ржавчина

      Эдди Мансон в третий раз предлагает мне сделать передышку и перекусить, и на третий раз я (и мой предательский желудок) сдаемся его талантливым уговорам. Он заказывает на дом большую пиццу с халапеньо, колу и коробочку жареной картошки с соусом чили; порции гигантские, но его это не останавливает (как и, по словам самого Эдди, многое в жизни).       Эдди Мансон, признаваясь мне, пока мы щедро набиваем животы: Ничего не могу с собой поделать — я обожаю острое! Не имеет значения, насколько мой организм будет наказывать меня за это потом, я все равно съем этого здоровяка и закажу еще столько же, если не вдвое больше. Крисси ненавидит эту мою привычку и угрожает мне диетой и сердечной недостаточностью… Но, — прости, принцесса! — какого металхеда когда-либо всерьез пугала смерть? (Смеется)       Когда с нашей вкуснои — фух, и ОЧЕНЬ острой! — паузой покончено, Эдди продолжает свой рассказ.       Эдди Мансон: Дядя официально взял меня под опеку и переехал к нам домой. Примерно через три месяца после похорон мамы вернулся Ал.       Помню, как он выглядел, когда вошел в дом: худой, небритый, с отросшими короткими кудрями… В руках он держал сумку, а вещи на нем были те же, в которых его пару лет назад забрала от нас полиция, то есть та же куртка, те же обтрепанные джинсы, те же ботинки с кнопками… Знаешь, я бы сказал, выглядел он как одна большая груда битого стекла. Смотришь на человека, и словно всех этих лет без него не существовало. Тебя просто выбросило на два года из реальности в кошмар, а теперь ты вдруг проснулся и встретил это стеклянное привидение. Чертовски жуткое зрелище. Меня в детстве это очень здорово впечатлило — хрупкость гребаного момента, когда вся твоя жизнь может мелькнуть мимо тебя по одному щелчку.       — Эдди, — вздохнул папа. Он стоял в дверях моей комнаты, а в коридоре сновал Уэйн — следил, чтобы не случилось ничего из ряда вон. Мы ж понятия не имели, чего Ал нахватался за решеткой, да и глаза у него были какие-то полудикие.       — Подойди к нему. Только спокойно, — прошептал Уэйн.       Ал послушно пошел ко мне, как к мине в поле. Я же сидел себе на кровати в шортах и майке с моряком Попаем и рисовал Франкенштейна из журнала Creepy — я тогда здорово увлекся всякими страшными комиксами и фильмами.       — Эй, сынок, — улыбнулся отец. Я отложил карандаши и посмотрел на него. — Привет. Черт, ты уже… такой большой!       — Эдди, поздоровайся с отцом, — подтолкнул меня вошедший следом Уэйн.       — Привет, пап, — сказал я на автомате, как попугай. Знаешь, в тот момент у меня внутри вообще ничего не происходило. Я не злился на него, не скучал, не боялся. Просто какой-то парень в обносках хочет со мной поздороваться, так и хрен с ним. В основном я просто хотел побыстрее вернуться к моему Фрэнки.       Алан выглядел явно смущенным всей этой ситуацией. Что делать, когда ты вернулся с тюрьмы спустя два года, за которые твоя жена успела умереть, а сын вырасти до первого класса начальной школы? Вот и он не знал. Нет, я не сочувствую ему — придурок сам виноват в том, что натворил. Но я понимаю, почему он не отсекал, как ко мне нормально подступиться.       Так что он не придумал ничего лучше чем сесть рядом со мной и вытащить из своей сумки игрушечную машинку. Классный такой синий экскаватор — для ребенка трех лет.       — Это тебе. Самый лучший для самого крутого парня!       — Спасибо, — я взял этот экскаватор, повертел его, а потом взглянул на отца. В глаза мне бросился рубец на его щеке, наверняка от глубокого пореза, и еще несколько мелких царапин над бровями и на скулах. По всей видимости, в тюрьме он не раз отхватывал за свой характер (Эдди хмыкает).       — Как ты?       — Хорошо. Уэйн за мной приглядывает.       — Да. Дядя Уэйн тоже самый крутой парень, правда? — посмеялся Ал и посмотрел на брата с легкой грустью. — Вы двое, я погляжу, неплохо тут все устроили?       Комнату мне Уэйн и впрямь забацал крутую: перекрасил стены, разрешил повесить постеры и рисунки, поменял изголовье кровати на деревянное, чтоб я не пачкался во сне ржавчиной от прутьев под сколотой краской. Мама перед смертью забрала из прачечной много неплохого постельного белья, которое забыли клиенты, так что я спал на всем новеньком, как чертов принц!       — Это хорошо. Я рад, что вы оба в порядке. Теперь я тоже с вами! Все будет как положено, да, герой? — сказал отец и взъерошил мои волосы. Я пожал плечами, подумав: «Мамы нет, чувак! Ничего уже не будет как положено! Ты слегка опоздал!» А папа добавил: — Ты теперь большой человек, да? Учишься в школе Хоукинса… Кстати, ты знаешь, что я с твоим дядей тоже в ней учился? Как там поживает мисс Робертс? Такая милейшая леди с начесом и…       — Огромной бородавкой, — хихикнул я, вспомнив мою учительнице чтения. Ал рассмеялся — смех у него был хриплым и раскатистым — и кивнул:       — Да, просто жутко огромной! Эта бородавка королева всех бородавок! Целая гребаная планета на лице!       — Ал, — сухо вмешался дядя. — Язык.       — Но, эй, — продолжал отец, — только не вздумай говорить об этом всей школе — Робертс обожает оставлять после, потому что она ничего не понимает в шутках. Знаешь, как-то раз она поймала меня в коридоре, когда я лепил жвачку под шкафчик, и…       Он расписывал мне в красках о его днях в школе, об уроках, об учителях, и я повеселел. Что тут поделать, у старика был чертовски хорошо подвешен язык.       После того как Ал разобрал вещи, я побежал обедать, а дядя с отцом вышли на улицу покурить. Я услышал, как они тихо переговаривались:       — …на заводе… я поговорил… пойдешь как нормальные люди… больше никакой херни… — Это был дядя.       — …жаль… — А это уже бубнел отец.       — …не передо мной… потерял мать… ты нужен…       — …знаю… будет… вот увидишь.       И все в таком духе. Дядя не лез за словом в карман, но и нотации читать взрослому отсидевшему мужику не собирался. Просто… наверное, он хотел убедиться, что Ал понял, в каком он положении. Ситуация стала как никогда серьезной: мамы больше не было, остался только я и мне нужна была нормальная сытая жизнь. Уэйн знал, что больше играть в гангстера нельзя и сказал об этом отцу. Я должен был стать центром его мира.       Так отец вернулся домой и приготовился начать жить заново в сотый раз. Уэйн же вернулся к себе в трейлер, обещая навещать меня каждый день. Обещание он сдержал — ежедневно приходил вечером перед ночной сменой, пахнущий керосином из-за обогревателя в трейлере, и приносил мне какие-нибудь продукты, овощи там или сок, а когда не мог навещать, то звонил и расспрашивал, как я, чем занят… Он не хотел, чтобы я чувствовал себя одиноким даже на минуту. Ал тем временем искал работу и в конце концов нашел непыльное место в автосервисе; он брал фургон дяди и отвозил меня в школу, а потом ехал на работу где-то часов до девяти ковыряться в машинах, так что до дома меня подвозили то родители одноклассников, то Уэйн, если брал отгул. Иногда я возвращался пешком, и путь этот был долгим, почти впритык к лесу. Хоукинс в такие прогулки казался мне чертовски огромным куском на отшибе мира, отделенным от всей остальной цивилизации лесами. Честно говоря, так это и выглядело (Смеется). Лес был атмосферным — густым и больше серым, чем зеленым, откуда даже жарким летом тянуло холодом и вечно хрустели листья, будто по ним прошлось что-то тяжелое. Я шел вдоль старых железнодорожных путей, пинал ржавые банки из-под колы и представлял, что лесные заросли по правую руку от меня кишит монстрами из моих журналов и они вот-вот прыгнут из засохших острых кустов и вцепятся в меня как в готовенький бифштекс. Не самые радостные мечты для малолетнего парня, но, согласись, в моем стиле! Я всегда старался пройти этот участок побыстрее, пока солнце не начало садиться. Может, мои страхи были не беспочвенны. Слишком уж странными были те кусты!       