ржавчина

      Крисси Мансон: Мама всегда говорила: жизнь — это лестница в небо. Каждая ступенька должна вести только наверх. Наверняка ты решишь, что я сумасшедшая, если я скажу кое-что… Но я все равно скажу это — союз моих родителей привел к появлению грандиозных вещей. Если бы мама тогда отказалась отвечать на настойчивые звонки отца в приемную East Coast… Если бы она не согласилась на встречу с ним… Если бы не увидела в нем соратника — мы бы не услышали множество прекрасных артистов. Я бы не появилась. Я бы не встретила Эдди.       Но в то же время, не появись компания, мое детство бы прошло совершенно иначе, в любви и нежности материнских рук. Впрочем, я не уверена. Может, все бы повторилось с точностью до секунды. Может быть, людям необходимо пройти через некоторые события, чтобы стать теми, кто они есть.

***

      Регистрация прошла без проблем. Первый офис возводили кропотливо, практически в первые месяцы после моего рождения. Папа выгодно арендовал половину этажа в здании на 57-й улице в центре Манхэттена, где было вдоволь места для будущей компании. Мама наняла декоратора и попросила его устроить все в стиле ар-деко; в вопросах обрамления роскошью своего места работы ее меньше всех упрекнули бы в аскетичности. Ей хотелось добавить в свое детище чего-нибудь строгого и элегантного, так что стены покрыли цветом темного ореха, поставили тяжелые кожаные кресла, постелили толстые ковры, поглощающие звук шагов, и установили кондиционеры — дорогое удовольствие по тем временам. Она наняла уборщицу, чтобы нигде не лежало ни соринки. Не важно, что это было только стартовым офисом — это место должно было сверкать и пахнуть, как новенькая машина. Оно должно было говорить гостям: «Здесь мы работаем, и работаем всерьез. Здесь у нас стильно и дорого. И если ты хочешь себе такой же симпатичный офис, то скорее подпиши со мной контракт. Только перед тем вытри свои грязные подошвы». То есть, ты понимаешь… Все было продумано до мелочей. Рабочее место матери должно было вызывать настоящий пиетет перед ее статусом.       По началу в команде числилось всего пятеро человек. Мама была мозгом и президентом, папа — финансовым директором и маминым замом; затем мама наняла секретаря, мисс Терри Айвз, молодую девушку, уже имевшую опыт работы в бухгалтерских агентствах. Фильтровала она звонки так, будто охраняла Пентагон! (Смеется) Она была мила с людьми, но если мама не хотела с кем-то говорить, мисс Айвз отвечала с такой зубодробительной вежливостью, что, пожалуй, лучше бы она посылала прямо к черту. Мама действительно доверяла ей, несмотря на юный возраст. Я помню как Терри тайком угощала меня своими печеньями с шапочкой из малинового джема. Они рассыпались мне в руки и казались мягче облака на зубах. Все еще самые вкусные печенья из всех, что я когда-либо пробовала!       После нее появился бухгалтер, мистер Кларк, которого папа переманил из какой-то страховой конторы. Знаю, что он вел сразу две разные книги учета — одну для налоговой штата, а вторую специальную, как говорила мама, для «дополнительных нужд». И, наконец, пятым был букер, то есть парень, который занимается площадками, Эндрю. Мама взяла его, потому что он до смерти ее боялся. Понимай как хочешь! Он сидел в дальней комнате, обложенный справочниками и пепельницами, и по восемь часов в день орал в трубку, выбивая для наших артистов лучшие даты и проценты с баров.       Вот и весь первый состав. Пять человек. Это была хирургическая операционная. Музыканты приносили туда свой талант, а мама как следует вскрывала его до мельчайших атомов, пока не находила то, за что можно зацепиться. Надежду. Папа зашивал рану и с любезной улыбкой обрабатывал ее йодом. Остальные подавали инструменты и вытирали кровь, после чего выставляли счет и между делом прятали в переплетениях диагнозов и рекомендаций собственные маленькие проценты. Никаких проблем. Все работало, как часы.       Пока мама строила компанию на пару с отцом, я росла в нашем доме в Верхнем Ист-Сайде. Папа купил его вскоре после моего рождения; четыре спальни, светлая деревянная лестница и огромные окна с узорами, из которых город выступал как на ладонь. Важно было поселиться в относительно приватном месте не слишком далеко от офиса и так, чтобы любой деловой партнер родителей, приходя к нам в гости, понимал, с кем он имеет дело. Для этого родители заказали множество европейской мебели с золотыми ручками (Смеется). Многое в доме мама сделала лишь ради демонстрации статуса нашей семьи. Я довольно рано это поняла, впрочем, в детстве это воспринималось мной как само собой разумеющееся.       