Монстры в Babybus

Утро было мрачным. Небо затянули тяжёлые свинцовые тучи, и мелкий, колючий снег кружился в воздухе, не решаясь лечь на землю. За окном было серо и холодно — такая погода бывает только поздней осенью, когда солнце уже не греет, а дни становятся короткими и тоскливыми. Додо сидел на кровати, поджав колени к груди, и смотрел в одну точку на стене. Его глаза были пустыми, и он не реагировал, когда бабушка заходила в комнату в третий раз за утро. Шериф стоял в дверях, сжимая в руках куртку племянника, и не знал, что сказать. — Одевайся, — сказал он наконец. — Мы едем. — Куда? — спросил Додо, и его голос прозвучал чужим, безжизненным. — В детский центр. Ондин посоветовал. Хорошее место. Там специалисты. Помогут. — Не хочу. — Надо, — сказал Шериф. Он подошёл, начал одевать Додо сам. Тот не сопротивлялся, но и не помогал. Просто сидел, позволяя делать с собой всё, что нужно. Кофта, штаны, носки, ботинки. Шапка, шарф, куртка. Как куклу. В машине Додо молчал. Смотрел в окно на проплывающие дома, деревья, фонари. Не плакал. Не улыбался. Просто смотрел. Центр находился на тихой улице, в старом, но ухоженном здании. Внутри было тепло, пахло краской и детскими играми. На стенах висели рисунки, на подоконниках стояли цветы. Шериф взял Додо за руку и повёл внутрь. В холле их встретила девушка. Собачка, лет тридцати пяти, с чёрными волосами, собранными в пучок, и тёплыми карими глазами. На ней был белый халат поверх тёплого свитера. Она улыбнулась, но улыбка была обеспокоенной — она сразу увидела, что с мальчиком что-то не так. — Здравствуйте! — сказала она, подходя ближе. — Меня зовут Лилия. Чем могу помочь? Шериф представился, коротко объяснил ситуацию. Не вдаваясь в детали, но достаточно, чтобы Лилия поняла: дело серьёзное. — Что ж, — сказала она. — Мы постараемся помочь. Но для начала давайте просто познакомимся. Она заметила, что у Андайн и Ондина, которые приехали следом, в кобурах пистолеты. Её глаза расширились, и она невольно отступила на шаг. — Вы... вы террористы? — спросила она, и в её голосе послышался страх. — Нет, — сказал Ондин, стараясь говорить мягче. — Мы полицейские. Я — майор юстиции. — А я — майор полиции, — добавила Андайн. — А в чём разница? — спросила Лилия, всё ещё не до конца успокоившись. Ондин взял паузу, подбирая слова. — По сути, мы работаем на одну цель — справедливость. Но наши функции разные. Полиция занимается охраной общественного порядка, оперативной работой, задержанием преступников, профилактикой правонарушений. А юстиция — это более широкая сфера. В неё входят судебная система, прокуратура, адвокатура, нотариат. Если говорить о моей работе как следователя, то юстиция — это про справедливость и законность, про обеспечение того, чтобы судопроизводство было правильным. Следователь юстиции расследует дела, но не бегает с пистолетом по улицам — он работает с документами, со доказательствами, с законами. Мы дополняем друг друга. — То есть вы тоже относитесь к полиции? — уточнила Лилия. — Косвенно, — сказал Ондин. — Я работаю в системе МВД, но моё звание — юстиции. Это традиция. Следователи в России всегда были офицерами юстиции, чтобы подчеркнуть их независимость и особый статус. Лилия кивнула, хоть и не до конца поняла, но спорить не стала. — Хорошо, — сказала она. — Мы поможем малышу. Она взяла Додо за руку и повела его в комнату, где собирались дети. Шериф, Андайн и Ондин пошли следом. Зал