ржавчина

      Крисси Мансон, задумчиво: В тот вечер, когда мы возвращались с мамой с ресторана, произошел некий перелом. Да, пожалуй, так будет верно. Она… Я думаю, она впервые всерьез увидела, что я — ее продолжение. В моих руках однажды будет все, что она строила. Так что она не могла больше потворствовать моим детским развлечениям или относиться ко мне спустя рукава, понимаешь? Она поняла, что обязана присутствовать. Настал ее черед взяться за мое обучение.       Легким оно не было.       Я… Боже (Крисси вздыхает и прикусывает губы). Я была так… Я была так счастлива. Я поверила, что она наконец-то захотела общаться со мной, проводить время вместе, как мать и дочь. Я не списывала все на подготовку к работе в ее компании, пускай она неприкрыто демонстрировала мне именно это.       Но тогда мне хотелось верить, что это нечто большее для нее.

***

      После школы меня отныне забирал водитель и вез сразу в офис. Мисс Айвз поставила для меня маленький столик в углу приемной, и я делала уроки под стук ее пишущей машинки. Когда я заканчивала, — а закончить домашнее задание я обязалась быстро — мисс Айвз сажала меня рядом с собой и по поручению моей матери показывала мне процесс своей работы. Что-то мы проходили по мелочам, вроде ответов на звонки или сортировки почты, но мы довольно быстро переходили к более серьезным задачам.       Мисс Айвз вела картотеку всех артистов CMG с карточками в длинных деревянных ящиках; на каждой карточке значилось имя, контакты, даты контрактов, заметки. Моей задачей было научиться заполнять их и сортировать от ненужных к необходимым. Я должна была в точности запомнить порядок, все имена, все даты; мне даже наказали писать их как изложение, чтобы я запоминала все сама. Эта информация должна была заучиваться назубок, чтобы воспитать во мне внимательность при заполнении любой документации и знание, что отвечать на вопросы во время переговоров.       Следующим мисс Айвз показывала мне, как составлять расписания. У каждого артиста свои репетиции, студийные сессии, интервью, перелеты и много-много других мелочей. Все это надлежало поместить так, чтобы никто не пересекался, никто не опаздывал, и чтобы у мамы было время на встречи с каждым. Я сидела с большим настенным календарем и цветными карандашами и чувствовала себя полководцем, который расставляет войска перед битвой. Иногда мне даже становилось весело. То есть, я работала с мыслями: «Я сделаю это, как взрослая. Я буду работать вместе с мамой с самыми известными музыкантами, и даже лучше — я буду ими руководить». Чувство собственной избранности взбудоражило мою подростковую голову настолько, что я сама оставалась в офисе допоздна, пока мама не уезжала вместе со мной домой. Ей, конечно, мое рвение очень льстило. Она видела, какой я расту, и поливала этот росток своими стараниями.       Помню, мы приезжали домой и после ужина мама окликала меня, пресекая попытки отдохнуть. «Вечерняя проверка», как называла это она. Она брала мои записи, которые я делала с мисс Айвз, просматривала и задавала вопросы вроде:       — Почему ты поставила Бобби Рэя на утро вторника, а не на среду?       Я должна была отвечать уверенно и аргументированно.       — Потому что во вторник у него свободный день от репетиций, а в среду он записывает вокал, и его нельзя отвлекать.       Если ответ был верным, она молча возвращала бумаги. Если нет — следовал холодный разбор, от которого у меня горели уши. Но я училась, слушая ее, едва дыша. Это были бесценные уроки — и бесценные минуты наедине с ней.       Отец тоже занимался моей подготовкой к семейному бизнесу: по субботам он звал меня в свой кабинет, пахнущий его одеколоном и сигарами, и усаживал меня напротив в большое коричневое кожаное кресло. Затем он доставал бухгалтерские книги и объяснял:       — Смотри, тыковка, это деньги, которые нам платят лейблы, спонсоры и рекламодатели. А это — расходы на аренду и аппаратуру… Если сложить все вместе и вычесть одно из другого, мы получим прибыль. Или убыток. Наша задача заключается в том, чтобы первое всегда было больше второго.       