На детство я ни за что не жалуюсь — оно у меня было без преувеличений королевским. Я жила в большом красивом доме. Я отлично одевалась и ела здоровую качественную еду. У меня была своя комната, кровать квин-сайз с четырех лет, куча игрушек и красивых нарядов. У меня была няня, миссис О’Брайен, милая пожилая ирландка с теплыми большими руками и привычкой напевать ирландские песни, пока она готовила мне завтрак. Меня регулярно навещали бабушка Мэрилен, бабушка Мари, дедушки, тетя Джеки. Все они любили меня. И я любила их всех, разумеется. Но, понимаешь… Все равно оставалось кое-что, чего мне не хватало. Того, чего, по иронии судьбы, я должна была получить без больших кроватей и дорогих кукол.       Я всегда ждала маму. Каждый вечер я сидела в своей огромной комнате, в которой могло бы поместиться еще три детских кровати, и смотрела, как зажигаются фонари вдоль Пятой авеню. В те часы я думала о моей матери. Я ждала ее шагов в коридоре, ее строгого красивого голоса; притворялась спящей, надеясь, что, открыв глаза, она будет сидеть рядом со мной. Но ее слишком долго не было. Она ведь очень и очень много работала в те времена… Да, в общем-то, во все времена.       Мое самое раннее воспоминание о ней? (Крисси задумчиво смотрит в сторону, складывая руки в замок) Хм… Кажется, мне было три года. Родители выкроили время на отпуск, и мы всей семьей поехали в Индиана-Дюнс, на побережье озера Мичиган. Помню, день был невыносимо жарким, и белый песок резал глаза и скрипел на всех моих шестнадцати зубах (Крисси хихикает). Мама была в простом хлопковом сарафане, босиком, сидела на огромном клетчатом пледе, и ветер растрепал ее прическу так, что она стала похожа на девчонку с обложки какого-то хиппи-журнала. Папа носился со мной по кромке воды, пытаясь научить меня пускать камешками блинчики на волнах, а мама просто смотрела на нас и смеялась широкой красивой улыбкой. Она казалась мне такой… обычной и юной. Она ведь и была в сущности совсем молоденькой, но уже достигла столько всего, да еще родила ребенка… Потом я в пылу бега случайно плюхнулась на острый камень и содрала кожицу с колена, разревелась; папа подбежал, но все никак не мог меня успокоить. И тогда подошла она. Мама забрала меня у отца, прижала к себе и шептала что-то необычайно нежное, совсем не в ее духе. И я… Помню, как в ее руках было тепло, словно меня вдруг спрятали под большим и уютным крылом от всего мира. Мама чувствовала, что в тот момент была нужна мне больше всех. Только она. А я нужна была ей.       Такие моменты со временем стали случаться все реже, реже… По вечерам, когда я уже лежала в кровати и делала вид, что сплю, в нашем доме начиналась совсем другая жизнь. Я слышала, как хлопает входная дверь, как в прихожей звучат чужие голоса — низкие, громкие, иногда с акцентом. Сквозь щель в проеме я видела, как мимо проходят люди в кожаных куртках и джинсах, иногда в странных шляпах или с гитарами в чехлах, направляясь в гостинную. Они рассаживались, закуривали, и до меня доносились слова: «Лора, у нас проблемы в клубе, ты и Сьюзан обещали нам контакты того парня из Вегаса», или «Лора, этот сукин сын хочет отжать у меня мастер-записи, нам надо с ним поговорить», и другие обрывки грубых переговоров. Я подкрадывалась и смотрела из-за угла за слушавшей их матерью, курящей у окна, иногда что-то записывающей в свой блокнот или поднимавшей руку, чтобы все умолкали и слушали. И ее действительно молча выслушивали все эти большие и важные люди.       В такие моменты я думала: «Она не говорит так со мной. Она говорит по-другому. На озере она совсем совсем не была такой. Кто все эти люди? Почему мама сидит с ними, а не со мной? Я ведь ждала ее».       Я долго ждала ее. Мне мечталось, что однажды она возьмет меня с собой на это таинство и мы будем сидеть вместе, раз уж эти переговоры настолько важнее вечернего времени со мной. Впрочем, мечты имеют свойство сбываться самым противным образом, правда? (Смеется) Так что ждать мне до собственных переговоров оставалось недолго.       По мере роста компании, а следовательно, увеличившегося объема обязанностей матери, она уже не могла позволить себе срываться в отпуска со мной или с отцом. Да и, мне кажется, она не хотела. Работать ей все-таки было гораздо интереснее. Тем драгоценнее для меня был каждый подобный миг. Знаешь, до сих пор ловлю себя на мысли — уж не придумала ли я все эти моменты детства? Которая из Лор была настоящей: та, что большую часть жизни была в офисе CMG или та девушка с растрепанными волосами? Может быть, когда ты выпустишь эту книгу в печать, я смогу перечитать ее и обнаружить правду между строк.       