Дом наш мне нравился — там было уютно, несмотря на некоторую запущенность огорода и бедную мебель. Внутри всегда классно пахло лимонным мылом и старым деревом. В доме осталось много декора от бабушки и маминых вещей, которые придали дому красоты: разноцветные шторы, ковры, клетчатый оранжевый диванчик, проигрыватель рядом со шкафом пластинок… Множество теплых мелочей, глядя на которых ты думал: «Здесь жили люди, которые любили». Да, это был хороший домик. Снаружи стоял полуразрушенный амбар и дедова водяная мельница, которая заклинила еще до свадьбы родителей, на остатке от той мельницы я ребенком любил играть в крепость и пару раз содрал кожу до крови; потом Ал разобрал ее на запчасти. Краска на облицовке местами облупилась, крыльцо Уэйн переделал полностью, потому что оно гнило и легко могло бы обвалиться, оставив кого-нибудь с переломом, а мамины клумбы подвяли… Но все равно это был чудесный домик. Наша династическая резиденция Мансонов, ха…       Черт возьми, я хочу сказать, что живу сейчас в отличном месте вдвое больше того где рос, но все равно скучаю по нему. Я очень скучаю по нашему домику. В этом месте жил Эдди которого никто никогда не видела, и время текло медленнее, оттягивая мою встречу с ужасами реального мира. Это был безопасный мир, пахнущий любимым мылом моей матери.       Да. Это был наш особенный мир.       Когда я возвращался, то ставил на проигрывателе Мадди или Роллингов и делал под них уроки… Ну, как делал — в основном плясал и изображал что это я играю гитарное соло в песне! (Смеется) Но по-настоящему моя жизнь изменилась тогда, когда после школы я включил приемник и впервые услышал Black Sabbath.       Черт бы меня побрал, Нэнси, это было… (Эдди мечтательно вздыхает) Помнишь, когда в детстве понимаешь, что тебе кто-то нравится? Твой детский ум еще не связывает это странное летящее чувство в груди с желанием играть конкретно с этой девочкой или мальчиком, но ты не можешь игнорировать его, потому что ты — ребенок, а дети чувствуют все голыми нервами. Они впитывают новое, как губка, и магнитом тянутся к тому, что подарило им первое яркое впечатление. Вот что я почувствовал когда услышал Sabbath. Сначала это томительное нарастание в начале, потом низкий, утробный скрежет… как будто где-то в аду проворачиваются ржавые шестерни гигантского механизма! Скрипучий голос Оззи, подобный гласу самого дьявола. И музыка — страшный, жирный и чертовски яростный звук, как из фильма ужасов. Это было так жутко, так круто, так… (Взмахивает руками) Я чувствовал себя человеком, заставшим первый взрыв ядерной бомбы.       Я хорошо знал о том, что в жизни слишком много тьмы. Так вот Black Sabbath спели о ней первыми. Понимаешь, до них ни одна группа не делала по-настоящему жуткую музыку, освещая те темные стороны жизни, о которых люди боялись думать. Мерзость и гниль наших будней заметалась под цветастый коврик добрых песен о мире без войны и вечеринках с любимыми подружками. Но эти парни сказали — смотри, общество, вот, чем ты живешь! Смотри! Это есть боль, это есть хаос! Мы состоим из него как состоим из крови, плоти и дерьма! И вот, как мы собираемся греметь об этом на всю вселенную! Господи Иисусе. Я столько раз проходил мимо жуткого леса и пережил боль потери, о которой не мог рассказать даже себе, пока не услышал музыку, которая сказала все это за меня. Вот о чем говорят люди когда признаются, что твоя музыка изменила их жизнь; вот, что я теперь стремлюсь делать со своей музыкой. Iron Man стала моим катарсисом — и моей гребаной первой любовью!       Крисси Мансон: Эдди рассказывал мне, что первой песней, которую он идеально исполнил на гитаре, была Iron Man. Он и до этого немного играл блюзовые песни, чьи записи были у него дома, и те, что он ловил на пиратских радиостанциях… Но именно полностью, от начала и до конца он выучил песню Iron Man. Вы знаете, как звучит эта песня. В ней весьма сложна партия Тони Айомми… однако Эдди знал ее безупречно. Он играл ее днями и ночами, пока не убедился, что она звучит в точности так же, как на записи! У него так вообще во всем, что он делает. Музыка никогда не бывает «наполовину» для Эдди; или ничего, или дотла!       Эдди Мансон: Когда Оззи запел про человека, превратившегося в сталь, я подумал, что он звучит странно — и мне это понравилось. Я подумал, что я хочу быть таким же странным и в чем-то даже страшным. Я хочу стать непробиваемым. Я хочу так же круто вопить и чтобы на фоне играла эта злая музыка. Я хочу, чтобы этот шум вокруг меня был постоянным. Короче, я очень впечатлился и с тех пор считал, что ничего круче этой музыки в мире существовать не может. Я решил: «А ведь этот звук обязан стать частью моей жизни». Что ж, я от своего решения не отклонился! (Смеется)       Крисси Мансон: Он все еще иногда играет эту песню дома, для себя. У него есть кассета с автографом Оззи… Для Эдди многое значит эта песня. Это его отправная точка.       Эдди Мансон: Детство мое проходило нормально, насколько это было возможно. Отец подуспокоился, работал и даже пытался проводить со мной время. Дядя тоже присматривал за мной. Я скучал по маме… Конечно, я скучал. Плакал иногда. Но я уже говорил тебе, что пластырь с раны надо рвать вовремя. Я просто… Я старался почаще вспоминать ее счастливой, вот и все. А больше я ничего сделать и не мог.       Было короткое затишье перед бурей, когда Ал реально пытался исправиться. По-своему, но все же. Мы же пытаемся тут быть честными, верно? Так вот, хорошие дни случались. Я не буду скрывать их. Я помню, как мы часами пропадали за домом, копаясь в его машине, и он учил меня как там все приводить в порядок. По радио тогда частенько крутили Aerosmith, и отцу нравилась их Dream On. Солнце жарило наши макушки. Я помню как пахло горелым маслом и табаком, а отец сидел на корточках в засаленной майке, светя своими тюремными наколками, и терпеливо объяснял мне, почему нельзя перетягивать гайки, и я повторял за ним все до деталей. Его руки были по локоть в мазуте, и он то и дело вытирал пот со лба, оставляя на лице черные полосы, а потом хлопал меня по плечу и говорил: «Молодец, Эд, у тебя глаз как у ниндзя». Мы прерывались на колу и мороженое; Ал рассказывал мне байки про дорогу и их с мамой молодость, про Нэшвилл, про концерты, на которых он побывал… Он бывал на шоу Jefferson Airplane, прикинь? Счастливый сукин сын! (Смеется) А когда закат убегал за опушку леса, мы бежали наперегонки в душ. Я всегда обгонял его, хотя, подозреваю, что старый придурок мне поддавался.       В те часы мне казалось, что у нас была обычная семья, где отец — это отец, а не ходячая катастрофа.       Мы несколько раз навещали маму на кладбище, и только там я видел в его взгляде какой-то… ну, может, не раскаяние, но сожаление, что все так получилось. Может быть он и притворялся… Но мне нравится думать, что, по крайней мере, перед Смертью у Ала существовало хоть какое-то уважение.       В школе я в основном скучал, но правда старался учиться. Между прочим, хотя ты мне, наверное, не поверишь, но в начальной школе у меня были отличные отметки по чтению, арифметике, искусству и, конечно, музыке (Эдди ухмыляется). Но я всегда был, как говорил Уэйн, с торпедой в заднице, поэтому постоянно влипал за болтовню и неусидчивость на часы после уроков.       Друзей у меня не было класса до второго. Тогда, во время весенних каникул Уэйн взял меня к себе в трейлерный парк Форест Хилз, пока отец свалил куда-то по работе, и я познакомился с его новыми соседями из прицепа напротив: бабулей Экер и ее внучкой Вероникой. Ронни.