Мама рассказывала, как работает мотивация, о контрактах, о том, как влиять на мнение СМИ и на артистов…       — Я объясняю им, что аванс от лейбла — это не подарок. Они должны вернуть этот кредит из собственных будущих доходов. Поэтому наша с тобой задача — научить их приносить выгоду…       Или:       — Все является предметом торга — от процента роялти до права собственности на мастер-записи…       Или:       — Ты должна предвидеть их мысли. Если они хотят купить наркотики, ты уже должна договориться с охраной и не выпускать их…       (Крисси улыбается и разводит руками) Так и было. Ни минуты покоя: школа, балет, обучение в компании, и все по новой. Но, стоит признать, в отличие от мамы, в домашние вечера хотя бы отец не докучал мне всей этой бюрократией. Все, чему я училась у него, оставалось исключительно в стенах офиса компании и не лезло в наше общение. Дома же мы вместе с ним смотрели телевизор, Золотых Девочек или Луни Тюнз, и засыпали под приглушенное ворчание экрана на диване, греясь в руках друг друга. От папы всегда пахло мятным кремом для бритья и одеколоном. Нашей домработнице Гретхен то и дело приходилось будить нас и отправлять спать, но я не хотела — мне было как никогда тепло в его руках.       В начале 1980-х CMG неумолимо наливалась силой. Мы переехали в новый офис, целый этаж в деловом центре на Лексингтон-авеню с панорамными окнами и шикарным видом на город; мама лично выбирала мебель под стать первому офису, только теперь по совету декоратора добавила побольше творческих элементов в дизайн помещений, чтобы обозначить основное направление своего бизнеса — то есть, искусство. В приемной, прямо напротив входа, повесили огромное панно; его сделал на заказ художник из Сохо, знакомый моего дедушки Далтона. Это была композиция из переплетения стеклянных и металлических линий, напоминающее одновременно звуковые волны, струны и архитектурный чертеж, и в зависимости от освещения оно меняло оттенок от графитового до глубокого синего с серебристыми проблесками. Художник описывал свою работу как «тело звука». Ты могла видеть это панно на фотографиях в газетах и в каталогах для офисов крупных корпораций. Что сказать… Выглядело оно действительно очень впечатляюще, и великолепно подчеркивало эстетику CMG — строгость, искусство и многофункциональность.       Вдоль коридора, ведущего к кабинетам, Лора распорядилась установить узкие вертикальные витрины с подсветкой. В них на бархатных подложках лежали, как однажды выразился Эдди, «охотничьи трофеи». Это были пластинка Сьюзан Мейфилд, созданная во время работы с моей матерью, медиатор Бобби Рэя, которым он играл на своем первом большом концерте в клубе Max's Kansas City, нотные листы, кассеты, — в общем, все, что так или иначе демонстрировало гостям результат работы с нашей компанией. Родителям хотелось вызвать ощущение причастности и трепета у человека, когда тот идет по коридору и смотрит на эти артефакты и думает: «Я тоже могу стать следующим, и в этом мне помогут только они». Впрочем, со временем подобная мысль вызывала у артистов скорее ужас, чем благоговейное предвкушение (Усмехается).       Дедушка Далтон также нарисовал несколько картин со мной и мамой, их отец повесил у себя в кабинете. У мамы же в офисе на стене висели парочка мозаичных абстракций и пейзажи Англии, а на столе стояли мое детское фото в рамке, свадебное фото и фото с ее родителями на фоне их старого дома в Ротерхайте.       Бабушка и дедушка Каннингем к тому моменту уже покинули нас, но… Если честно, я не думаю, что мама хранила эти фото из-за тоски по родителям. Мне кажется, она хранила это фото на рабочем столе ради напоминания о том, что она оставила позади.       