Филипп Каннингем: Первые два года после успеха Сьюзан мы балансировали. Офис на 57-й улице выглядел внушительно, но аренда съедала половину нашей прибыли. Счета за электричество приходили такие, что я несколько раз задерживал зарплату самому себе (Смеется). Сьюзан приносила стабильный доход, но недостаточный, чтобы расширяться. Посмотри сама. Комиссия менеджера — 15% — это не те деньги, на которые строят империи. Лора говорила мне: нам нужны еще артисты, причем такие, чтобы качество их отдачи было больше количества. Мы не могли позволить себе толпу… но два, три талантливых человека, готовых трудиться вместе с нами? Вполне возможно. Так что мы вышли на охоту.       Я помню, что это был 1971-й год. Вернувшись вечером домой после совещания с банкирами, застал жену в гостиной. Няня укладывала Крисси, а Лора сидела за кофейным столиком, разложив перед собой вырезки из газет, фотографии и разные справочники вперемешку с бумагами. Пепельница была полна окурков с розовыми отпечатками губ. Она подняла на меня глаза — красные от усталости, и я почувствовал, как сильно мне хочется просто убрать все эти вещи со стола и увести ее наверх, чтобы она отдохнула. Но, сделай я так, поверь мне — это бы смертельно оскорбило ее.       Бобби Рэя нашла она. Лора подвинула ко мне фотографию: темнокожий парень с прической афро и гитарой, лет двадцати пяти, в расстегнутой рубашке, демонстрирующей худое тело. На обороте было написано мелким почерком: «Бобби Рэй & The Boys, выступают в Poppy’s, Талса, каждый вторник 19:00».       — Кто это? — спросил я, присаживаясь рядом и мимолетно погладив ее колено — это наш особенный вечерний жест.       — Рок-н-ролльщик из Луизианы. Подписал контракт с одним парнем из Талсы, а тот взял и закопал его альбом — ничего не делает с музыкой Бобби и не позволяет ему уйти к другому менеджеру. А недавно он и вовсе начал с ним судиться за права на песни. У бедняжки Бобби нет денег даже на адвоката. Но его голос, Фил, — она прикрыла глаза, словно наслаждаясь воспоминанием — откуда-то уже прослушала демо, — голос как у молодого Мадди Уотерса.       — Вот как. И ты уверена, что он нам нужен?       — Я думаю да. По крайней мере сейчас я вижу хороший перспективный рок-н-ролльный шаблон, а еще, в отличие от Сьюзан, он здоров. Просто голоден. Но это скорее плюс, чем минус для нас, — Лора засмеялась. — У этого жулика из Талсы есть незакрытое дело о неуплате налогов. Если мы поможем налоговой, он потеряет лицензию. Его контракты утратят всякую силу… Тогда Бобби станет нашим.       Я взглянул на фотографию. Парень выглядел осунувшимся, но в глазах горел тот огонь, который Лора всегда чуяла за версту. Она умеет видеть бриллианты там, где другие замечали лишь грязь и риск.       Я вздохнул.       — Хорошо. Я подготовлю договор и позвоню в студию. Но к Бобби мы поедем вместе. Не хочу, чтобы ты одна шастала по всяким сомнительным местечкам, как в той ситуации со Сьюзан.       Лора улыбнулась. Ее всегда веселила моя искренняя страстная забота о ней.       Бобби Рэй подписал контракт с Лорой Каннингем в начале 1971-го года. Его рок-альбом With the Gasoline от SunsetTrip Records вышел в 1972-м и разошелся тиражом в двести тысяч копий, принеся компании CMG стабильный поток денег, который помог CMG закрыть аренду офиса на полгода вперед. Цель получить максимальный аванс и сохранить контроль, оставив за собой права на издательство, была достигнута. Лора осталась довольна, но останавливаться на достигнутом ничуть не планировала.       К моменту когда Бобби Рэй выстрелил во всех чартах США и попал в топ-10 за неделю в Британии уже никто не мог сомневаться, что с Лорой Каннингем можно и нужно иметь дело. Она сделала так, что легендарная фамилия семьи ее мужа теперь ассоциировалась в первую очередь с ней — и с ее артистами.       Крисси Каннингем: Мне исполнилось пять, когда мама впервые взяла меня в офис сама, потому что няня взяла отгул и оставить меня было не с кем. Я сидела в приемной на том самом огромном кожаном диване и смотрела, как мисс Айвз печатает на машинке. Пахло кофе и сигаретами, и мне казалось это таким противным смешением запахов. Забавно, что сейчас, не чувствуя его слишком долго, мне становится тоскливо — Эдди любит курить и пить кофе по утрам (Крисси тепло улыбается). Мама сказала мне ничего не трогать и быть хорошей девочкой, потом закрыла дверь. Ну, вести себя как хорошая девочка я умела.       Сквозь дверь доносились обрывки разговоров: «промо», «роялти», «он не вывезет этот тур». Я сидела, болтая ногами, и пыталась считать удары клавиш мисс Айвз, но сбивалась всякий раз, стоило двери приоткрыться и кому-нибудь выйти из кабинета. Они все выглядели по-разному: кто-то взвинченным, кто-то опустошенным.       