был большим, светлым, с мягкими коврами на полу и игрушками в углах. За столами сидели дети — кто-то рисовал, кто-то лепил из пластилина, кто-то просто разговаривал. В центре комнаты стоял мальчик-буйвол в очках, а рядом с ним — слонёнок. — Это новенький, — сказала Лилия, подводя Додо к детям. — Зовут Додо. Вы не против, если он побудет с вами? Дети закивали. А Додо сел в угол, на маленький стульчик, и уставился в пол. — Что с ним? — спросил Буйвол, поправляя очки. — Не знаю, — ответил Слонёнок. Через некоторое время дети подошли к Додо. Сначала робко, потом смелее. — Ты чего грустный? — спросил Буйвол. Додо поднял голову. Его глаза были пустыми. — Кровь, — сказал он. — Вены разрезаны. Хочу умереть. Дети попятились. Кто-то охнул, кто-то закрыл лицо руками. — Не надо так говорить, — сказал Слонёнок. — Это страшно. — Мне всё равно, — сказал Додо. Лилия подошла к нему, села рядом. — Мы не будем заставлять тебя играть, если не хочешь, — сказала она. — Но посиди с нами. Просто так. Додо не ответил. Тогда один из мальчиков, маленький котёнок в зелёной кепке, принёс ему пластилин. Другой — чистый лист бумаги и карандаши. Третий — краски. — Нарисуй что-нибудь, — сказал Слонёнок. Додо не хотел. Но рука сама потянулась к карандашу. Он начал рисовать. Непонятные линии, круги, пятна. А потом — дом. И солнце. И дерево. — Красиво, — сказала Лилия. Додо не ответил. Но карандаш из руки не выпустил. Шериф стоял у двери и смотрел. Андайн положила руку ему на плечо. — Он справится, — сказала она. — Должен, — ответил Шериф. Они вышли в коридор, чтобы не мешать. — Спасибо, что приехали, — сказал Шериф. — Не за что, — сказал Ондин. — Я думал, будет хуже, — сказал Шериф. — Будет ещё много трудных дней, — сказал Ондин. — Но главное — он начал рисовать. — Да, — сказал Шериф. — Начал. Они стояли в коридоре и молчали. А в зале Додо рисовал. Маленький дом. Маленькое солнце. И, может быть, маленькую надежду. Время в детском центре закончилось. Лилия подошла к Додо, который всё ещё сидел за столом, сжимая в руке карандаш, но уже не рисовал — просто смотрел на свой рисунок пустыми глазами. Дом, солнце, дерево — всё это казалось чужим, ненастоящим. Как картинка из чужой жизни. — Нам пора, — сказала Лилия мягко. — Будешь приходить ещё? Додо промолчал. Он не хотел уходить. Не хотел оставаться. Не хотел ничего. Шериф вошёл в зал, взял Додо за руку. Тот не сопротивлялся, но и не шагнул навстречу. Просто позволил себя увести. Они вышли на улицу. Снег кружился, но не ложился. Было холодно, серо, тоскливо. — Как ты? — спросил Шериф. — Нормально, — сказал Додо, но в голосе не было жизни. Они сели в машину. Ондин и Андайн ехали следом. Дорога до УМВД заняла минут двадцать. Додо всю дорогу молчал, смотрел в окно и не двигался. В УМВД его провели в кабинет Ондина. Не в КПЗ, не в допросную — в его личный кабинет. Ондин хотел поговорить с ним наедине, без суеты, без посторонних глаз. Шериф остался в коридоре. — Садись, — сказал Ондин, указывая на стул. Додо сел. Положил руки на колени. Сжался в комок. — Как ты? — спросил Ондин. Не как следователь, не как майор юстиции, а как человек, которому не всё равно. — Никак, — сказал Додо. — Почему? — спросил Ондин. Додо поднял голову. В его глазах была пустота, но в этой пустоте читалось что-то страшное — то, что Ондин видел у взрослых, прошедших через войну, но никогда — у детей. — Настроения всё равно нет, — сказал Додо. — И