Хозяин твоего танца

Он сказал: «Идём». Я взяла его за руку. И пошла. Мы спустились по лестнице, которую я раньше не замечала. Стены были голыми, бетонными, с влажными разводами. Где-то капала вода — кап, кап, кап. Звук разрывал тишину, как удары метронома. Я считала капли. Одна. Две. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Потом сбилась. — Куда мы идём? — спросила я. Голос был чужим, хриплым. — В подвал, — сказал он. — Там тебя ждёт первый экзамен. Я хотела спросить «кто». Не спросила. Боялась ответа. Боялась, что скажет «человек». Боялась, что скажет «Марк». Боялась, что скажет «ты». Дверь в конце коридора была железной, с тяжёлой задвижкой. Ржавой. Я заметила ржавчину на петлях, когда он открывал дверь. Почему я заметила ржавчину? Почему мой мозг цеплялся за такие мелкие, ненужные детали? Может быть, потому что он не хотел смотреть внутрь. Не хотел видеть то, что там. Виктор отодвинул засов. Металл заскрипел — противно, как будто бункер жаловался. Дверь открылась. Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — сладковатым, приторным. Запах смерти. Я узнала его потом, когда уже не могла забыть. Сладкий, как гнилые фрукты. Липкий, как сироп. Я шагнула внутрь. Комната была маленькой, без окон, с голыми бетонными стенами. Единственный источник света — тусклая лампочка под потолком, которая моргала, как больной глаз. В центре, привязанный к стулу, сидел мужчина. Лет сорока. Лысеющий. Красное, одутловатое лицо — лицо человека, который много пьёт или много боится. Или и то, и другое. На нём была грязная майка и спортивные штаны. Босой. Пальцы ног были жёлтыми, с кривыми ногтями. Он смотрел на меня мутными, испуганными глазами. Я видела, как трясутся его колени. Как дёргаются связанные руки. Как на лбу выступает пот — крупные капли, которые стекают по лысине и падают на майку, оставляя тёмные пятна. — Кто это? — спросила я. — Наркоторговец, — сказал Виктор. Его голос был спокоен. Равнодушен. Как будто он говорил о погоде. — Торговал смертью. Трое детей передозировались. Два мальчика, девочка. Ей было двенадцать. Двенадцать. Как я, когда меня отдали в балетную школу. Как я, когда Марк впервые увидел меня на сцене. Как я, когда ещё не знала, что такое предательство. Я смотрела на мужчину. Он не был похож на монстра. Он был похож на уставшего, больного человека, которого поймали и привезли в подвал, чтобы убить. Его глаза были человеческими. В них был страх. Настоящий, животный страх. — Пожалуйста, — прохрипел он. Голос был сиплым, как будто он пил песок. — У меня дети. Я заплачу. Умоляю. У меня дочка, ей восемь лет. Она без отца останется. — Твои дети выжили, — сказал Виктор. В его голосе не было жестокости. Только факт. — А те, кому ты продал дозу, — нет. Ты убил троих детей. Чужих. Теперь умрёшь ты. Мужчина заплакал. Слёзы текли по его щекам, капали на грязную майку. Он всхлипывал, как ребёнок. Сначала громко, потом тише, потом снова громко. — Я не хотел, — бормотал он. — Я не знал, что они дети. Мне сказали — взрослые. Я не знал. — Врёшь, — сказал Виктор. — Ты знал. Ты всегда знал. Я стояла и смотрела на этого человека. На его слёзы. На его страх. На его мокрые штаны — он обмочился. Я видела тёмное пятно, расползающееся по ткани. Пахло мочой, смешанной со страхом и смертью. Я не чувствовала жалости. Я не чувствовала ничего. Только пустоту. Холодную, белую пустоту, как в операционной, когда тебя кладут на стол и разрезают, а ты смотришь в лампу и считаешь лампочки. Виктор достал нож. Тот самый — чёрный, с идеальным балансом. Лезвие блеснуло в тусклом свете. Он вложил нож в мою руку. Мои пальцы сжали рукоять. Металл был