Я помню, как мисс Айвз дала мне свое фирменное печенье, и я грызла его, кроша на пол и наслаждаясь вкусом. Помню тот день каким-то особенно легким; с другой стороны, когда у пятилетних детей бывают тяжелые дни?.. Одна особенно крупная крошка упала с моего платья на пол, и в этот момент мама вышла из кабинета и заметила меня. Я не могла пошевелиться. Ее лицо было таким… (Крисси задумывается) чужим. Она безмолвно смотрела словно сквозь меня красивыми серо-голубыми глазами, источавшими абсолютный холод. Помню как у меня сжался живот, а комки печенья во рту в миг стали каким-то безвкусным песком с сахаром. Мы смотрели друг на друга, нашими одинаковыми глазами — и не узнавали друг друга. Всего за пару крошек я превратилась в некое инопланетное создание, вмешавшееся в ее привычный рабочий ритм.       После мама посмотрела на мисс Айвз и спросила, она ли дала мне печенье. Та подтвердила, что она. Мама сказала ей, чтобы она позвала уборщицу немедленно убрать крошки, и — в довольно грубой форме — велела мисс Айвз никогда впредь не кормить меня «невесть чем» (что, к слову, мисс Айвз все же потом нарушала) (Смеется).       Знаешь, дети ведь прекрасные психологи — они всегда чувствуют, когда у тебя меняется настроение, и они практически моментально узнают, зол ты на них или нет. Так вот я сразу почувствовала, просто каким-то внутренним детским чутьем, что в тот момент совершила нечто кощунственное, покрошив печенье на пол ее офиса. Я в самом деле помню как размышляла: «У меня проблемы, сейчас меня накажут, потому что мамочка смотрит слишком плохо, слишком внимательно, как смотрит на меня нянечка, когда я шалю…»       Но мама сказала только: «Ешь аккуратно, Крисси. Это офис, а не столовая», и вернулась обратно в кабинет.       Мисс Айвз переглянулась со мной и прошептала: «Ничего страшного, дорогая. Тебе понравилось печенье?». Я кивнула, хотя внутри меня в ту секунду поселилась такая ужасная грусть… Я подумала: «Мамочка точно сердится на меня. Я расстроила ее». Мне даже захотелось плакать. Мне ведь было всего пять, но я уже понимала, что в этом месте нельзя делать ничего, что мама не одобрит. А мне… ну, мне не хотелось обижать маму. Ни одному ребенку никогда не хочется обижать маму.       Вот я и старалась больше ее не обижать.       Филипп Каннингем: Мы с Лорой твердо вознамерились дать Крисси лучшее образование из возможных. Я подумывал отдать ее на танцы или в театр, поскольку Джеки посоветовала мне это, оправдавшись замечанием, что Крисси обладала неплохой врожденной грацией и была крайне миловидной девочкой. Мне нравилась идея приобщить нашу дочь к миру искусства, моды, красоты; там, где она была бы настоящей маленькой принцессой, идя по стопам бабушки и тети. Вот только когда я обсудил это с женой, Лора приняла мое предложение в штыки. Она так и заявила мне:       — Ты хочешь, чтобы к выпускному ее лучшим достижением был реверанс?       — Что в этом плохого, милая? — улыбнулся я. — Она любит балет. Если Крисси постарается, она сможет добиться впечатляющих успехов…       — Ее успехи должны приносить деньги. Какие деньги она заработает балетом? Бога ради, Филипп, на дворе семидесятые.       — Странно говорить это, учитывая, чем мы с тобой занимаемся и из какой я семьи.       Я сказал это скорее с удивлением, чем с упреком. Я не понимал, что плохого в танцах для девочки ее возраста; Джеки мать отдала на танцы и в более юном возрасте, что очень способствовало ее карьере в модельном бизнесе. Но глаза Лоры неприветливо сузились, и я увидел, как она выпрямляется. Она всегда так делает перед тем, как броситься на защиту своей идеи.       — Твоя семья может позволить себе искусство ради искусства, — сухо начала она. — А я не хочу, чтобы Кристина выросла с мнением, что деньги падают с неба. Я хочу, чтобы она знала цену труду.       — Кому ты это рассказываешь? Лора, я работаю с шестнадцати лет. Я знаю цену труду.       — Ты мужчина и работал у друга отца. У вас с сестрой есть трастовый фонд. Это не то же самое. Давай не будем продолжать этот пустой разговор, Филипп, я тебя прошу. Признаюсь, это меня задело. Я знал, что она не хотела меня уязвить — просто она действительно так считала. Для Лоры любая работа, где ты не рискуешь всем что успел добыть, означала не работу, а хобби. И все же я не мог так быстро сдаться. Это ведь и моя дочь.       — Послушай, — я сел напротив нее, взял за руки. — Я не спорю, что Крисси нужно учиться. Нужно знать языки, математику, уметь вести дела. Но она еще ребенок. У нее должно быть детство. Давай хотя бы проверим…       — Я хочу, чтобы она была сильной, Филипп, — оборвала меня она. — Чтобы никто не посмел ей приказывать и никто не смог ее использовать. Ее фамилия — Каннингем. Представь, если все, что она будет знать, это танцы или какой-нибудь проклятый кружок вышивания. Любой сопляк, умеющий считать, за которого она выскочит замуж, вообразит себя королем этой компании, едва получив к ней доступ. И тогда все, что я — и ты — так тщательно строили, полетит к чертям, — Лора скривила губы, убрала ладони из моих рук и закурила.       