мотивация пропала. Так хочется сдохнуть... Ондин замер. Слова ударили больнее, чем любой доклад о преступлении. Он видел, что мальчик не шутит. И не преувеличивает. — Почему ты так говоришь? — спросил Ондин. — Потому что так чувствую, — ответил Додо. — Внутри пусто. И ничего не радует. Раньше я любил играть, рисовать, смотреть мультики. А теперь нет. Всё надоело. Всё бессмысленно. — Это пройдёт, — сказал Ондин. — Не пройдёт, — сказал Додо. — Пройдёт, — повторил Ондин. — Откуда ты знаешь? — Потому что мне тоже было плохо. Когда я был маленьким, я потерял родителей. Думал, что жизнь кончена. Но прошло время, и я понял, что жить стоит. — А зачем? — спросил Додо. — Ради тех, кто рядом. Ради мамы, папы, бабушки. Ради дяди Шерифа. Ради тёти Андайн. — А если их не будет? — Они будут. Мы все будем. Мы тебя не бросим. Додо замолчал. Ондин сидел напротив и смотрел на него. Видел, как мальчик борется с собой. Как хочет заплакать, но не может. Как хочет закричать, но не умеет. — Ты не бойся, — сказал Ондин. — Мы найдём психолога, который поможет. Не сразу, но поможет. — А если не поможет? — Тогда будем искать другого. — А если и другой не поможет? — Тогда будем искать дальше. Я не сдамся. Никто из нас не сдастся. Додо опустил голову. — Хорошо, — сказал он. — Что хорошо? — спросил Ондин. — Что вы не сдаётесь. Ондин встал, подошёл к Додо, положил руку ему на плечо. — А ты не сдавайся тоже. Договорились? Додо кивнул. Ондин открыл ящик стола, достал оттуда шоколадку — про запас — и протянул Додо. — Держи. Додо взял. Не потому, что хотел есть. А потому, что не хотел обижать. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — сказал Ондин. Они посидели ещё немного в тишине. Потом Ондин позвал Шерифа. — Забирай, — сказал он. — Я позвоню, если что. Шериф кивнул, взял Додо за руку. Они вышли. Ондин остался один. Смотрел на пустой стул, на котором только что сидел ребёнок, который хотел умереть. И думал о том, что справедливость — это не только поймать преступников. Это ещё и спасти тех, кого они сломали. Он взял телефон, набрал номер. — Алло? Это Ондин. У вас есть хороший психолог для детей? — Есть, — ответили на том конце. — Приготовьте. Я привезу пациента. — Ждём. Ондин положил трубку. — Не сдавайся, Додо, — сказал он. И открыл папку с новым делом. Работа ждала. Но мысли были о другом. О мальчике, который искал причину жить. И о том, как важно её найти. Прошло четыре часа. Дома никого не было. Бабушка ушла в магазин, дедушка — к соседу, мама задержалась на работе. Додо сидел в своей комнате, на кровати, и сжимал в лапах листок бумаги. Тетрадный, в клеточку, вырванный из старой школьной тетради. Он писал долго. Строчка за строчкой. Слёзы капали на бумагу, размазывая чернила, но он не вытирал их. «Простите, мама, папа, бабушка, дедушка, дядя Шериф, за всё! Прощайте. С любовью, Додо». Он сложил листок, положил на подушку. Встал, надел куртку. Вышел из комнаты, прошёл по коридору, открыл дверь. На улице было холодно, ветер гонял сухие листья, но он не чувствовал холода. Он шёл к крыше. Крыша была старой, с ржавыми перилами и битым шифером. С неё открывался вид на весь город — на крыши домов, на трубы котельных, на серое, низкое небо. Додо подошёл к краю. Посмотрел вниз. Там были асфальт, мусорные баки, грязь. — Простите, — прошептал он. И шагнул. Темнота. И боль. И тепло, которое разливалось по телу — пульсирующее, чужое. Кровь. Кровь шла из