабинете психолога — а у себя в комнате, на своей кровати, поджав колени к груди. Его выписали вчера, когда врачи убедились, что жизнь вне опасности. Физически он был здоров. Раны зажили, анализы пришли в норму, и даже белую жидкость, которую он пил, наконец-то вывели из организма. Но то, что осталось внутри, нельзя было вывести никакими лекарствами. Комната была маленькой, уютной, с синими обоями в белый горошек, с рисунками на стенах, которые он сам рисовал ещё год назад. На подоконнике стояла баночка с карандашами, а на полу валялся игрушечный поезд, в который он любил играть. Но сейчас он не играл. Он сидел на кровати, уставившись в одну точку на стене, и даже не моргал. В комнату заглянула бабушка. Мать Шерифа Лабрадора, старая лабрадорша в коралловой куртке, с седой мордой и добрыми, но уставшими глазами. Она держала в руках поднос с тарелкой супа, стаканом компота и ломтиком хлеба. — Додо, — сказала она, заходя в комнату. — Надо покушать. Он не ответил. Даже не повернул головы. — Я поставила суп на стол, — сказала бабушка, ставя поднос на письменный стол. — Ты поешь, когда захочешь. Додо молчал. — Сынок, — бабушка села на край кровати, положила лапу на его плечо. — Ты нас пугаешь. Мы волнуемся. Мама плачет, папа не спит. Дядя Шериф каждый день звонит. А ты молчишь. Додо не ответил. — Я понимаю, тебе больно, — сказала бабушка. — Но ты сильный. Ты справишься. Мы все с тобой. Додо посмотрел на неё. В его глазах не было ни слез, ни надежды, ни страха. Только пустота. Та пустота, которая появляется, когда душа замирает от боли, которую невозможно выразить словами. — Бабушка, — сказал он тихо. — Что? — спросила она. — Я не хочу есть. — Надо, — сказала бабушка. — Ты же худой. — Не хочу, — повторил Додо. Он отвернулся к стене. Бабушка вздохнула, погладила его по голове, по мягким ушам. — Хорошо, — сказала она. — Подожду. Но ты поешь потом. Обещаешь? Додо не ответил. Бабушка встала, вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. В коридоре она встретила Шерифа. Он только что приехал из УМВД, снял форму, повесил её на вешалку. Выглядел уставшим, постаревшим, сломленным. — Он не ест, — сказала мать. — Я знаю, — сказал Шериф. — Что делать? — Не знаю, — сказал Шериф. — Я поговорю с ним. Он зашёл в комнату. Додо даже не повернулся. — Привет, — сказал Шериф, садясь на пол у кровати. Додо молчал. — Я знаю, тебе плохо, — сказал Шериф. — Мне тоже. Маме, папе, бабушке — всем плохо. — Дядя Шериф, — сказал Додо. — Что? — А они будут наказаны? — Будут, — сказал Шериф. — Они уже в тюрьме. Суд решит, сколько им сидеть. — Много? — Очень много, — сказал Шериф. — Больше, чем ты прожил на свете. — А мне будет легче? — Не знаю, — честно сказал Шериф. — Но мы будем рядом. Я, мама, папа, бабушка. Все. Додо замолчал. — Хочешь, я почитаю тебе книжку? — спросил Шериф. — Не хочу. — Или поиграем? — Не хочу. — Или просто посидим? Додо не ответил. Шериф сел на пол, прислонился спиной к кровати. — Я посижу, — сказал он. — Хорошо, — сказал Додо. Они сидели молча. За окном темнело. Наступал вечер. — Дядя Шериф? — спросил Додо. — Что? — А тётя Андайн придёт? — Придёт, — сказал Шериф. — Она обещала. — Хорошо, — сказал Додо. — Она сильная. — Да, — сказал Шериф. — Она сильная. — И ты сильный. — Я стараюсь. — А я? — Ты — самый сильный, — сказал Шериф. — Ты выжил. Ты держишься. Додо замолчал. В комнату заглянула бабушка. — Может, поешь? — спросила она. — Немного, — сказал Додо. Бабушка принесла ложку, поставила перед ним тарелку. Додо взял ложку, отхлебнул суп. Потом ещё. Потом ещё. — Вкусно, — сказал он. — Я знаю, — сказала бабушка. Додо поел. Мало, но поел. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — сказала бабушка. Она убрала посуду. — Я пойду, — сказала она. — Отдыхай. — Хорошо, — сказал Додо. Шериф встал. — Я тоже пойду, — сказал он. — Завтра приду. — Хорошо, — сказал Додо. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Шериф вышел. Додо остался один. Он смотрел в окно, где уже горели фонари. — Я справлюсь, — сказал он. И закрыл глаза. Сон не шёл. Но он старался. Ради себя. Ради семьи. Ради тех, кто его любил. Шериф Лабрадор сидел на кухне, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и смотрел в окно. За стеклом уже темнело, и фонари зажигались один за другим, отбрасывая на мокрый асфальт жёлтые, дрожащие круги. Он думал о Додо. О том, что сказал психолог в больнице: «Ему нужно время. Ему нужно общение. Ему нужно понять, что он не один». И о том, что сказал Ондин: «Есть детский центр, хороший. Сводите его. Может, поможет». — Додо, — сказал Шериф, когда его племянник вышел на кухню за стаканом воды. — Хочешь, сходим с тобой в одно место? Это Ондин посоветовал. Там хороший детский центр. Много детей. Можно играть, рисовать, общаться с психологами. Может, тебе станет легче. Додо замер. Вода из-под крана лилась мимо стакана, но он не замечал. Он стоял, опустив голову, и молчал. А потом заговорил. Тихим, ровным, ледяным голосом, от которого у Шерифа похолодело внутри. — Я хочу вскрыться, — сказал Додо. — Разрезать вены, чтобы кровь вышла. Я когда-нибудь это сделаю. Кружка выпала из рук Шерифа и разбилась об пол. Осколки разлетелись в разные стороны. Чай разлился по линолеуму. Мать Шерифа, которая стояла у плиты, замерла с половником в руке. Её лицо побледнело. — Что? — переспросил Шериф, не веря своим ушам. — Я хочу умереть, — сказал Додо, и в его голосе не было истерики. Только какая-то страшная, взрослая усталость. — Не сейчас. Но когда-нибудь. Потому что мне больно. Внутри. Там, где не видно. И никто не может помочь. Шериф встал. Его лапы дрожали. Он подошёл к Додо, опустился на колени, взял его за плечи. — Ты не сделаешь этого, — сказал он. — Слышишь? Ты не сделаешь. Никогда. — Почему? — спросил Додо, и в его глазах, пустых и мёртвых, блеснул какой-то странный, почти безумный огонь. — Потому что ты нужен нам. Мне. Маме. Папе. Бабушке. — А я нужен себе? — спросил Додо. — Ты нужен. Просто сейчас ты этого не понимаешь. Додо отвернулся. Шериф обнял его, прижал к себе. — Мы найдём тебе врача, — сказал он. — Хорошего. Который поможет. — Ничего не поможет, — сказал Додо. — Поможет, — сказал Шериф. — Я обещаю. Вошла мать Шерифа. Её глаза были полны слёз. — Додо, — сказала она. — Детка, что ты говоришь? — Правду, — сказал Додо. — Только правду. Она подошла, обняла его с другой стороны. — Мы тебя любим, — сказала она. — Очень. — Знаю, — сказал Додо. — Но мне всё равно больно. Он вырвался из объятий и вышел из кухни. Через минуту раздался щелчок закрывающейся двери его комнаты. Шериф остался сидеть на полу. Мать стояла над ним, вытирая слёзы. — Что же теперь будет? — спросила она. — Не знаю, — сказал Шериф. — Но мы не сдадимся. Он встал, подошёл к телефону. — Я позвоню Ондину. Он сказал, есть хорошие психологи. — Звони, — сказала мать. Он набрал номер. — Ондин, — сказал он. — Слушаю, — ответил Ондин. — Додо сказал, что хочет покончить с собой. Вскрыть вены. — Что? — переспросил Ондин. — Он сказал, что когда-нибудь сделает это. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Сейчас приедем, — сказал Ондин и положил трубку. Через двадцать минут у дома Шерифа уже стояло несколько машин. Ондин, Андайн, Альфис, Папирус. Даже Азгор приехал — узнал по рации. Они вошли в дом, поднялись в комнату Додо. Тот сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрел в стену. — Додо, — сказал Ондин, садясь рядом. — Мы слышали, что ты сказал. — И что? — спросил Додо. — Это страшно, — сказал Ондин. — Но мы не дадим тебе сделать это. — А что вы можете? — спросил Додо. — Можем быть рядом, — сказал Ондин. — Можем слушать. Можем помочь найти того, кто вылечит твою душу. — Душу не вылечить, — сказал Додо. — Вылечить, — сказала Альфис. — Я знаю одного психотерапевта. Он работает с детьми. Хороший специалист. Мы с ним свяжемся. — Не надо, — сказал Додо. — Надо, — сказала Андайн. — Ты ребёнок. Ты не должен думать о смерти. — А о чём я должен думать? — спросил Додо. — О жизни, — сказала Андайн. — О том, что будет завтра. О том, что ты вырастешь, станешь сильным и сможешь помогать другим. — Не хочу помогать, — сказал Додо. — Хочу, чтобы меня оставили в покое. — Не оставим, — сказал Папирус. — МЫ ТЕБЯ ЛЮБИМ. Додо замолчал. Все сидели рядом, не решаясь говорить. Тишина была тяжёлой. Но они не уходили. Потому что иногда молчание лучше слов. Иногда присутствие важнее помощи. И иногда любовь — это просто быть рядом. Даже когда нет сил говорить. Андайн вернулась домой поздно вечером, когда за окнами уже давно стемнело и в доме Ториэль горел только камин, отбрасывая на стены тёплые, золотистые тени. Она была в своей чёрной куртке, забрызганной грязью, и выглядела уставшей — не просто физически, а той внутренней, глубинной усталостью, которая бывает, когда всё идёт не так, как надо. Она скинула ботинки у порога, повесила куртку на вешалку и прошла в гостиную. Ториэль сидела в кресле, вязала шарф для Азриэля, и, казалось, ни о чём не думала — просто смотрела на огонь и перебирала спицы. Услышав шаги, она подняла голову. — Ты поздно, — сказала Ториэль. — Что-то случилось? Андайн села на диван, положила голову на руки. — Это... Додо, — сказала она. — Что Додо? — спросила Ториэль, откладывая вязание. — Он хочет покончить с собой, — сказала Андайн. — Вскрыть вены. Сказал Шерифу. Тишина стала плотной, как стена. Ториэль замерла. Её руки, ещё минуту назад ловко перебиравшие спицы, упали на колени. Она смотрела на Андайн, не веря своим ушам. — Что? — переспросила она, и в её голосе слышалось такое изумление, такая боль, что Андайн невольно отвела взгляд. — Додо хочет убить себя, — повторила Андайн. — Он сказал: «Я когда-нибудь это сделаю». Ториэль выкрикнула. Не закричала — выкрикнула, коротко, резко, как от удара. Закрыла лицо руками. Её плечи задрожали. — Не может быть, — прошептала она. — Он же ребёнок. Ему семь лет. — Ему семь, — сказала Андайн. — И он хочет умереть. — Почему? — спросила Ториэль сквозь слёзы. — За что? Он же ничего не сделал плохого. — Не за что, — сказала Андайн. — Просто так случилось. — А мы? — спросила Ториэль. — Что мы можем сделать? — Помочь, — сказала Андайн. — Быть рядом. Не оставлять одного. — А если он всё равно... — Ториэль не договорила. — Не надо, — сказала Андайн. — Не говори так. Она встала, подошла к окну. — Шериф сейчас у него. Ондин и Альфис тоже там. Психолога ищут. — Найдут? — спросила Ториэль. — Должны, — сказала Андайн. Она прислонилась лбом к холодному стеклу. — Я не знаю, что делать, — сказала она. — А что можно сделать? — спросила Ториэль. — Не знаю, — повторила Андайн. Она отвернулась от окна. — Я пойду. — Куда? — спросила Ториэль. — К Додо. Посидеть с ним. Пусть знает, что он не один. — Иди, — сказала Ториэль. Андайн надела куртку, ботинки. — Остынет ужин, — сказала Ториэль. — Не до ужина, — сказала Андайн. Она вышла. Ториэль осталась одна. Сидела в кресле, сжимая в руках вязание, и смотрела на огонь. — Бедный мальчик, — прошептала она. Спицы выпали из её рук. Она не подняла их. Просто сидела и смотрела в пустоту. А за окном всё так же горели фонари. И где-то в темноте плакал ребёнок. Который хотел умереть.