***

      Чтобы найти участницу самого первого состава группы, мне пришлось приехать в Вашингтон. Я была взволнована перед встречей с девушкой, приложившей руку к созданию одной из самых популярных сейчас метал-групп; женщина в этом жанре — редкое явление, и мне хотелось раскрыть ее историю так же подробно, как и истории всех остальных нынешних участников группы.       С Вероникой, которую Эдди тепло называет «Ронни», я связалась через ее друга детства. Хотя мисс Экер давно уже не берет в руки барабанные палочки, их с Эдди общение продолжалось как после ее выхода из состава, так и после взрыва популярности группы. Однако в Веронике вовсе нет зависти к их успеху — она рада за бывших коллег и давно нашла свое призвание в юриспруденции, о чем не жалеет. На данный момент Вероника Экер — успешный практикующий юрист округа Колумбия, специализирующаяся на корпоративном праве и защите интеллектуальной собственности, среди клиентов которой есть весьма громкие имена. Но о них позже.       Когда мы встречаемся, чтобы поговорить о моей книге, я слегка теряюсь, потому что мисс Экер без преувеличения копия Эдди Мансона: чуть выше него, с непослушными темными волосами и глубокими карими глазами, которые моментально считывают тебя с головы до ремешков на сумочке. А еще, конечно, ее улыбка так же заразительна, как у ее друга.       Вероника «Ронни» Экер, юрист, первая барабанщица и сооснователь Corroded Coffin, подруга детства Эдди: Да нам каждая собака говорила, как мы с Эдди похожи, словно однояйцевые близнецы (Ронни смеется низким приятным смехом). Но мы точно не родственники. Просто кое-кто наверху крепко пошутил, сделав нас такими одинаковыми во всем: от внешности до вкуса к музыке, а потом обрек нас на встречу. Мы даже говорили порой одновременно одними и теми же фразами! Бабуля шутила, что такими темпами мы обменяемся домами и никто даже не заметит. Меня в начале как-то раздражали эти сравнения, но впоследствии, уже когда мы с Эдди хорошо подружились, я им подыгрывала: «Да, да, это мой братец! Уже догадываетесь, кого из нас чаще роняли в детстве?» (Смеется).       Кстати, с этой схожестью связан один весьма забавный случай, чтобы рассказать который мне придется забежать на несколько лет вперед. Это же не повредит стилю твоей книги? Отлично. Короче, когда нам было лет по шестнадцать, Эдди попал под раздачу в школе: он подплавил несколько колб в кабинете химии, и, как итог, ему дали шесть субботних часов в библиотеке на то, чтобы оттереть жвачки под всеми десятью столами. А у нас в ту самую субботу горела сделка века! Знакомый отца нашего приятеля Дуги пригнал в Хоукинс из Индианаполиса фургон и распродавал старые усилители по цене металлолома. Если бы мы не приехали к полудню, их бы разобрали старшеклассники. Опущу подробности того, какой страшной стала бы для нищих музыкантов из трейлерного парка подобная потеря. Эдди весь извелся из-за этого, ну, и я тоже, конечно — очень уж мы хотели эти усилители за такой бесценок! И тут эта история с кабинетом… так чертовски не вовремя!       В общем, я подумала, прикинула, и пришла к нему. Говорю: «Снимай штаны, Мансон». Видела бы ты, как он на меня вытаращился! (Смеется) В ту субботу я сделала завивку и закрепила кудри лаком, чтобы было похоже на его волосы, надела его старые джинсы, футболку и жилет и пошла на отработку вместо него. Походку я скопировала плоховато, но, думаю, никто особо не вглядывался — на Эдди тогда старались лишний раз не заглядываться. Я зашла в библиотеку, нацепила наушники и огляделась. Представила, сколько труда меня ждет. Обреченно подумала: «Ты слишком хороший человек, Экер». Да и взялась оттирать все эти мерзкие жвачки под столами, больше походившие на древние окаменелости. Помню, как мисс Эванс, наша подслеповатая библиотекарша, прищурилась в мою сторону: «Мансон, ты сегодня подозрительно тихий». Я в ответ только буркнула что-то невнятное, агрессивно орудуя скребком. Устала я тогда невероятно! Зато пока я разыгрывала этот спектакль, Эдди и остальные ребята неслись за усилителями. В то время это было нашим пиратским кладом.       К пяти часам вечера я вышла из школы, не чувствуя рук, злющая как черт, но вместе с тем воодушевленная тем, как ловко я всех обдурила. Эдди встретил меня на улице с фургоном, полным отличнейших усилков.       — Ронни, ты наш ангел-хранитель, — пробормотал он с таким видом, будто у меня и впрямь выросли крылья.       — Господи, вытри слюну. Ты достал их?       — Три по цене шести баночек пива! Кое-где подкрутить и будет как только что с конвейера.       — Отлично. Будешь должен. И постирай свою гребаную футболку, а то она воняет так, будто в ней кто-то сдох, — фыркнула я ему и запрыгнула вперед.       Да уж, мы нередко друг друга выручали подобными нетривиальными способами и любили смеяться, пересказывая о них Уэйну и моей бабуле. Нам это было нужно, понимаешь? Мы оба были отщепенцами из нижней части города, а таким как мы лучше держаться вместе, чтобы выжить. Ну, и чтобы создать что-нибудь воистину легендарное.       Эдди Мансон: Ронни Экер — одна из самых прекрасных людей, что я знаю. Она с детства была чертовски смышленой и говорила все, что думает, абсолютно бесстрашно. Я обожал в ней это качество. Мы часто катались на великах вдвоем по улицам Хоукинса, лазали по деревьям, гоняли собак… Она четко разбиралась в той же музыке, что нравилась мне, собирала журналы Creem и Circus, кастомила свою одежду сама и читала Сьюзан Хинтон — к слову, на уличных играх мы всегда отыгрывали за гризеров! Кто бы сомневался (Смеется). Я хочу сказать, она вела себя как свой парень, но при этом я всегда думал о ней: «Ого, какая классная девчонка!» А когда мы ходили к ней, чтобы почитать Кинга или новый номер Creem, то в трейлере ее бабули всегда очень вкусно пахло начиненным специями мясом и фруктовым чаем. Бабуля Ронни работала посудомойкой в закусочной и обалденно готовила. Иисусе, она в целом была огненная леди: умная, всегда добрая и очень веселая.       И у нее был всего один глаз, представляешь? Клянусь тебе! Больше тебе скажу, тот, который отсутствовал, она прикрывала черной повязкой, в точности как у пиратов! Клянусь, бабушки круче я в жизни не встречал. Чертовски жаль, что я не могу сейчас пригласить ее сняться в нашем клипе — она была воплощением шутки о бабушке рок-звезде.       В школе мы с Ронни обедали вместе и вместе сидели на музыке. Она не сразу мне призналась, что играет на ударных. Я, бывало, видел, как она отбивает ритм руками или подручными средствами, но не донимал ее насчет этого. О барабанах я узнал уже потом, когда мы всерьез задумались о том, чтобы создать группу.       Ронни Экер: Я не делала великую тайну из того что учусь играть на барабанах, просто до определенного момента это как-то не приходилось к разговору. Но да, я с детства любила ударные. Своей установки у меня не было, потому я ходила в школьный зал и там репетировала, или подсматривала за игрой оркестра старшеклассников. Мне безумно нравилось как отважно выглядят девчонки-барабанщицы, как они вышагивают во главе строя или стоят в первых рядах на матчах, задавая всему ансамблю ритм. На ударных, скажу я вам, держится львиная доля жизни песни. Убери их, и все посыплется и станет одной тягомотной нотой. Знаю-знаю, так говорит о своем инструменте любой музыкант, но поверь: барабаны — это позвоночник песни. Чаще всего именно они задают тон всему треку и двигают остальных членов группы в нужную степь.       