головы, из носа, из разбитых лап. Она текла по асфальту, смешиваясь с грязью и листьями. Он лежал на спине и смотрел в небо. И не видел ничего. В УМВД было шумно. Ондин сидел в своём кабинете, перебирая бумаги. Андайн стояла у карты, обсуждая с Папирусом маршруты патрулей. Азгор что-то писал в блокноте. Альфис разбирала результаты экспертиз. Обычный рабочий день. Обычные заботы. — Как думаешь, Додо сегодня пойдёт в центр? — спросил Папирус. — Должен, — ответил Ондин. — Шериф обещал. — Надеюсь, ему станет легче. — Надеюсь. Они продолжили работать. Мама Додо вернулась домой через час. Сняла пальто, повесила на вешалку, прошла в коридор. Дверь в комнату сына была открыта. Она заглянула. Подушка. На подушке — листок. Она взяла его. Прочитала. Перечитала. Почерк был знакомым — её сына. Буквы прыгали, строчки съезжали вниз. Но каждое слово было чётким, как приговор. — Мама, папа, бабушка, дедушка, дядя Шериф, за всё... Она не закричала. Не заплакала. Выбежала на улицу, огляделась, побежала к соседям, к магазину, к бабушке. — Додо! Где Додо? Никто не знал. Телефон зазвонил через десять минут. Неизвестный номер. Она взяла трубку. — Это из больницы, — сказал голос в трубке. — Что? — спросила она. — Ваш сын... он найден у дома. На крыше. Он прыгнул. Сейчас он в реанимации. Состояние критическое. Приезжайте. Телефон выпал из рук. Она упала на колени. Завыла. В УМВД Ондин поднял трубку. — Да? — Это... это мама Додо, — голос её срывался. — Он... он оставил письмо. И прыгнул. С крыши. — Что? — переспросил Ондин. — Он в реанимации. Не знаю, выживет ли. Ондин положил трубку. Посмотрел на Андайн. — Додо прыгнул с крыши. Андайн побледнела. — Что? — переспросил Папирус. — Он в реанимации. Все замолчали. Только часы тикали на стене. — Едем, — сказал Ондин. — Едем, — сказала Андайн. Они вышли. В коридоре было пусто. А где-то в больнице маленький мальчик боролся за жизнь. Врачи делали всё возможное. А родные молились. Небожителям. Или — просто надеялись. Это было всё, что у них оставалось. В больнице было тихо. Слишком тихо для места, где люди борются за жизнь. Коридоры пустовали, медсестры ходили на цыпочках, и даже лампы под потолком, казалось, светили приглушённо, боясь потревожить покой. Ондин сидел на пластиковом стуле у дверей реанимации, сжимая в руках кружку с остывшим кофе, который он не пил уже час. Рядом сидела Андайн, положив голову ему на плечо. Папирус стоял у стены, прислонившись спиной к холодному бетону. Азгор и Ториэль приехали позже и теперь ждали в коридоре, не решаясь заходить. Шериф был внутри — врачи разрешили ему быть рядом с Додо, потому что мальчик звал только его. Операция шла четыре часа. Врачи собирали тело ребёнка по кусочкам — сломанная рука, сломанная нога, разбитая голова, пальцы, которые теперь никогда не будут прежними. Пальцы, которые ещё утром держали карандаш и рисовали дом. Пальцы, которые написали прощальное письмо. Дверь открылась, и из реанимации вышла медсестра — старая кошка в белом халате, с усталыми глазами и дрожащими руками. — Он очнулся, — сказала она. — Что? — переспросил Ондин, вскакивая. — Очнулся. Но... он кричит. — Кричит? — переспросила Андайн. — Да. Очень громко. Мы не можем его успокоить. И тут они услышали. Крик. Не человеческий — звериный. Полный боли, отчаяния, страха. Он разносился по коридору, отражался от стен, проникал в каждую клетку тела. Кто-то из медсестёр заплакал, закрыв лицо