Я встрепенулся: мне не нравилась эта ее фантазия о будущем нашей девочки. Крисси была еще слишком маленькой, чтобы строить насчет нее такие планы — и не дать ей хотя бы шанс на то, что нравится ей самой.       — Ты говоришь о браке, когда ей четыре года?       — Я всегда думаю наперед, — она выпустила столбик дыма в потолок. — Этому меня научила жизнь. Ты видел, что происходит с детьми богатых родителей, пока они растут? Избалованность, потом зависимость, потом — закономерная растрата наследия. Они либо становятся банкротами, либо попадают в лапы хищников, которые только и ждут, чтобы оттяпать все нажитое их предками. Я не допущу ни того, ни другого. Моя дочь должна быть хваткой, целеустремленной и думать на десять шагов вперед. И балет ее этому не научит.       — Вздор, Лора. Прости, но ты просто перегибаешь палку!       — Можешь так считать. Моего мнения это не изменит.       — И что ты предлагаешь в таком случае? Запереть ее в башне с учебниками и лишить любых развлечений? — раздражался я. — Она может учиться и одновременно заниматься тем, что любит!       — И это будет пустой тратой ее привилегий, — холодно бросила она. — Она должна думать о компании, Филипп. Это ее настоящее. Это ее будущее. Поэтому мы дадим ей лучшее образование, где она сможет выработать все необходимые для предпринимателя качества. Я даже буду учить ее сама, если потребуется, — что угодно, что поможет ей в решающий момент взять в руки этот бизнес. А может быть, даже увеличить его масштабы. Ты знаешь, что я хочу этого ради ее блага…       — Неужели? — хмыкнул я. — Потому что сейчас я слышу только тебя. Твои планы, твои амбиции, твои страхи. А где здесь Крисси? Где ее голос?       Она поджала губы.       — Необработанный камень ничего не стоит. Ты же финансист, Филипп. Ты должен понимать ценность правильной огранки.       Я встал с дивана и подошел к окну. За стеклом моросил дождь, фонари расплывались в желтых пятнах. Я подумал о том, что Лора права в одном: Крисси будет жить в мире, где деньги решают почти все. И если она не научится с ними обращаться, ее съедят. Но я не хотел, чтобы она… (Филипп ненадолго замолкает, глядя на обручальное кольцо) Я только хотел, чтобы моя девочка оставалась девочкой так долго, насколько это возможно. Признаться, от этой мысли у меня в тот момент невыносимо защемило в груди. Мне так сильно захотелось вытащить Крисси из этого мира… моего… нашего мира. Но способов сделать это у меня не было.       Лора говорила как есть — у Крисси фамилия «Каннингем». И с этим уже ничего не поделаешь.       — Хорошо, — сказал я, не оборачиваясь. — Пусть будет по-твоему. Но дай ей хотя бы балет. Она действительно очень любит его.       — Ты меня не слышал? Балет будет отбирать чересчур много сил, времени и…       — Нет, — я резко повернулся. — Балет будет для нее. Чтобы она танцевала, когда захочет, чтобы у нее было что-то, что не приносит денег и не требует отчетов. Что-то только для нее. Ей нужно радоваться в отрыве от учебы, Лора.       — Боже, мы можем обсудить это потом? — она застонала, прикоснувшись свободной от сигареты рукой к виску. — У меня через десять минут звонок с Вашингтоном по поводу открытия счета.       — Нет. Мы обсуждаем это сейчас. Все, что касается Крисси, будет обсуждаться сейчас, — настоял я.       Лора вздохнула. Молчала она долго. Все это время я наблюдал за ней, замечая, как ее лицо медленно теряло напряжение.       — Ты очень настойчив, — сказала она наконец, словно укоряя меня. Но я лишь пожал плечами.       — Я просто люблю свою дочь.       — Я тоже люблю ее! Просто я не теряю в этой любви свой мозг.       — Знаю. И это меня иногда пугает.       В комнате повисла напряженная тишина.       — Один раз в неделю, — наконец кивнула Лора. — Балет.       — Отлично. Непременно попрошу Джеки номер ее учителя.       — Конечно, ты и Джеки уже все продумали, — закатила глаза она. Я усмехнулся:       — Тебе и Крисси наверняка понравится Татьяна. Она дисциплинирует тело и разум одновременно и ставит потрясающие номера. Ее техника называется «стратегия танца».       Лора в ответ устало кивнула и замяла огонек сигареты в пепельнице.       Крисси Мансон: Татьяна появилась в нашей жизни, когда мне исполнилось пять. Она была очень высокая, седая и стройная и напоминала мне красивую фарфоровую статуэтку. Помню, как она посмотрела на меня, потом взяла за руку, проверила осанку и сказала: «Будем работать».       Я полюбила ее с первой минуты.       