холодным, тяжёлым. — Убей его, — сказал он. Я смотрела на нож. Потом на мужчину. Потом на нож. — Я не могу, — сказала я. — Можешь, — сказал он. — Ты репетировала. Ты знаешь, куда бить. — Это не манекен, — сказала я. — Это человек. — Это кусок дерьма, — сказал он. — Который заслужил смерть. Мужчина заплакал громче. Забормотал что-то про детей, про жену, про то, что он больше не будет. Я не слушала. Я смотрела на нож в своей руке. На лезвие. На капельку света, которая скользила по стали, когда я поворачивала нож. Виктор встал за моей спиной. Прижался грудью к моим лопаткам. Его дыхание было тёплым, ровным, пахло табаком и озоном. — Я здесь, — сказал он. — Я не уйду. Он накрыл мою руку с ножом своей. Пальцы без отпечатков легли поверх моих, холодные, твёрдые, как сталь. — Сначала смотри на него, — сказал он. — Не на нож. На него. На его глаза. На страх. Запомни это лицо. Ты должна видеть, кого убиваешь. Иначе ты не убийца. Ты мясник. Я подняла глаза. Мужчина смотрел на меня. Его зрачки были расширены, белки налились кровью. Пот стекал по лбу, капал на майку. Он трясся. Его колени стучали друг о друга — я слышала сухой, дробный звук. — Не надо, — прохрипел он. — Пожалуйста. Я всё скажу. Я всё отдам. Деньги, товар, кого хочешь. — Мне не нужны твои деньги, — сказал я. Голос был чужим, плоским. — Тогда за что? — закричал он. — За что?! — За двенадцатилетнюю девочку, — сказал Виктор. — За мальчиков. За их родителей. За каждого, кто умер от твоей дозы. Мужчина заплакал. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с потом. Он всхлипывал, как ребёнок. Мне стало почти жаль его. Почти. — Не бей в горло сразу, — сказал Виктор мне на ухо. — Это слишком быстро. Он не заслужил быстрой смерти. Режь там, где больно, но не смертельно. Пусть он чувствует. Пусть просит пощады. А потом ты решишь — дать ему умереть или мучить дальше. Я замерла. — Я не могу, — прошептала я. — Можешь, — сказал он. — Я научу. Он сжал мою руку сильнее, направил нож к руке мужчины. К кисти, привязанной к подлокотнику стула. — Начни с сухожилий, — сказал он. — Неглубоко. Просто чтобы он почувствовал, что сталь внутри. Я вонзила нож в запястье мужчины. Неглубоко. На сантиметр. Кровь брызнула — не фонтан, а тонкая струйка. Мужчина закричал. Крик был громким, пронзительным, как сирена. Он отражался от бетонных стен, множился, возвращался ко мне со всех сторон. Я хотела зажать уши, но не могла — моя рука была в крови, нож был в ране. — Хорошо, — сказал Виктор. — Ещё. Я порезала сухожилие на другой руке. Крик повторился — уже не такой громкий, горло село. Мужчина кашлянул, зашёлся в хрипе. — Теперь ноги, — сказал Виктор. Я наклонилась. Нож вошёл в бедро — глубоко, почти до кости. Мужчина забился, стул заскрипел. Верёвки на руках натянулись, затрещали. — Не вытаскивай сразу, — сказал Виктор. — Поверни. Я повернула нож в ране. Мужчина завыл — протяжно, страшно, как зверь. Из его штанов потекло — моча, смешанная с кровью. Пахло кислотой и медью. Меня вырвало бы, если бы в желудке что-то было. Но я не ела. Только сухой, рвотный спазм, сжавший горло. — Не останавливайся, — сказал Виктор. — Ты должна пройти через это. Я вытащила нож из бедра. Кровь хлынула сильнее. Мужчина уже не кричал — он стонал, тихо, устало, как будто сдался. — Посмотри на него, — сказал Виктор. Я посмотрела. Глаза мужчины были мутными, полузакрытыми. Он терял сознание. — Не дай ему отключиться, — сказал Виктор. — Он должен видеть, кто его убивает. Я ударила ножом в плечо. Мужчина дёрнулся, открыл глаза. В них не было страха. Только пустота. Усталость. Желание, чтобы всё кончилось. — Хватит, — прошептал он. — Пожалуйста. Хватит. — Хватит? — сказала