руками. — А-А-А-А-А-А-А! БОЛЬНО! МАМА! ПАПА! ДЯДЯ ШЕРИФ! А-А-А-А-А-А-А! — Он ревёт, как девочка, — сказал кто-то из санитаров. — Заткнись, — сказала Андайн. — Он не ревёт. Он кричит от боли. Ондин подошёл к двери, заглянул в маленькое окошко. Додо лежал на кровати, весь в бинтах, с трубками в носу и капельницей в руке. Его лицо было разбитым — синяки, ссадины, запёкшаяся кровь. Он метался по кровати, не в силах найти положения, в котором боль утихнет. Рядом с ним сидел Шериф, держал его за здоровую руку и что-то шептал, но слова не доходили. — Почему он стал кричать? — спросил Ондин у Альфис, которая только что вышла из реанимации после консультации с хирургами. Альфис сняла очки, протёрла их краем халата. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени. Она не спала уже вторые сутки. — После таких травм боль не уходит сразу, — сказала она. — Мозг фиксирует каждое повреждение. Каждый нерв, каждая кость, каждый разрыв. Его тело помнит, что произошло, и оно кричит. Это не истерика. Это физиология. — Но почему он кричит именно сейчас? — спросил Ондин. — Он же был без сознания. — Когда он был без сознания, мозг блокировал болевые импульсы. Это защитный механизм. Но теперь, когда он пришёл в себя, все эти импульсы обрушились на него одновременно. Представьте, что вас ударили раз десять, и вы почувствовали это только через час. А теперь представьте, что вас ударили сотни раз — и вы почувствовали всё сразу. — Чёрт, — сказал Ондин. — Хуже, чем чёрт, — сказала Альфис. — Это пытка. Самая настоящая. Крик не стихал. Он становился то громче, то тише, но не прекращался. Додо звал маму, папу, бабушку, дядю Шерифа. — МАМА! МАМА! БОЛЬНО! А-А-А-А-А! Шериф вышел из палаты. Его лицо было мокрым от слёз, и он тяжело дышал. — Он не успокаивается, — сказал он, вытирая глаза. — Я не знаю, что делать. — Ничего, — сказала Альфис. — Просто будь рядом. — Он просит маму. — Её уже вызвали. Шериф сел на пол, прислонился спиной к стене, закрыл лицо руками. — За что? — прошептал он. Никто не ответил. А где-то в коридоре раздался топот — это бежала мать Додо. За ней — отец, брат Шерифа, их жена, бабушка, дедушка. — Где он?! — закричала мать. — Где мой сын?! Ондин взял её за руку. — В реанимации. Но сейчас нельзя. — Я хочу его видеть! — Врачи разрешают. Она зашла. Крик стал тише. Потом снова громче. Потом послышались всхлипы — её, потом его, потом общие. А вечером он затих. Додо уснул — не от усталости, от лекарств. Врачи сказали: «Будем надеяться на лучшее». А родные сидели в коридоре и ждали. Ничего другого им не оставалось. Ондин сидел на пластиковом стуле в больничном коридоре, положив руку на колено Альфис, и смотрел в одну точку на стене. За окном уже давно стемнело, и в коридоре горели только дежурные лампы, отбрасывая на пол бледные, жёлтые круги. Вокруг было тихо — только иногда слышались шаги медсестёр да где-то вдалеке плакал ребёнок. Его не спрашивали, не трогали, не утешали. Он сидел и думал. — Зачем он это сделал? — спросил он наконец. Голос его был тихим, почти шёпотом. Альфис вздохнула. Она знала, что этот вопрос рано или поздно прозвучит, но не знала, как на него ответить. Она сидела рядом, сжимая в руках планшет с результатами анализов, которые никто не просил. — Я думаю, — начала она, — он просто не видел другого выхода. Он был в такой глубокой депрессии, что перестал верить, что может стать лучше. Такое состояние называется суицидальным