На уроках музыки мистер Карлин точно заметил меня с Эдди. Что сказать, мы даже малышами были лучшими в музыке. Он помог мне с постановкой рук и терминологией… Вот только он все пытался всучить мне эту чертову флейту. Он говорил: «Вероника, это так изящно! Тебе она очень подойдет!» Изящно? Да я хотела крушить! Я смотрела на старшеклассниц за здоровенными барабанами и думала: «Я хочу этот гром, я знаю, что у меня получится». Какие к черту дудочки? К тому же, Хоукинс — самый консервативный город на свете; люди там не ждали, что девчонка из трейлерного парка будет выбивать дурь из малого барабана. А я всегда любила обманывать ожидания.              Эдди Мансон: У Ронни уже сформировался путь своего стилистического развития, а я еще размышлял, чего я хочу больше — играть на гитаре или петь. То, что можно делать и то, и другое, я, конечно, видел по телеку. Но я долго не верил, что у меня тоже может это получиться.       Проблема еще и в том, что у меня не было инструмента и денег на него. Я знал, что моя семья не могла себе позволить траты на гитару. Я пытался откладывать с тех карманных денег, что мне давал дядя, но они вечно куда-то пропадали вместе с отцом… В школе я иногда бренчал в зале на тамошней старой акустике, но выходило не очень хорошо, поскольку в моих руках она попросту не лежала правильно, как бы я ни пыжился.       Мало кто говорит об этом, но далеко не каждая гитара подойдет конкретно тебе. Гитара — все равно что хорошая обувь. Она должна быть создана исключительно под тебя и подходить тебе, как влитая, на физическом уровне.       Помнится, я как-то раз поднабрался смелости и собрался попросить отца подарить мне гитару на день рождения, но тот опять куда-то свалил «по работе» в другой город. Он опять начал сбегать, недоговаривать, мутить одному ему понятные схемы… Так что я пошел к Уэйну и попросил у него. Дядя молчал, молчал, и я уже приготовился к отказу — больших денег у него и так не водилось, — а он вдруг сказал:       — Посмотрим, как у тебя будет с учебой, Эд.       Господи Иисусе, да у меня чуть дым из штанов не пошел! (Эдди хохочет) Когда Уэйн Мансон говорит тебе такое, это значит «да, но ты тоже должен поработать над этим». В жизни не учился так яростно, как в тот год! Даже проклятую физкультуру я сдал на A с плюсом — в первый и последний раз в моей жизни (Смеется).       Но это того стоило, потому что на мой десятый день рождения Уэйн подарил мне прекрасную черную Alvarez. Она было явно не новой, но в отличном состоянии, с белой каймой по краям, гладкой, как спорткар. Прелестная штучка! Когда я взял ее в руки, то сразу почувствовал разницу между гитарой из школы и этой гитарой. Она идеально легла мне под руки. Потому что это была моя вещь, Уилер. Она принадлежала мне, потому что я и мой дядя сделали все возможное ради нее. Мне надолго запомнилось это ощущение вклада в собственную мечту, это удовольствие от того, что ты потрудился и все-таки сделал это. Мне хотелось кричать от восторга. Я и кричал. Позже, когда я сошел с ума по D&D, я вывел на ней светящейся в темноте белой краской: «ЭТА МАШИНА УБИВАЕТ ДРАКОНОВ», — да-да, с отсылкой на Вуди Гатри (Эдди широко улыбается). А поначалу я на нее даже дышать боялся! Буквально сдувал с нее пылинки! К слову, так делать не стоит — нельзя бояться испортить свой инструмент. Без маленьких разрушений не создается реально крутая музыка.       Ронни Экер: Он прибежал ко мне и начал колотить в дверь как придурок и орать на весь парк: «Ронни, выходи! Мне нужно показать тебе кое-что охренительное!» Гитара была в самом деле прекрасной, но больше мне запомнилась улыбка Эдди в тот момент. За все время что мы с ним проводили вместе он никогда не смеялся так радостно, как в тот день, когда получил свою первую гитару. То есть, это не было просто детским капризом, который исполнили. Я видела, как это все серьезно для него, как яростно он жаждет приступить к обучению и созданию собственной музыки.       Эдди Мансон: Да, это был один из самых счастливых моих дней рождения. Старушка Элли (имя первой гитары Эдди Мансона, — прим. автора) и сегодня почетно висит на стене в моей домашней студии. Я играю на ней на посиделках с друзьями и для Крисси и Чарли. Для моих девочек.       Ронни Экер: Первым, что он попытался сыграть на ней, была Iron Man. А это, ну, знаешь, как пересесть с четырехколесного велика сразу на военный вертолет.       Эдди Мансон: Мне не терпелось начать! Я включил запись выступления и гонял ее до головной боли, повторяя за музыкантами. Это было очень тяжело. Чуть погодя я позвал Ронни, чтобы похвастаться тем, какой я Тони Айомми, а она послушала мои жалкие потуги и выдала как на духу: «Мне кажется, тебе стоит начать с «Крошки-паучка».       Ронни Экер: Он на меня страшно разобиделся, хотя я вовсе не пыталась его оскорбить! Я сказала прямо — да, чувак, нельзя вот так сходу пытаться повторить за профи! Сперва освой азы. Я же права? Конечно я была права (Фыркает). Он ведь звучал так будто ему по ушам оттопталась семья медведей.       Эдди Мансон: Иисусе, послушай, любые логические доводы меркнут перед ошарашенным от счастья десятилеткой! Я получил гитару, о которой мечтал, и ожидал, что она сама по себе научит меня играть, как Джимми Хендрикс (Эдди хихикает и качает головой). Конечно же, ничто не дается просто так. Я мог продолжать мучить струны перед телеком, но такими темпами стер бы ручонки до костей, так что я сходил к Уэйну и спросил, может ли он мне помочь, но в музыке дядя разбирался так же хорошо, как я в рыбалке. Поэтому я обратился к мистеру Карлину, и тот на удивление спокойно согласился помогать мне учиться играть в свободные от уроков часы. При условии, что я серьезен, а не просто балуюсь.       — Я настолько серьезен, что готов кинуться с обрыва, если вы не научите меня играть! — выпалил я ему. Бедолага Карлин аж побледнел (Смеется).       Ронни Экер: Получив гитару, Эдди решил разобраться с ней с помощью профи. Так что да, он пошел к Карлину — больше в Хоукинсе ему и не к кому было обратиться. Учитель он был от Бога. Но, скажу по секрету, Эдди долго лажал на его уроках.       Эдди Мансон: Дело в том, что я не выношу учиться под указку. Я обожаю открывать все новое и готов убить все здоровье в погоне за результатом, но когда надо мной кто-то стоит и надзирает?.. Ну, во мне сразу включается маленький бунтующий мудак (Смеется). Я знал, что мистер Карлин хочет мне помочь. Я сам пришел к нему, в конце концов. Но как только он начинал поправлять мне руки или говорить «нет, это не правильный аккорд, правильно вот так», мне хотелось сбежать домой и учиться самостоятельно!       К счастью для всех, я этого не сделал. А уроки с мистером Карлином были классными: он ставил мне все, от классической музыки до Джерри Ли, Хендрикса, Sabbath и даже детских песен в два прихлопа, и мы разбирали их до атомов. Он учил меня обращаться с музыкой как с химической или математической формулой, чтобы я понимал ее состав и впоследствии мог работать, как уверенный музыкант.       Однажды, когда я очередной раз забубнил что-то про «а Тони Айомми вообще не так пальцы держит», мистер Карлин остановился, снял очки и сказал: «Эдди, ты прав. Тони Айомми держит медиатор по-своему. Джимми Хендрикс — по-своему. А тебе надо найти свой способ. Моя задача в том, чтобы ты не заработал тендинит к шестому классу и научился делать как Эдди Мансон, а не Тони или Джимми. А теперь давай сыграем блюз в ля миноре. И чтоб ни одного лишнего движения».       Он совершил верное дело когда ставил мне блюз. Мало кто знает, но с блюза все началось. Та музыка, что мы играем с парнями, — прямые внуки блюза. В блюзе полно песен, построенных на риффе — короткой, повторяющейся фигуре, и рифф — это основа метала. Еще оттуда мы брали тональность. Черт побери, мы слушали даже гребаного Паганини! И знаешь что? Это работало. Я услышал его бешеные пассажи и понял, откуда ранние металлисты брали вдохновение на их соло. Все было связано, а затем доведено до чего-то невероятно крутого и уникального. Потом он показал мне одну вещь, которую я запомнил на всю жизнь. Он взял свою старую акустику, прижал струны у самого бриджа и провел медиатором с такой легкостью, что из динамика вылетел звук, похожий на хрустальный звон.       — Слышишь? — спросил он. — Главное не сила, а четкость. Если ты будешь без разбору лупить по струнам, звук превратится в кашу. Твоя задача — сделать так, чтобы каждая нота попала в цель, как пуля, а для этого пальцы должны быть быстрее твоего нетерпения. Ты понял?       Вот такие были уроки. Он учил меня понимать технику, но при этом не терять себя. Классный был мужик. Царствие ему небесное.       Ронни Экер: И вот я каким-то чудом убедила бабулю купить мне установку. Это была совсем простенькая установка из каталога, дешевая «японка» с тонкими корпусами и тарелками, которые после первого сильного удара погнулись, как жестяные крышки от консервных банок. Стояла она у нас снаружи под брезентом. Но я все равно обожала ее. Включала на полную Led Zeppelin, которых заранее подловила на станции, слушала как играет Бонэм и била по установке день и ночь, как ненормальная!       Эдди Мансон: Ронни играла не так как, как другие барабанщики из телека или на школьных концертах, хотя она не скрывала, что учится у них. Но у тех ребят все было довольно ровно, я бы сказал, механически ровно. Знаешь, словно эти ребята работали на стройке и вколачивали сваи в заранее просчитанные места. Звучало это отлично, вот только слишком… предсказуемо. Ронни отличалась тем что не работала по инструкции; она садилась за установку и задавала бойкий тяжелый ритм, не жалея мышц, после чего умудрялась выйти в глубокий грув от которого все тело вибрировало в такт и переполнялось первобытной силой. Она была злой на этих барабанах, злой и мощной. Игра настоящей валькирии, вот как я бы ее назвал. Я просыпался под игру Ронни и моментально понимал: «Черт подери, сегодня будет отличный денек».       Ронни Экер: Эдди неистовствовал от моей игры и помогал мне с записью песен на радио, чтобы я училась. В то время это было целым делом, — ты понимаешь, записать это все — и я была благодарна ему за то, что он старается мне помочь.       Эдди Мансон, смеясь: Могу представить как нас ненавидели соседи. А Уэйн и бабуля Экер вообще готовы были сослать нас к черту подальше!       Ронни Экер: Эдди и я расцветали за инструментами: в школе мы тухли, хотя оба старались не лажать с оценками, но зато под музыку в нас будто демоны вселялись. Мы крепко занялись гитарой и ударными, а еще изучением рок-н-ролла, ритм-н-блюза, и хард-рока — тот тогда начинал первые поползновения на станциях. У Эдди дома хранилась целая куча пластинок и кассет его матери и клевенький проигрыватель, и мы заваливались к нему домой, включали все это добро и слушали, танцевали, пробовали петь. Кстати, пел он куда лучше, чем играл.       Эдди Мансон: Боже, от моего детского визга тогда лопались все стекла в радиусе пяти миль (Смеется). Дядя Уэйн аж морщился, когда я открывал рот. А Ронни такая: «Звучишь прямо как Оззи». Как же! Просто она бодрила меня, как хороший друг.       Ронни Экер: Все шло очень даже неплохо. Можно сказать, детство у нас было фантастически веселым. А потом… (Долгая пауза) Не знаю, расскажет ли он тебе об этом. Но да. Потом случился пожар.       Эдди надолго умолк после упоминания пожара. Перед тем как расспросить его дальше я несколько раз повторила, что мы можем перенести эту встречу, если он пока не готов. Мансон долго думал, то глядя на меня, то смотря в сторону. Я наблюдала за тем, как плотно сведены на переносице его брови, как привычка крутить кольца на пальцах во время интервью достигла апогея — так часто он их касался.       Наконец, он махнул рукой.       Эдди Мансон: К черту, Уилер. Это уже история, так что… Да ладно, все в порядке. Мы ведь здесь за этим и собрались, верно? Я расскажу. В любом случае, об этом уже давно пронюхали другие журналисты.       В общем, отца опять не хватило надолго. Он работал в автосервисе, а потом сказал, что его повысили — мол, теперь он занимается закупками запчастей в Индианаполисе. После его повышения у нас впервые появились лишние баксы: он купил себе новые кожаные сапоги, а мне — классный ранец, начал приносить домой дорогие стейки и импортное пиво. Он убеждал нас с Уэйном, что наконец-то нашел свою нишу и использует врожденный дар болтовни во благо. Якобы есть богатые коллекционеры, которым нужны редкие детали, а он — парень с врожденным талантом переговорщика, который умеет их доставать. Уэйн сперва напрягся, не верил… но он видел, что я живу неплохо. Так что старался лишний раз не нагнетать. Нам обоим хотелось верить в то, что жизнь наконец наладилась.       — Мы поймали эту проклятую удачу за хвост, парень, — улыбался отец во время ужина, пока мы наедали щеки. — Еще немного, и папочка увезет тебя в Калифорнию! Мы купим дом прямо на берегу океана и будем каждый вечер купаться и ловить крабов…       — А когда, пап? — спрашивал я.       Благодаря кино я хорошо представлял, что такое Калифорния: золотистое тепло, сверкающие небоскребы и бесконечный синий океан. Картинка гораздо интереснее гнилых болот Хоукинса. Правда, в Калифорнии не было бы Ронни и Уэйна, что меня, конечно, огорчало. Но там ждала другая жизнь. А мне уж очень хотелось этой другой жизни, которую отец уже давно задолжал нам с мамой.       — Скоро, Эд. Надо закончить последнее маленькое дельце, и тогда я получу очень много денег, — усмехнулся Ал.       Господи Иисусе, как же я жалею, что не мог тогда просто дать ему в его гребаные зубы и стереть эту тупую ухмылку навсегда!       Как ты понимаешь, под «последним маленьким дельцем» он имел в виду не куплю-продажу дисков и гаек. К нашему дому вдруг начали приезжать машины, которых в Хоукинсе отродясь не видели. Я говорю о «Линкольнах» и «Кадиллаках» с тонированными стеклами. В них сидели типы, клянусь, будто вышедшие из итальянских боевиков: цепи на шеях, все в коже, костюмах… В дни их приездов отец приказывал мне тихо сидеть в комнате. После он уезжал с ними. Бывало что пропадал на день или два, а бывало что и на неделю. Тогда за мной следил дядя. И вот однажды вечером Ал вернулся в очередной раз после продолжительной поездки с новыми друзьями. Он зашел ко мне в комнату — помню, что я читал Властелин колец в новой постели, которую мне купил Уэйн — и вдруг заявил:       — Собирайся, герой. Поможешь папочке в кое-каком приключении.       Я подумал, мы поедем в кино или, ну не знаю, к озеру, поделаем что-нибудь веселое. Отец и описывал это как веселое занятие для отца и сына, приключение Бэтмена и Робина, о котором супергерои должны молчать, дабы не спугнуть злодеев (Эдди закатывает глаза). В общем, пыли в мои наивные глаза он напустил знатной. Мы приехали в какой-то заброшенный дом с гаражом на окраине города; внутри стоял старый побитый «Форд», который он притащил на прошлой неделе.       Отец выудил из кармана длинную, тонкую полоску металла с зазубриной на конце.       — Этого малыша, сынок, зовут «Слим-Джим».       — «Слим-Джим»? Как палочки-колбаски?       — Верно, Эдди, как палочки-колбаски, — хохотнул отец. — Но наш Джимми гораздо полезнее колбасок и гораздо крепче, — он повертел инструмент передо мной; отражение луны блеснуло на металле. — Внимательно посмотри на него. Знаешь, в чем его истинная особенность?       — Нет…       — Он творит волшебство, если правильно с ним обращаться, — прошептал он с блеском в глазах, как у гребаного Скруджа Макдака при виде океана монет. — Самое настоящее волшебство всего лишь через несколько нетрудных движений. И сегодня я собираюсь научить тебя творить эту магию.       — Магию?       — Да, Эд. Самую настоящую магию, о которой не пишут в книгах, — шептал отец и плутовато улыбнулся. — Благодаря такой магии мы с тобой можем стать очень, очень богатыми. Твоя мама тоже знала о ней и научила меня. Настал черед передать эти тайные знания тебе.       Чертов сукин сын знал, куда давить.       — У тебя мудрые пальцы, герой, — продолжал Ал. — Пальцы музыканта. Уэйн рассказывал мне, что ты учишься в школе играть на гитаре?       — Да, — я покраснел. Почему-то мне казалось постыдным признаваться отцу в этом. Я думал, что он не оценит.       Ал кивнул.       — В нашем деле как нигде важны хороший слух и умелые руки. Попробуй. Ты наверняка справишься в два счета, а я, если что, подсоблю.       Он заставил меня засунуть эту железку между стеклом и уплотнителем двери. Я должен был нащупать тягу замка. Час, два, три… Мои руки затекли, плечи ныли, и я начал уже поскуливать и капризничать, просясь домой. Естественно, Ал не отпускал меня. Он стоял над душой, иногда помогая моим рукам, курил сигарету в уголке рта и приговаривал: «Не пытайся действовать как Геркулес и убивать мышцы. Чувствуй металл, Эд. Он должен стать продолжением твоей руки». Я слушал, потому что был чертовски хорошим сыном, конечно. И когда я, наконец, услышал этот глухой, победный «клик», и дверная кнопка подскочила вверх…       Господи Иисусе, я реально почувствовал себя чертовым волшебником. А папа обнял меня так крепко, что я едва не задохнулся.       — Это мой мальчик! Ювелирная работа! Ну? Как тебе магия Мансонов, сынок?       — Пап, у меня болит палец…       — О, неужели? Покажи-ка… Просто небольшая царапина. малец. Маленькие побочки волшебства, — он взял мой палец и оставил на нем мокрый звонкий поцелуй. — Ты просто великолепно справился, Эдди. Я чертовски горжусь тобой.       — Мы можем вернуться домой?       — Пока нет, ковбой. Наш волшебный вечер только начинается.       Через пару дней мы поехали в «приключение». Мы укатили далеко от Хоукинса, в какой-то пригород. Ал остановился у обочины, метрах в ста от новенького «Шевроле Камаро». Что это была за тачка! Как сейчас помню гладкие синие бока и острый нос, как у акулы. Стоила она наверняка целое состояние. Я смотрел на нее и представлял себя за рулем, хотя в глубине души знал, что вряд ли мне когда-нибудь удастся прокатиться на такой тачке, не говоря уж о том, чтобы хранить такую в своем гараже.       — Слушай план, ковбой, — Ал сильно сжал мое плечо и посмотрел в глаза. Глаза у отца были серые, почти прозрачные, и в темноте, если честно, блестели чертовски жутко. — Ты выходишь, делаешь свой фокус со Слим-Джимом, открываешь дверь и садишься на пассажирское. Я запрыгиваю, завожу ее и мы улетаем в закат. Если кто-то выйдет из дома — просто пригнись. Понял?       — Но зачем мы это делаем?..       — Так нужно, чтобы папе заплатили хорошие деньги, и мы с тобой могли рвануть в Калифорнию и навсегда забыть о Хоукинсе. Ты же хочешь жить рядом с океаном?       — Да, но… — я замялся. Мне стало страшно, и я вспомнил, чему учили в школе и что говорил дядя Уэйн. — Но это же не наша машина… нас могут наказать.       — Нет-нет-нет, Эд… Послушай, — вздохнул Ал и взял мое лицо в свои большие шершавые ладони. — Посмотри на меня. Ты видишь этот дом? Видишь эту тачку? У парня, который на ней ездит, в гараже стоит еще три таких же. Он даже не заметит, что она пропала, клянусь тебе. Для него это просто игрушка, а для нас с тобой — это билет в жизнь.       — Но дядя Уэйн говорит…       — Дядя Уэйн отличный парень, но он думает, что мир честный, когда по правде говоря это не так, герой. Мир — это джунгли. И либо ты берешь то, что тебе нужно, либо сидишь в пыли и смотришь, как всю добычу забирают другие хищники. Ты хочешь жить как Уэйн, в трейлере, который качается от малейшего ветерка, и хоронить свое здоровье на заводе за гроши?       Я подумал о дяде: как он приходил домой, пахнущий машинным маслом и с огромными тенями под глазами, и с трудом садился за стол, чтобы поесть со мной. Он был добрым парнем, я знаю, но света в его глазах давно не было. Жизнь в Хоукинсе высушила его через трубочку, как гребаный стаканчик из-под колы.       — Нет…       — А хочешь всю жизнь прозябать в этой дыре под названием Хоукинс и упустить свой шанс на успех? Потому что, Эдди, я знаю, что тебя ждет успех — я слышал как ты играешь на этой своей гитарке. У тебя талант, сынок, — он погладил мои щеки. — И я не хочу, чтобы Хоукинс убил этот талант. Как он убил многих моих друзей. Как он едва не убил меня. Как он убил маму. (Эдди прокашливается) Я не могу потерять еще и тебя… Знаешь, почему?       — Почему?       — Потому что я очень тебя люблю, Эдди. А ты любишь своего старика?       — Да, папа. Я тебя люблю.       Эдди делает долгую паузу.              …Нес он эту пургу с упоением: описывал наше шикарное калифорнийское будущее, рассказывал, как отдаст меня в музыкальную школу, как мы купим дом у океана, заведем собаку, как к нам переедет Ронни, ее бабуля, Уэйн, и вообще нас ждет рай на земле… Если только я соглашусь помочь ему взломать эту тачку. И я, черт возьми, поверил.       Когда тебе десять, не так уж сложно пообещать тебе счастливую жизнь. Ты веришь, что, если вы объединитесь, вы совершите великие вещи и измените свою судьбу навсегда, став семьей, о которой всегда мечтали. Иногда то, что правильно, совсем не означает хорошо, как и наоборот. Так что, да, я согласился помочь ему. Мало кто отказался бы на моем месте.       Ал дал мне небольшой железный инструмент и велел приступать. Я подошел к этой «акуле», чувствуя себя точно так же, как когда я бродил из школы домой по железнодорожным путям, окруженный лесом, — в ожидании, что со всех сторон на мою мелкую задницу полезут монстры. Достал железку, засунул ее под уплотнитель. Руки дрожали, я никак не мог нащупать ту самую тягу. В голове пульсировало: «Только не облажайся, Эдди. Только не подведи отца». Я почувствовал острый «Слим-Джим» в моих пальцах; представил уколы острых зазубрин, скользящий металл, что поддавался под моей рукой не хуже струн моей гитары. Я представлял как играю на нем эту магию, магию Мансонов. И тут… щелчок. Дверь открылась с таким тихим, благородным звуком, какой бывает только у дорогих тачек.       Я запрыгнул на пассажирское сиденье; сердце у меня, должно быть, бахало в глотке так громко, что слышно было в соседнем штате. Ал оказался в кабине через секунду. Он показал мне пару движений отверткой с рулем, потом повозился под рулевой колонкой, отчего от проводов рассыпались искры, и мотор взревел один в один как пантера. Я аж подпрыгнул, и, вроде как, засмеялся от нервов. Отец подумал что я это от радости и заржал вместе со мной:       — Видишь? Мы это сделали! Мы крутейшая команда, Эд! А все потому что мы — Мансоны! Неубиваемая гребаная мощь!       Мы понеслись по шоссе, смеясь во весь голос, и, знаешь… (Эдди хмыкает) на мгновение мне и впрямь показалось, что мы — герои фильма про крутых парней. Может, мы и правда умели делать магию — просто не такую, какая удобна обществу. Но зачем нам слушать это общество? Может, отец был прав про джунгли; может быть, мы должны брать добычу первыми, лишь бы не подъедать как шакалы. А общество… оно все равно никогда не давало скидок таким как мы. И еще я думал: «Эй, но ведь нам было круто! Нам было весело! И у нас все получилось! Клево, что мы с папой делаем все вместе!» Я чувствовал себя важным и заслуживающим его доверия даже в вещах, которыми обычно заняты только взрослые. Я чувствовал, что я нужен ему. Что теперь у нас реально начнется что-то очень классное в жизни.       