я. Мой голос был чужим. Холодным. — А двенадцатилетней девочке ты сказал «хватит»? Когда она задыхалась? Когда её рвало? Когда сердце останавливалось? Он не ответил. Только закрыл глаза. — Смотри на меня, — сказала я. Он открыл глаза. Я вонзила нож в его горло. В сонную артерию. Под углом сорок пять градусов, как учил Виктор. Один рывок — и кровь хлынула фонтаном, горячая, густая, липкая. Она залила мои руки, мою грудь, моё лицо. Я стояла и смотрела, как мужчина умирает. Как его глаза закатываются. Как рот открывается и закрывается, как у рыбы, выброшенной на берег. Как последний вздох вырывается из лёгких — влажный, хриплый, и тишина. — Теперь вытаскивай, — сказал Виктор. Я вытащила нож. Кровь хлынула сильнее. Мужчина обмяк. Голова упала на грудь. Он был мёртв. Я стояла над ним, тяжело дыша, и смотрела на свои руки. Они были красными. Красными насквозь. Кровь затекла под ногти, в складки кожи, в трещины на ладонях. — Ты сделала это, — сказал Виктор. Я не ответила. Он взял меня за руку — не ту, с ножом, а ту, свободную. Пальцы были холодными. Мои — горячими от крови. Идём, — сказал он. Я пошла за ним. Нога за ногу. Механически. Как кукла. Как робот. Как та фарфоровая кукла, которую Марк поставил на полку и забыл. Я оставила нож в теле. Оставила тело на стуле. Оставила часть себя там, в подвале, в луже крови, мочи и криков. Криков, которые я заставила его издать. Порез на запястье — он закричал. Порез на второй руке — он закричал громче. Нож в бедре — он завыл. Нож в плече — он взмолился. И только потом — горло. Тишина. Я шла по коридору. Бетонный пол был холодным, мои босые ступни шлёпали по нему — шлёп, шлёп, шлёп. Я смотрела на свои руки. Они были красными. Красными насквозь. Кровь засохла на пальцах, затекла под ногти, запеклась в складках кожи. Я сжимала и разжимала кулаки, и кровь трескалась, осыпалась мелкими частичками. Внутри меня всё кричало. Не просто кричало — выло. В голове стоял такой шум, что я не слышала своих шагов. Тысячи голосов. Мой собственный голос, который повторял: «Ты убила человека. Ты убила человека. Ты убила человека». Голос того мужчины: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Голос Виктора: «Режь там, где больно, но не смертельно». А потом — голос Марка: «Фарфор должен быть чистым». Чистым? Я посмотрела на свои руки. Они были красными. Красными. Красными. — Чистым, — прошептала я. Губы не слушались. Язык прилип к нёбу. — Что? — спросил Виктор. — Ничего, — сказала я. Голос был ровным. Спокойным. Пустым. Я шла и смотрела прямо перед собой. На бетонную стену. На влажные разводы, которые тянулись сверху вниз, как слёзы. Вентиляция гудела — у-у-у-у-у. Я ненавидела этот звук. Я ненавидела всё. Я ненавидела его. Я ненавидела себя. Я ненавидела того мужчину за то, что он умер так трудно. Я ненавидела себя за то, что мне было почти всё равно. Внутри я билась в истерике. Я кричала. Я орала. Я рвала на себе волосы. Я падала на колени, царапала бетонный пол, выдирала ногти. Я умоляла кого-то — бога, судьбу, Виктора — остановить этот кошмар. Я просила, чтобы меня убили. Я просила, чтобы меня разбудили. Я просила, чтобы это был сон. Но это был не сон. Это была явь. И моё лицо было спокойным. Мои глаза — сухими. Моя походка — ровной. Я шла за ним. И он не знал, что происходит у меня в голове. Не знал, что я уже решила. Что я убью его. Что я сделаю это так же, как учил он — холодно, аккуратно, с расчётом. Что я уже вижу его кровь на своих руках и не чувствую ничего, кроме удовлетворения. Мы дошли до душевой. Он открыл дверь, пропустил меня вперёд. Я вошла. Встала под тусклый свет. Включила воду. — Я