синдромом. Человек перестаёт адекватно оценивать реальность. Ему кажется, что боль никогда не кончится. Что жизнь не имеет смысла. Что он — обуза для близких. — Но он же ребёнок, — сказал Ондин. — Дети тоже страдают, — сказала Альфис. — Иногда даже сильнее взрослых. У них меньше опыта, меньше ресурсов, меньше понимания, что это временно. Они живут здесь и сейчас. А здесь и сейчас — боль. Ондин провёл рукой по лицу. — Обидно, — сказал он. — Обидно, — согласилась Альфис. — Мы могли что-то сделать? — Могли. Но не сделали. — Почему? — Потому что не знали, насколько ему плохо. Ондин замолчал. В коридоре было тихо. Только часы тикали на стене, отмеряя секунды, которые никто не хотел считать. Дверь реанимации открылась. Оттуда вышел врач — высокий пёс в белом халате, с усталыми глазами и седой бородой. Он выглядел так, будто не спал несколько суток. В руках он держал планшет, на который смотрел, не отрываясь. Ондин вскочил. — Что с ним будет? — спросил он, подходя к врачу. Врач поднял голову. Посмотрел на Ондина, потом на Альфис, потом на остальных, кто ждал в коридоре. — Состояние тяжёлое, но стабильное, — сказал он. — Операция прошла успешно. Сломанные кости зафиксированы. Гематомы удалены. — Он выживет? — спросил Шериф. — Выживет, — сказал врач. — Физически. — А что значит — физически? — спросила Андайн. Врач вздохнул. — Психологически — неизвестно. Он перенёс сильнейший стресс. И дело не только в падении. Всё, что случилось с ним раньше, все эти насильственные действия, психотропные вещества, предательство взрослых — всё это наложилось на травмы. Он не просто сломал кости. Он сломал свою душу. — А души лечат? — спросил Папирус. — Лечат, — сказал врач. — Но долго. И не всегда успешно. — Что нам делать? — спросил Ондин. — Будьте рядом, — сказал врач. — Не оставляйте одного. Говорите, что любите его. Даже если он не отвечает. Даже если отворачивается. — А если он снова попытается? — спросила Ториэль. — Тогда вы должны успеть. Врач ушёл. В коридоре снова стало тихо. — Не оставлять одного, — сказал Ондин. — Не оставлять, — сказала Андайн. — Мы будем дежурить, — сказал Шериф. — По очереди. Днём и ночью. — Я первая, — сказала мать Додо. — А я вторая, — сказал отец. — А я утром, — сказала бабушка. Они распределили смены. Ондин стоял у окна и смотрел на улицу, где горели фонари. — Надеюсь, он справится, — сказал он. — Должен, — сказала Андайн. — Не должен, — сказал Ондин. — А хочется. Он повернулся к остальным. — А сейчас — работать. Нам нужно закончить дело. Чтобы они получили максимальный срок. — Есть, — сказал Папирус. — Есть, — сказал Доби. Они разошлись. Но мысли остались здесь. В этой больнице. С этим мальчиком. Который хотел умереть. Но, может быть, теперь захочет жить. Дождь начался под утро. Сначала редкие, тяжелые капли, которые с грохотом разбивались о подоконники, а потом сплошная стена воды, за которой не было видно ни фонарей, ни крыш соседних домов. Вода стекала по стёклам, размывая очертания улицы, делая мир расплывчатым, нереальным. В коридоре больницы было тихо — только капли стучали по стеклу, да где-то вдалеке плакал ребёнок. Додо спал, окружённый трубками и приборами, его лицо было бледным, почти белым, и только редкие вздохи напоминали, что он жив. Все сидели в коридоре. Никто не уходил, хотя врачи сказали, что состояние стабильное и можно ехать домой. Шериф сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Его