Эдди умолкает и переводит взгляд на свои кольца. Он потирает большим пальцем кольцо на левой руке — изящная крепкая дуга с аккуратным синим камнем посередине. Любовь Эдди к украшениям не секрет для его поклонников: на каждом мероприятии, будь то концерт, премия или день рождения, Эдди носит на правой руке перстни всех форм и размеров, от дешевой бижутерии до дорогих авторских колец. На особенно экстремальных мошпитах такая экипировка из фирменного аксессуара превращается в настоящий опасный кастет. Только на левой руке Эдди всегда остается минимум украшений — для удобства игры на гитаре. Есть лишь два кольца, которые он носит отдельно от привычных никелевых монстров, — обручальное и это простое кольцо с синим камушком.       Выяснилось, что Ал украл «Шевроле» у людей, с которыми в здравом уме никто не связывается. У одного из тех самых парней на «Линкольнах», представляешь? Он посчитал себя хитрее всех — украдет у одних, перепродаст другим, а сам свалит в закат. Конченый придурок. Потом уже копы рассказали Уэйну, что он неоднократно проворачивал подобное дерьмо после тюрьмы, но, видимо, получал щедрую крышу, пока не поверил, что ухватил Господа за яйца и теперь можно откусить самый вкусный кусок пирога. Не знаю, о чем он думал. Помню только, как после этого меня изнутри кусало осознание неправильности всего этого — что я это сделал, что я послушался его… Особенно сильно совесть давила, когда я сидел у Уэйна или учился с мистером Карлином. Пока эти двое учили меня тому, как быть хорошим человеком, я упорно жаждал похвалы от парня, который никогда ничего не добивался честно. И никогда не думал о ком-то, кроме самого себя.       В общем, мы затаились на недельку после этой истории. Тачку я к слову больше не видел, равно как и мою волшебную железку. Должно быть, я случайно обронил ее в салоне «Шевроле».       Ронни Экер: Накануне Хэллоуина бабуле приспичило украсить трейлер тыквами из папье-маше и устроить целую композицию из тыквоголовых скелетов, которые «охраняли» бы наш двор. Я позвала Эдди помочь мне, поскольку одна мысль о том, чтобы в одиночку часами вырезать все эти оранжевые бошки внушала мне хтонический ужас. Уэйн тоже был дома, и Эдди закинул к нему в трейлер рюкзак с вещами для ночевки — Ал опять куда-то свалил на сутки. Мы классно развлекались, ели бабулино печенье с шоколадом и обсуждали новый альбом Ramones, — мы поймали его на пиратской радиостанции поздно ночью, чем жутко гордились; ударные там были бешеные и мне все не терпелось их повторить. Кажется, в тот Хэллоуин я запланировала нарядиться оборотнем, а Эдди — Оззи Осборном. Хэллоуин мы оба просто обожали!       Эдди Мансон: За пару дней до этого я оставил свою гитару в школе. Мистер Карлин предложил мне хранить ее в музыкальном классе, чтобы я не таскал ее через весь город на каждое занятие. Господи Иисусе, теперь я думаю, что это было какое-то небесное провидение. Если бы гитара была дома… (Эдди замолкает и сжимает пальцами кольцо с синим камнем).       Ронни Экер: Быстро стемнело. Мы уже заканчивали со скелетами, когда горизонт за лесной шапкой внезапно начал дымить черными клубами дыма. Сначала мы подумали — ну, может, кто-то жжет листья или мусор. Но дым валил и валил, как если бы горело что-то очень большое, и, по-моему, кое-где даже проглядывалось оранжевое зарево. А спустя двадцать минут к трейлеру Уэйна подъехали копы.       — Эй, там полиция приехала к твоему дяде! — сказала я Эдди. Мы вдвоем ринулись к окну и смотрели, как двое офицеров о чем-то говорили с мистером Мансоном; судя по их суровым лицам, разговор был не дружелюбным. Я увидела, как плечи Уэйна упали, будто ему на спину взвалили мешок с цементом. Он обернулся в нашу сторону, нашел глазами Эдди в окне, и, — клянусь Богом, — у него буквально потемнело лицо от горя.       Он вошел в мой трейлер и сказал:       — Эдди, — голос Уэйна был странно ровным, чересчур спокойным. — Оставайся у Ронни. Эстер, присмотришь за ним? Мне нужно… мне нужно отъехать по срочным делам.       Эдди Мансон: Я сразу понял что дело дрянь. У меня хорошо выработалась чуйка на внезапные трагедии.       Ронни Экер: Эдди просился поехать с ним, но Уэйн настрого отказался брать его с собой, что стало чертовски правильным решением. Думаю, вид пепелища совсем сломал бы его. Хотя сама новость все равно оказалась очень горькой пилюлей.       Эдди Мансон: Спросонья я бросился искать глазами дядин «Додж» на улице — тот косо и печально стоял у дороги, освещенный бледным утренним светом. Через минуту Уэйн вышел из него, держа в руках какой-то пластиковый пакет и документы. Взгляд потухший, траурный. Выглядел он так, будто за ночь постарел на лет десять.       Я выбежал из трейлера Ронни и начал расспрашивать, что случилось, бегать вокруг него и выглядывать, что же он там держит. Уэйн смотрел на меня, смотрел, а затем мягко оборвал и присела на корточки напротив меня.       Только теперь я почувствовал от его лица запах гари.       — Эдди, тебе нравится у меня?       Я не понял, к чему он клонит, но сердце заколотилось быстрее, предчувствуя непоправимое.       — Да, дядя.       — Хорошо. Ты покушал?       — Бабуля Экер сделала нам оладьи на завтрак.       — Бабуля Экер отличная женщина, не так ли? Как и ее внучка, милая девочка. Нам повезло, что у нас такие чудесные соседи…       — Дядя, что происходит? Что-то случилось? Поехали домой, мне надо забрать оттуда клей, а то у Ронни закончился, а нам еще надо закончить гирлянду…       — Дома… дома больше нет, малыш, — мягко сказал Уэйн надломленным тихим голосом. — Случился пожар, и… все сгорело. Мне очень жаль.       Он не сказал мне, что нас подожгли — Уэйн объяснил мне, что случилось замыкание старой проводки, огонь быстро кинулся на хрупкие панели и дерево, и все запылало как в аду, — дом, амбар, даже колышки от забора. Пожарные спасли только несколько вещей типа моих сапог, чайника, шаль матери и ее кольцо. Все наши фотки, ее пластинки, ее кассеты, ее другие вещи… все остальное сгорело до жалких головешек.       Потому-то у меня и нет ни одной фотографии где мне меньше одиннадцати лет.       Помню, как Уэйн протянул мне кольцо и мамину шаль и я просто… (Эдди замолкает). От нее просто больше не пахло ею. Только вонючим огнем.       Ронни Экер: Безумные вещи, как правило, не предупреждают, когда им случиться. Это похоже на сон, когда ты случайно задремал, а очнувшись, первые секунды не можешь понять, кто ты и где. Мои родители погибли в аварии, когда мне было три; за одну ночь я стала сиротой, с бабулей, которая пахала в закусочной. Просто в один момент у тебя пропадает все, что ты любил, и ты просыпаешься в новом мире. Тот пожар напомнил мне об этом ощущении непредсказуемости, в которой ты вдруг оказываешься абсолютно беспомощным.       Я встречала отца Эдди всего несколько раз и вот что я могу сказать, как юрист: там не было никакой ответственности или зрелости взрослого мужчины и отца, понимаешь? Он относился к Эдди как к полезному, любимому, но все же щеночку, которого не жалко при случае сплавить кому-нибудь. Трагедия заключается в том, что он не уникальный пример. Такого количества хреновых родителей, сколько за годы работы узнала я, не должно существовать в природе, и мне абсолютно плевать, если кто-то прочтет это и подумает, что я жестока. Некоторым просто нельзя быть родителями на законодательном уровне. Нельзя и все тут.       Эдди Мансон: Не помню, как я отреагировал на его слова.       Ронни Экер: Эдди ужасно плакал тогда… Я никогда не видела, чтобы он плакал. Его с трудом удалось успокоить.       (Эдди крутит кольцо на пальце, задумчиво усмехаясь): Забавно, как работает память. Я не помню что делал после разговора с Уэйном, но помню, каким холодным был этот синий камень, когда я впервые надел кольцо на большой палец. Представляешь, его нашли на пепелище, а он был холодным. В голове не укладывалось, что вот этот камешек и обгоревшая тряпка остались последним напоминанием о маме. Будто я выдумал все эти танцы под ее пластинки. Будто мне приснились наши песни на кухне и как мы гуляли по лесу… Я чувствовал себя сумасшедшим.       Прости, я пойду перекурю еще, хорошо? Чертова привычка. Надо наконец взяться за себя и бросить…       Ронни Экер: Ал ограбил очень серьезных людей, с которыми вел незаконные дела, а затем просто исчез, свалил куда подальше и только его видели. Растворился в ночи вместе с дымом. Ни записки, ни звонка. Он бросил десятилетнего сына на пепелище, которое сам же и устроил. А если бы Эдди был в доме в тот день?.. Черт возьми, Нэнси. Просто черт возьми.       Знаешь, когда я думаю об Алане Мансоне, я думаю о нем не как о человеке, а скорее как о системном сбое. Общество раз за разом позволяет людям вроде него проскальзывать сквозь пальцы правосудия, оставляя за собой разрушенные жизни — и никаких последствий. Ал не был гениальным злодеем. Он был посредственным мошенником с хорошей харизмой и полным отсутствием эмпатии. Но таких, как он, тысячи, и закон должен был остановить его задолго до того, как он сжег дом собственного сына.       Когда я училась на юрфаке, я писала эссе по семейному праву и защите несовершеннолетних, и думала о том как построить систему, в которой у таких, как Эдди, будет шанс получить защиту, которая им положена по праву. Я не идеалистка, я знаю, что закон несовершенен и часто служит тем, у кого больше денег. Но я также знаю, что своевременные действия могут изменить судьбу человека. Именно это я и делаю. И именно поэтому я сплю спокойно.       Я помню, как Уэйн на следующий вечер после пожара зашел в наш трейлер, уложив у себя Эдди спать, сел за стол и просто закрыл лицо руками. Бабуля молча поставила перед ним стопку виски, и он выпил ее, даже не поморщившись.       — Что осталось?       — Только фундамент и обломки, Эстер. Огонь работал как по гребаной команде.       — А вещи?       — Немного. Хорошо что Эдди оставлял немного одежды у меня, когда я забирал его. А так… один лишь пепел, Эстер. Все его учебники, его игрушки… вещи Лиззи… Черт. Налей-ка вторую. Спасибо.       — Ты можешь купить ему все со страховки. Я подсоблю.       — Не надо. У тебя и так много забот с Ронни.       — Мы живем в Форест Хилз, Уэйн. Здесь никто не проходит мимо чужой беды, уж это ты должен был запомнить за столько лет, — хмыкнула бабуля. — Они с Ронни почти одного роста. Она не будет возражать против помощи с вещами для друга.       — Не буду, — поддакнула я. — Эдди может брать все, что захочет!       — Ал убежал, Эстер, — спустя небольшую паузу, глухо произнес Уэйн, не поднимая головы. — Будь он проклят, он просто убежал. Я знал, что он любит это делать, предварительно создав себе проблем, но я надеялся, что после смерти Лиззи он поумнеет хотя бы ради Эдди… В этот раз он сжег за собой последние мосты. Еще и крышу над головой собственного сына.       — Ал всегда был ветром, Уэйн. А ветру плевать, чьи искры он раздувает в пожар.       — Я хотел, чтобы он включил свою сраную голову впервые за двадцать лет! — Уэйн стукнул кулаком по столу.       — Я знаю. Но ты не можешь вылечить того, кто не считает себя больным.       Они помолчали. За окном время будто бы остановилось, — ни одной проезжающей мимо машины, ни одного лающего бродяги, ничего. Я подумала, что в Форест Хилл еще никогда не было так тихо, как в тот вечер.       — Я обещал ей… — Уэйн запнулся, и его голос на мгновение дал трещину. Мне было непривычно видеть его таким, не побоюсь сказать, сломленным. Что-то в нем тоже сгорело в том пожаре — ты в курсе же, это ведь был дом их семьи, родителей его и Ала. — Обещал приглядывать за Эдди. Я пообещал, что все у них будет в порядке. А теперь у пацана даже сменных трусов не осталось, черты бы все побрал!       — У него есть ты, — отрезала бабуля, сверкнув своим единственным глазом. — У него всегда был и всегда будешь ты. И у него есть я и Ронни. Дом — это всего лишь дерево и гвозди, Уэйн. Сделай все, чтобы его не забрали в приют, слышишь меня? Он должен жить с тобой. Мы его вырастим.       — Эстер…       — Мы. Его. Вырастим. Возьми себя в руки, мать твою. Ты не нарушил обещание, и у мальчишки будет отличная жизнь здесь, с нами. Вот увидишь.       Эдди возвращается с очередного перекура и смотрит на часы, прежде чем продолжить.       Эдди Мансон: Мне почему-то вспомнилась сейчас одна штука, связанная с D&D. Суть в том, что, если, к примеру, по сюжету ты хочешь вскрыть замок, ты кидаешь дайс на проверку ловкости. Если тебе выпала «двадцать» — ты сорвал куш; ты герой, дверь открыта, все хлопают тебя по плечу и партия двигается в лучшую сторону. В ту ночь в угнанной нами тачке отец думал, что выкинул свою главную «двадцатку» в жизни, а я верил, что наконец-то прошел проверку на его доверие и получил уровень, при котором этот персонаж признает меня и останется со мной. Я хотел, чтобы он перестал сматываться. Я решил, что, раз уж у отца такой способ зарабатывать, то, по крайней мере, я смогу ему помогать в этом. Вот что я думал. Я серьезно был готов продолжать с ним делать это дерьмо, если это означало, что мы будем с ним вдвоем против этого гребаного мира, где все съедали друг друга заживо. Я не верил, что этот мир может однажды стать дружелюбным ко мне, поэтому вцепился за мир выдуманный отцом и надеялся, что мы — одна команда. И все приключения у нас отныне будут общими.       Странно думать о том, на что пойдет ребенок ради признания родителя, да? А еще страннее — сколько сделает родитель, зная об этом. Я все еще пытаюсь найти ответ. Когда моя дочь ползет ко мне, она перекатывается на бок, потому что я всегда смеюсь от этого. Но все равно немедленно подаюсь к ней и страхую ее маленькую голову рукой, чтобы та не шмякнулась об пол. Я не могу представить, как заставляю ее что-то делать ради моей выгоды. Потому что… в этом существе столько чистой любви ко мне… В ней столько веры что все мои обещания и поступки направлены на ее защиту. И, черт, я не хочу когда-либо подвести ее. Я натворил многих дел, которыми не горжусь, но ради нее? Я буду становиться лучше. Я каждый день учусь тому, как быть лучше вчерашней версии себя.       Потому у меня не укладывается в голове, что можно поступать как-то по-другому. Разве может быть нечто больше этой любви? Я чертовски сомневаюсь. На мой взгляд, эта любовь не может измеряться в цене.       Думаю, мир Ала Мансона не был предназначен для героической команды. В мире моего отца всегда существовал только он сам.       Иисусе, как летит время — уже почти девять… Так на чем мы там остановились? Ну да. Вот так я и оказался почетным жителем королевства трейлерного парка Форест Хилз! (Смеется) Боже мой, что это были за истории… Но об этом в следующий раз, да? Боже! Знаешь что, я даже сам не заметил, как рассказал тебе все, Уилер! Вот что значит чертовски опытный журналист.       Кстати, ты спрашивала о шали моей матери… Мы с Крисси уже были вместе, когда она вытащила ее во время уборки из недр моего шкафа. Обгорела шаль прилично, а у меня все не находилось духу привести ее в порядок. В конце концов я просто закинул ее куда подальше и забыл. Крисси нашла ее. Она неделями вымачивала ее в каких-то хитрых составах, чтобы убрать запах копоти, а потом сидела по вечерам с иголкой, восстанавливая каждый сгоревший край шелковыми нитками. Помню, она отдала ее мне, и я только и сумел выдавить что-то вроде: «Забери себе, принцесса. Она отлично тебе подойдет».       Так что теперь, когда я смотрю на эту шаль, я вижу ее руки. Руки моей умной и талантливой железной женщины (Смеется).