сам, — сказала я. Он остановился на пороге. Посмотрел на меня. В его глазах — ни удивления, ни обиды. Только холодная оценка. — Хорошо, — сказал он. — Я буду за дверью. Он вышел. Закрыл дверь. Я осталась одна. И тогда я разревелась. Не тихо. Не сдерживаясь. Я завыла. Я закричала в голос, зная, что он слышит. Мне было всё равно. Пусть слышит. Пусть знает, как мне больно. Пусть наслаждается. Я упала на колени, прямо на кафель, ударилась головой о стену. Раз. Два. Три. Боль отрезвила. Кровь потекла по лбу, смешиваясь с той, что уже была на моём лице. — Почему, — шептала я. — Почему ты не убил меня? Почему ты не дал мне умереть там, на террасе? Почему я должна жить с этим? Никто не ответил. Только гул вентиляции. Я встала, сняла окровавленную одежду. Тунику, штаны, трусы. Всё было красным. Всё было пропитано им. Я бросила одежду в угол, встала под воду. Горячая. Обжигающая. Пар поднялся к потолку, затянул зеркала. Я смотрела на своё расплывчатое отражение и не узнавала себя. — Ты убийца, — прошептала я. — Ты убийца. Ты убийца. Слова стучали в голове, как молот. Я терла себя мочалкой — жёсткой, почти абразивной. Терла лицо, шею, грудь, живот, руки, ноги. Терла между ног, с остервенением, как будто хотела смыть не только кровь, но и себя. Старую Елену, которая умерла в подвале. Новую Елену, которая родилась там же. Красная вода текла в слив. Бледно-розовая. Потом прозрачная. Я выключила воду. Вытерлась. Надела чистую одежду — серую фланель, которую он оставил на полке. Сухую. Чистую. Пахнущую порошком. Я посмотрела в зеркало. На меня смотрела другая женщина. Бледная, с пустыми глазами, с запёкшейся кровью в уголке губ (я не заметила, когда она туда попала). Лицо было спокойным. Каменным. Ничего. А внутри — ад. Я открыла дверь. Виктор стоял в коридоре, прислонившись к стене. Курил. Выдохнул дым в вентиляцию. — Готова? — спросил он. — Да, — сказала я. — Идём. Он повёл меня в камеру. Я легла на кровать. Он сел на стул в углу. — Ты должна поесть, — сказал он. — Я не голодна, — сказала я. — Ешь. Он принёс поднос. Суп. Хлеб. Вода. Я смотрела на еду и чувствовала, как желудок сжимается от тошноты. — Я не могу, — сказала я. — Можешь, — сказал он. — Ты убила человека. Ты можешь съесть суп. Я взяла ложку. Поднесла ко рту. Суп был тёплым, овощным, с кусочками курицы. Я жевала и не чувствовала вкуса. Только металл. Только кровь. — Спи, — сказал он. Он встал, поправил одеяло, укрыл меня до подбородка. Выключил свет. Вышел. Засов лязгнул. Я осталась одна. Я лежала на кровати, смотрела в потолок, считала трещины. Одна. Две. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. В голове было пусто. Нет — не пусто. В голове был шум. Белый шум, как от телевизора без сигнала. Я смотрела на трещины и не видела их. Я смотрела на руки — чистые, вымытые, без единого пятнышка крови — и чувствовала, как они дрожат. Он во мне. Не его руки, не его член. Он сам. Его учение. Его голос. Его нож. Я взяла нож. Я резала. Я убивала. Я заставила человека кричать, истекать кровью, молить о пощаде. И я не остановилась. Я продолжила. Я резала снова и снова, пока он не затих. Я убила его не потому, что он заслужил. Я убила его, потому что Виктор сказал «бей». Потому что его рука лежала на моей руке. Потому что его голос был у моего уха. Потому что я — марионетка. Его марионетка. Я ненавидела его. Я ненавидела его так сильно, что зубы сводило. Я сжимала челюсти, и в висках стучала кровь. Тук. Тук. Тук. Я ненавидела его за то, что он превратил меня в убийцу. Я ненавидела его за то, что он стоял за моей спиной и дышал мне в шею. Я ненавидела его за то, что я чувствовала его член, упирающийся в мою