форма была мятой, на лацкане засохла кровь — не его. Он не снимал её уже вторые сутки. Отец Додо стоял у окна, сжимая в руках кружку с остывшим кофе, который так и не выпил. Мать плакала, уткнувшись в плечо мужа. Бабушка сидела на стуле, перебирая чётки — она не была верующей, но сегодня молилась всем, кого знала. Дедушка ушёл в туалет и не возвращался уже час — никто его не искал, понимая, что он просто не может смотреть на это. Андайн сидела рядом с Шерифом, держала его за руку, и её единственный глаз был красным, но она не плакала. Она не умела плакать при других. Ондин стоял у входа в палату, смотрел на Додо через стекло и думал о том, как мало они сделали. Как мало и как поздно. — Надо было раньше, — сказал он. — Не позорься, — сказала Андайн, не глядя на него. — Мы сделали всё, что могли. — Не всё, — сказал Ондин. — Всё, — сказала Андайн. — А если бы не всё? — Не начинай. Ондин замолчал. В коридор вышла Альфис. Она была в своём лабораторном халате, который так и не сняла после вчерашней экспертизы. В руках она держала планшет, на котором что-то быстро печатала. Её лицо было сосредоточенным, почти отрешённым. — Я придумала, — сказала она, останавливаясь перед Андайн. — Что? — спросила та. — Как восстановить его душу. Психику. Всё. — Как? — спросила Андайн, вставая. Альфис подняла планшет, показала ей схему. Там были формулы, графики, какие-то непонятные символы. — Зелье, — сказала она. — Магическое. Такое, о котором рассказывали только в легендах. Оно способно исцелять не только тело, но и душу. Восстанавливать память, личность, волю к жизни. — Зелье? — переспросил Ондин, подходя ближе. — Да, — сказала Альфис. — Но оно не простое. Для него нужны редкие ингредиенты. Некоторые из них можно найти здесь, на поверхности. Другие — только в Подземелье. — Мы достанем, — сказала Андайн. — Это займёт время, — сказала Альфис. — Не день, не два. Возможно, недели. — А Додо? — спросил Шериф. — Он выдержит? — Должен, — сказала Альфис. — Пока мы будем искать, врачи поддержат его физически. А зелье вылечит душевные раны. — Ты уверена? — спросил Ондин. — Уверена, — сказала Альфис. — На сто процентов. — Тогда делай, — сказала Андайн. Альфис кивнула, развернулась и пошла к выходу. — Я в лабораторию. Дверь за ней закрылась. Дождь всё шёл. Всех отпустили домой. Врачи сказали, что Додо спит, что показатели стабильны, что они могут отдохнуть несколько часов и вернуться утром. Шериф не хотел уходить, но мать Додо почти силой увела его, сказав, что он упадёт сам и тогда будет ещё один пациент. Они вошли в дом Ториэль мокрые, уставшие, разбитые. Никто не разувался, не снимал курток. Просто прошли в гостиную и попадали на диваны, кресла, кто-то прямо на пол. — Я не могу больше, — сказала Андайн, откидываясь на спинку дивана. — Терпи, — сказал Ондин, сидя в кресле. — Я и терплю. Они замолчали. За окном всё шёл дождь. Через десять минут Андайн уснула. Ондин — через пятнадцать. Папирус — через двадцать, сидя на полу, прислонившись к стене. Азгор и Ториэль — в своих креслах. Их вырубило всех. Сон был тяжёлым, без сновидений, как провал в темноту. Только часы тикали на стене. Только дождь стучал по стёклам. Только где-то в больнице Додо лежал и не спал. Он смотрел в потолок, и его глаза были сухими. — Я жив, — прошептал он. И закрыл глаза. Утро будет новым. Может быть, лучшим. А может быть, нет. Но они все были рядом. И это было всё, что у них оставалось.