Штат расширился после переезда: у мистера Кларка появился помощник, а мисс Айвз повысили и дали ей в подчинение двух секретарш. Появилась Карен, которая руководила отделом логистики, пресс-атташе, младший менеджер по артистам, чтобы мама не тратила себя на мелочи вроде «у кого-то сломалась струна» или «кто-то опоздал на репетицию». Она хотела заниматься стратегией и крупными сделками, а поскольку я была еще маленькой, ей требовался специально обученный человек. Мама дала в газету объявление на поиск скаутов, стажеров, ищущих таланты по всей стране, — на такую работу тоже шли охотно. Мы превратились в структурированный улей, где каждая пчелка работала на королеву.       Компании часто звонили с предложениями о сотрудничестве лейблы и продюсеры, уговаривая маму сотрудничать, расспрашивали, обманывали, все лишь бы пробраться в ее душу… Я не преувеличиваю — то был кавардак. О CMG все чаще писали в СМИ, потому что людям было безумно интересно узнать, кто такая Лора Каннингем и что в действительности делают с людьми в Cunningham Management Group. Наши артисты творили качественную музыку, и всем хотелось понять, что стоит за этим, как работает вся эта загадочная система успеха. Как итог, появились слухи, и подчас далеко не благоприятные… Мама не пожелала лишних домыслов насчет себя и, в соответствии с ее стилем, решила лично проконтролировать, кто и что будет писать о ее компании. Так что папа созвонился с Industry Today.       Боб Ньюби, репортер журнала Industry Today с 1966 по 1989 годы: К моменту нашей встречи о Лоре Каннингем уже писали взахлеб. Журналисты разнюхивали кто она и откуда как только она и Филипп поженились; с упоением предполагали, как она познакомилась с Филиппом, почему она смогла добиться столько за столь небольшой период в США, в чем ее интересы и далее, далее, далее, пока не устанут читать. Грязных слухов было море! Пресса пыталась зацепиться хоть за что-нибудь, что выставило бы ее охотницей за деньгами, а династию Каннингем — облапошенными простаками, которых обвела вокруг пальца ушлая британка. Ты понимаешь, все ради горячего заголовка (Смеется). Но со временем сплетни о ее грязном белье стали осторожнее. В индустрии имя Лоры Каннингем все чаще стали произносить с особой смесью из уважения, страха и легкого раздражения. «Снежная королева шоу-бизнеса» — так ее окрестили в, кажется, статье Turbo, и прозвище прилипло намертво. На мой вкус, оно ей прекрасно подходит.       Разумеется, ни для кого не было секретом то, что она сотворила со Сьюзан Мейфилд, которую некогда едва бы вспомнили даже прожженные меломаны, а Бобби Рэй стал настоящим секс-символом среди подростков 70-х… Было очевидно, что под ее началом раскрывались настоящие таланты. Я читал все эти статьи. В них было много эпитетов и мало сути. Меня же всегда интересовала суть. Так что, когда мне позвонили из ее офиса и пригласили на экскурсию… Я подключил моего знакомого фотографа, который снимал для New York Magazine, и мы тут же рванули в CMG!       Нас провели по всем помещениям кроме кабинета издательства — Лора обмолвилась, якобы там еще шел ремонт. Но и без него мы нашли что посмотреть. Это было… Так, как, пожалуй, стоило ожидать от Каннингемов. Я не заметил ни единой лишней бумажки на столах, ни соринки; просто потрясающая аккуратность и эстетика в каждом уголке. Для офиса в центре Нью-Йорка это практически аномалия, поверь человеку, который работал в одном из этих бесконечных небоскребов (Смеется).       Я хочу сказать, что все работало как часы. Скауты сновали по коридору с новым материалом из недр американских глубинок, секретарши отвечали на звонки до третьего гудка, курьеры двигались по коридорам бесшумно и быстро. Признаться, это почти напугало. Мы с Пэтом бродили там, не решаясь пикнуть, пока Лора рассказывала нам о скелете компании и ее сотрудниках. Знаешь, мне хорошо запомнилось, как она шла мимо и с ней все здоровались кивком. Только кивком! Потому что все были настолько заняты делом, что даже на секундное «привет» времени не хватало, представляешь? Притом я был уверен, что так происходит всегда — то есть, это не было показухой ради нас, репортеров. Это был ритм, в котором жила компания каждый божий день. Мне кажется, это было показательно.       