Татьяна не была «доброй» в привычном смысле. Она часто заставляла меня повторять одно и то же движение по двадцать раз, пока ноги не начинали дрожать. Но с ней я знала, чего ожидать. Если я делала правильно — она хлопала в ладоши и одобрительно кивала мне. Если я ошибалась — она молча поправляла. С ней у меня всегда был честный разговор. Она не заставляла меня гадать, где я совершила ошибку; она подходила, спрашивала меня, что я сейчас сделала, а потом объясняла мне, что именно я сделала. Это было приятной переменой — после всех странных молчаливых маминых переглядок, оставляющих на душе лишь горькую неразрешенную тоску.       Мама ни разу не пришла посмотреть на мои танцы. Иногда меня забирал отец, но чаще это была няня — после того как миссис О’Брайен вернулась в Ирландию, родители наняли ей на замену молодую девушку Ханну. Она была классной, но мне все равно не слишком нравилось уезжать с ней домой. Лучшими были те дни, в которые меня забирал отец — с ним мы всегда заезжали после балетного класса в кафе-мороженое с ярко-розовыми диванчиками и он брал мне вафли с мятными шариками, посыпанными шоколадной крошкой, которые я обожала. Боже мой, как же это было потрясающе вкусно — даже с нытьем в зубах! (Крисси с улыбкой качает головой) Папа сидел напротив и в подробностях расспрашивал меня, нравятся ли мне уроки, как со мной говорит Татьяна, спрашивал, какие движения мы разучили… А я все просила: «Когда я смогу показать это новое па маме? Когда мама придет посмотреть?» «Скоро», — обещал отец.       Это скоро, как ты можешь догадаться, так и не наступило.       В остальные дни недели мой мир был расписан по минутам, как того хотела мать. В семь утра — подъем. Ханна кормила меня завтраком, состоящим из фруктового салата, овсянки и глазуньи. Потом — испанский на два часа. После испанского — школа, частная гимназия Святая Екатерина на Парк-авеню. Там учились девочки в основном из обеспеченных семей; мы носили форму с гербом в виде ивового дерева с длинной синей юбкой и белыми пиджаками, и у каждой девочки был свой шкафчик-сейф с личным кодом. Честное слово, словно мы работали в банке! Кстати, моим кодом был день рождения — увы, с фантазией у меня тогда было туговато! (Смеется). Не скажу что я была в восторге от школы, однако старалась учиться хорошо, дабы не иметь проблем с учителями в гимназии — там они были невероятно строгими, уж поверь мне! Во многом из-за дисциплины мама выбрала для меня эту гимназию, но там также была сильная учебная программа, позволяющая поступить в престижный университет раньше, чем это делают ученики выпускных классов обычных школ.       В четыре часа дня, после школы и быстрого обеда, я приступала к урокам музыки. Мистер Голдман учил меня истории музыки, структуре композиции и как понимать звук, чтобы его можно было хорошо продать — все это мне пригодилось при работе с музыкантами. Помимо этого он немного учил меня пианино; мне нравились эти уроки и я честно старалась, но к сожалению играть так и не научилась. После уроков мистер Голдман всегда исправно звонил моей матери и отчитывался о том, как прошли занятия и в чем я отличилась. Думаю, для моей матери это был один из самых важных уроков в моем распорядке дня.       В шесть папа возвращался из офиса и мы ужинали вдвоем — мама часто задерживалась в офисе. После ужина была математика с папой. Конечно, у меня была математика в гимназии, но папина работала немного по-другому: например, он объяснял проценты, дроби, задачи на движение, а потом неожиданно вставлял: «А теперь представь, что это бюджет тура. Если зал стоит две тысячи, а билетов продали восемьсот — сколько ты потеряла?» Я считала, он кивал, если я отвечала правильно, и просил переделывать, если я ошибалась. Насколько я могу судить, об этих уроках маме тоже отчитывались; не исключая что она сама и составляла план для моей домашней «математики».       В восемь вечера наступала пора идти в душ, надевать пижаму и читать книгу перед сном. Только одну книгу на одну ночь. Няня читала мне Кэролла, Фрэнсис Бернетт, иногда стихи Эдгара По и Эмили Дикинсон. Я слушала и ждала. Ждала шагов в коридоре… запаха духов и тонких сигарет. Ждала, что мама приедет и хотя бы поцелует меня перед сном. Ждала даже тех подозрительных парней, идущих мимо моей комнаты, — это бы означало, что мама вернулась домой и будет с ними, а я буду подслушивать ее колдовские беседы.       Иногда она приезжала до того как я усну. Но чаще — нет.       