поясницу, и моё тело отзывалось на это. Я ненавидела его за то, что он сделал меня мокрой, когда я резала живого человека. Я убью его. Мысль пришла неожиданно. Холодная. Чёткая. Как лезвие ножа. Я убью его. Не сразу. Не сегодня. Не завтра. Но я убью. Я сделаю это так, как он учил меня. В сонную артерию. Под углом сорок пять градусов. Один рывок — и он не закричит. Только хрип и бульканье. Я убью его во сне, когда он будет расслаблен. Я подкрадусь тихо, как он учил меня. Возьму нож — его нож — и войду в его горло. Я буду смотреть в его глаза, когда он умрёт. Я увижу страх. Я увижу удивление. Он не поверит, что я посмела. А потом я сяду на его грудь и буду смотреть, как кровь вытекает из него, как жизнь покидает его тело. И я не почувствую ничего. Только облегчение. План. Я закрыла глаза и начала думать. Холодно, спокойно, как учил он. У него есть пистолет. Он держит его под подушкой? Или в тумбочке? Я видела, как он засовывает оружие под матрас, когда ложится спать. Значит, под подушкой. Если я подойду ночью, пока он спит, я смогу вытащить пистолет. Но он проснётся. Он просыпается от любого шороха. Я не успею. Нож. Его нож лежит на столе в операторской. Я видела. Чёрный, с идеальным балансом. Если я возьму нож и подкрадусь сзади... Я смогу вонзить ему в горло, пока он спит. Он не услышит. Я буду тихой. А камеры? Он смотрит камеры? Ночью он спит. Я видела, как выключаются мониторы, когда он ложится. Он не смотрит. Он доверяет тишине. Я смогу. Я смогу. Я должна. Я убью его. Я села на кровати, обхватив колени руками. Сердце колотилось как бешеное, но лицо было спокойным. Каменным. Я смотрела в темноту и улыбалась. — Ты не знаешь, — прошептала я. — Ты не знаешь, что я задумала. Ты думаешь, что я сломалась. Думаешь, что я твоя. Но я не твоя. Я никогда не была твоей. Я была своей. Я есть своя. И я убью тебя. Я легла обратно, закрыла глаза. В голове крутились планы, варианты, детали. Я прокручивала их снова и снова, как балетную партию. Точность. Баланс. Смертельная грация. Я убью тебя, Виктор. Я не сомневалась. Ни секунды. Ни капли. Он заслужил смерть. Он похитил меня. Запер в бункере. Приковал цепью. Изнасиловал вилкой. Заставил убить человека. Он заслужил умереть. И я сделаю это. Я убью его. Я убью его. Я убью его. --- На следующий день я проснулась с чётким планом в голове. Я встала, оделась, прошла в зал. Виктор уже ждал меня у манекена. — Ты сегодня рано, — сказал он. — Я хочу тренироваться, — сказала я. — Хорошо. Он подошёл ко мне, встал за спиной. Прижался грудью к моим лопаткам. Его дыхание было тёплым, ровным, пахло табаком и озоном. Я чувствовала его член, упирающийся в мою поясницу. Я не отодвинулась. Я взяла нож. И начала бить. Сонная артерия. Подключичная. Печень. Сердце. Каждый удар я представляла его лицо. Его шрам-змейку. Его ртутные глаза. Его губы, которые шептали «кончай». Я била и била, пока не упала на колени в луже синтетической крови. — Ты зла сегодня, — сказал он. — Я хочу убивать, — сказала я. — Хорошо, — сказал он. — Завтра мы найдём тебе новую цель. Я кивнула. Я не смотрела на него. Я смотрела на нож в своей руке. На лезвие. На капельку синтетической крови. Я убью тебя этим ножом. — Что? — спросил он. — Ничего, — сказала я. — Я говорю, что готова. Я подняла голову, посмотрела ему в глаза. Моё лицо было спокойным. Каменным. Пустым. Он улыбнулся. Шрам-змейка дернулся. — Хорошая девочка, — сказал он. Я улыбнулась в ответ. Не широко. Не фальшиво. Просто уголки губ поднялись на миллиметр. Он не заметил бы, если бы не смотрел так пристально. Но он смотрел. Он всегда смотрит. Пусть смотрит. Скоро он увидит моё лицо в последний раз.