В девять лет мне наняли репетитора по этикету. Миссис Фостер, пожилая леди с легким южным акцентом, учила меня, как держать нож и вилку, как здороваться с людьми разного статуса, как улыбаться так, чтобы никто не понял, если ты расстроена или тебе скучно. Она была доброй женщиной, но, боже мой, какими же долгими были ее уроки! Помню, как я изо всех сил подавляла зевки, пока она читала мне толстый пыльный фолиант, что таскала на занятия в своей вязаной сумочке, и думала: «Вот черт, по телевизору сейчас идет Скуби Ду, а я торчу здесь!» (Крисси хихикает) Но миссис Фостер была мной довольна. «У вас отличные данные, мисс Каннингем», сказала она однажды, «Вы внимательны и усердны. Вы настоящая дочь ваших отца и матери». Я улыбнулась. Именно так, как меня учила она.       В гимназии я, повторюсь, была довольно тихой и держалась особняком. Однако все мои одноклассницы знали, что моя мама работает со знаменитыми музыкантами, кого каждая из этих девочек слушала в комнате и вешала их постеры над кроватью, и, что ж, это играло на руку моей популярности!       Помню когда Сьюзан Мейфилд дала большое интервью журналу Rolling Stone в 78-м, в тексте интервью она сказала: «Я обязана всем Лоре Каннингем. Если бы не она, я бы до сих пор пела в придорожных кабаках за еду». На следующий день после выхода номера ко мне подошла Эмили — моя одноклассница — и спросила:       — Это правда, что твоя мама работает со Сьюзан Мейфилд?       — Да, — кивнула я.       — И ты ее видела? Настоящую?       — Ну да. Она иногда приходит к нам на ужин.       Для меня это не являлось чем-то странным. Я вовсе не хвасталась, — просто отвечала на вопрос. А Эмили ахнула и взглянула на меня так, будто я призналась, что у меня дома живет единорог!       — И Бобби Рэя ты тоже видела? — воодушевилась она.       — Ну да.       — Прямо в живую?! Он такой же красивый, как на фотографиях?       — Он… очень вежливый, — уклончиво ответила я, потому что искренне не представляла, как описать ей Бобби. Ясно, что он был очень симпатичен, с этими его вечно расстегнутыми рубашками в образе с гитарой и с темной гладкой кожей, — в те годы мама вылепила из того худого обманутого менеджером парня настоящего секс-символа с десятком успешных синглов о его дерзкой жизненной философии. Но для меня Бобби всегда был милым парнем, который дарил мне шоколадные конфеты во время редких встреч в офисе мамы и ласково называл «маленькой леди». Эмили возбуждённо схватила меня за руку:       — Это так круто! Пойдем, расскажем девчонкам! Они обожают Бобби!       С того дня моя школьная жизнь встретила заметные перемены: девочки по всей школе начали подходить ко мне, предлагать место в кафетерии, делиться резиночками или ручками. Меня приглашали посидеть за одной партой и звали на дни рождения, даже те, кто раньше не замечал. Девочки просили принести автографы, достать билеты на концерты, познакомить с музыкантами. Я не была глупа — я прекрасно понимала, что сама по себе я им не слишком интересна, и что они общаются со мной только ради возможности пообщаться с любимой звездой. Но, знаешь… Я ведь тоже искала в этой дружбе выгоду. Например, ночуя у Эмили или какой-нибудь другой девочки, я могла забыть эти ужасные уроки этикета! (Крисси смеется и вздыхает)       Нечестно будет сказать, что у меня вообще не было жизни в отрыве от учебы. Я была… Я старалась быть обычным ребенком. Я любила платья и поп-группы, примеряла мамины туфли и душилась ее парфюмом, пока она не видела, чтобы устроить под музыку показ мод (Хихикает). Я обожала диснеевских принцесс и Барби, а еще вела дневник: он был ярко-розовым с замочком в форме бабочки. Все как полагается настоящей принцессе! В нем я писала свои фантазии, подражая писателям, книги которых мне читали перед сном, сочиняла всякие забавные истории о моих игрушках и просто рассказывала о моей жизни. Потом я рассаживала всех своих Барби на кровати и читала им вслух, или разыгрывала с ними сценки как в спектакле. Мне это до безумия нравилось, и я с удовольствием тратила бы на это целые часы, — если бы не уроки… Ох, уроков у меня было очень много.       Какое счастье, что теперь я могу посвящать моим пьесам столько времени, сколько хочу! Маленькая Крисси Каннингем с ее Гамлетом с участием Кена и Барби мной бы гордилась (Смеется).       В одиннадцать лет мама впервые взяла меня с собой на деловой ужин — как она выразилась, «для улучшения твоих навыков». Мы сидели в дорогом ресторане; я играла вилкой с особенно противной устрицей на большой тарелке, цедила виноградный сок и слушала краем уха, как взрослые обсуждают договора и деньги. Никто не обращал на меня внимания продолжительное время, чему я была лишь рада. Пока один из мужчин вдруг с улыбкой не спросил:       — А эта прелестница ваша дочь, миссис Каннингем? Наверное, мечтает стать актрисой?       Я покраснела. Мама посмотрела на меня, потом на него и ответила:       — Нет. Она будет управлять моим бизнесом.       Мужчина и его спутники засмеялись. Мама не засмеялась. Я тоже. После ужина она спросила меня, пока вела машину:       — Как тебе Стьюи?       — Стьюи — это тот, кто говорил со мной? — уточнила я, разглаживая складки на юбке.       — Верно. Что ты о нем думаешь?       Я и в самом деле задумалась, вспоминая его. Толстый, с кольцами на пальцах, пахнущий дорогим лосьоном после бритья. Он улыбался, но взгляд у него был отсутствующим, а еще он время от времени гадко ковырял зубы зубочисткой. Знаешь, он очень напоминал мне того противного кота из Золушки (Хихикает).       — Он… много говорил о своей яхте?.. — осторожно начала я.       — Три раза за ужин, — улыбнулась мама.       — Еще он назвал тебя «дорогая», хотя вы едва знакомы.       — Это плохо?       Я пожала плечами:       — Наверное, он так пытается показать, что он наш друг. Но получается наоборот… Это звучало глупо.       Мама чуть повернула голову, чтобы взглянуть на меня. Мы въехали в тоннель, и мелькающий желтый свет красиво блестел на ее украшениях и волосах. Я не поняла, заинтересована ли она моими ответами на самом деле или просто тянет время, чтобы мы не ехали в неловкой тишине. После она кивнула:       — Что еще?       — Он постоянно крутил кольцо на пальце.       — Неужели? Зачем?       — Хм… — я свела брови на переносице, крепко задумавшись.       Мама мягко направила:       — Наверняка он посчитал, что мы впечатлимся его побрякушками.       — Да! Как будто у нас таких нет, а у него есть, и он показывает: «Хотите такие? Хотите?».       — Или что мы с тобой посчитаем это поводом вести с ним дела.       Я кивнула:       — А когда ты сказала, что я буду управлять бизнесом, он засмеялся слишком громко. Но я думаю, он не смеялся надо мной… Я думаю, его это смутило. Как… Я запнулась, краснея от того, что собираюсь сказать ей. Я подумала, что маме, наверное, лучше не говорить о моих школьных выходках, но она молча ожидала ответа, и я решилась: — Как когда я на уроке истории сказала, что во время золотой лихорадки в Калифорнии самыми богатыми стали не золотоискатели, а те, кто продавал им лопаты и джинсы. Миссис Тейлор удивилась, потому что этого не было в учебнике. То есть, она сказала, что мы еще до этого не дошли…       — Ты прочла об этом сама?       — Мне принесла книгу Ханна. Мне нравится история, — пожала плечами я.       Мама усмехнулась.       — Неплохо.       Я покосилась на нее. Казалось, она мной довольна, и я немедленно собой возгордилась. Мое сердце робко подпрыгнуло в груди, словно птица, ожидающая угощения.       — Стьюи хочет, чтобы мы взяли его группу, — продолжала мать, выезжая из тоннеля. — Но он врет о количестве прибыли, которое та приносит. Поэтому мы не будем с ним работать.       — Зачем же тогда встречались?       — Чтобы он думал, что у него есть шанс. Пока он надеется, он не уйдет к конкурентам. А когда поймет, что надежды нет, будет поздно — мы перекроем ему запасные пути.       Я смотрела на огни города и внезапно поняла: она ведь делится со мной тайной своей работы. До того момента все, что творилось в компании CMG было для меня отголоском легенды, к которой я имела весьма косвенное отношение. Я долго оставалась на задворках реальной жизни моей матери, гадая, что мне сделать, чтобы в ее ледяном взгляде прояснились искренние чувства ко мне — или чтобы он хотя бы иногда искал меня, а не незнакомых людей в нашей гостиной. Но в тот вечер, сидя на кожаном сиденье маминого «Седана», я поняла, что мое реальное обучение началось только что. Вот к чему она вела. Вот эта точка отсчета. Все прочие уроки этикета, музыки и уж тем более балета служили мне тренировочным полем перед реальной, сырой силой ее ума. И я слушала, боясь даже дышать; ведь, помимо будущих знаний, это также означало, что мама наконец-то увидела меня, понимаешь? Что она наконец-то впустила меня в свою реальную жизнь и, кажется, впервые сама почувствовала, что мы нужны друг другу так, как никто другой в нас бы не нуждался.       Это было совершенно особенной связью для меня. Отец и все остальные родственники любили меня. Мама? Мама была тайной вселенной, за ширму которой мне вдруг разрешили подсмотреть.       — Ты сегодня держалась молодцом. Впредь всегда старайся быть также внимательна, Крисси. Наблюдай за людьми. Слушай, как они говорят и читай их и между их слов. Если научишься этому — я ясно увижу твое большое будущее, Кристина.       — Я… я постараюсь, мама. Спасибо, — выдохнула я, едва слышно. Уши у меня буквально горели от удовольствия после ее слов.       — Не за что. Это твоя работа.       Мне было одиннадцать, когда я засунула вокруг себя эту цепь: если мама замечает меня только за работой, я буду работать всю жизнь. Лишь бы она смотрела на меня так — пусть хоть краем глаза, но с уважением, с желанием быть рядом. Как на ту, с кем можно разделить секреты ее вселенной.