Все там дышало статусом хозяйки, и сам воздух казался… отфильтрованным, что ли. Разряженным. Находиться там было сравнимо с прогулкой по закрытой зоне Лувра, где ты не осмелишься шуметь, боясь спугнуть эту шелковую атмосферу порядка. Ну, или натравить на себя особо злых ценителей искусства!       Помню, Пэт шепнул мне, пока щелкала дверь в кабинет Лоры:       — Зуб даю, они где-то здесь людей мочат.       Я посмеялся, но мысленно с ним согласился. Это был впечатляющий механизм. Холодный и безжалостный. И Лора управляла им безупречно.       Крисси Мансон: Артистов у CMG становилось больше — после Сьюзан Мейфилд и Бобби Рэя мама подписала еще несколько имен, вроде дуэта The Nightbirds из Юты, Бекки Ричардсон, иммигрантку из Нигерии с удивительным глубоким контральто, парней из Yellowstones… Перед подписью она нанимала частных детективов, собирая досье на каждого, чтобы удостовериться, на какие точки его биографии можно давить, после отправляла людей на испытательной срок, чтобы они показали свою целеустремленность. Выдерживали не все. Некоторые уходили тихо, некоторые пытались скандалить и выторговать себе компенсацию… Не каждый справлялся с тем давлением, что на них взваливала мама, — но, с другой стороны, и не каждый имел цели заработать. Люди жаждут прославиться, но почему-то считают, что для известности нужен минимум усилий. Это не так. Мама четко обозначила перед ними свою позицию: «Если мы сотрудничаем, ты работаешь столько, сколько я говорю, и будь уверен, что это будет много». И она не лукавила. Нужно было хорошенько подумать прежде чем подписывать с ней контракт! Потому в ту пору знаменитости прилетали и улетали, точно падающие звезды.       Отец в этот период занимался финансами и юридическими вопросами. Он был тем, кто вел переговоры с банками, следил, чтобы издательские отчисления приходили вовремя и в полном объеме. Мама была лицом и стратегом, отвечая за переговоры и сделки, а он — тылом и фундаментом. Они почти не появлялись вместе на публике, но в офисе их взаимодействие было отлажено до автоматизма: короткие совещания по утрам, обмен записками через секретарей. Я не помню, чтобы они когда-нибудь говорили о чем-то личном, хотя пару раз я замечала у мамы в офисе пышные букеты цветов.       Все партнеры по бизнесу присылали ей розы. Почему-то они считали, что они ей соответствуют — наверное, из-за шипов и роскошной красоты (Усмехается). Но на самом деле моя мама любит фиалки. Только папа дарил ей фиалки.       Мне нравилось то, чему я училась в CMG. Я чувствовала себя взрослой и важной, когда мама кивала, просматривая мои записи или слушая мои заключения о результатах тех или иных переговоров с лейблом, и я знала, что она видит, что я расту. Но иногда, глядя на смеющихся одноклассниц, собирающихся вместе пойти в кино, я думала: «Эй, я тоже хочу пойти с ними. Вот только сегодня мама попросила помочь в ее кабинете». Это… Разрывало, понимаешь? Я хотела быть с ней как можно чаще, урвав ее внимание, и в то же время очень хотела отдохнуть от значка «дочь Лоры Каннингем» хотя бы на пару часов.       Я не умела совмещать эти два мира. Этому никто меня не учил.       Крисси надолго замолкает.              Я… знала, что моя дружба с девочками в школе не продлится долго, поэтому старалась ни к кому не привязываться. Меня устраивали наши транзакционные отношения, когда я приходила с очередным подарком от какой-нибудь звезды, а меня в ответ звали потусоваться вместе на девичнике. Порой нам и правда бывало очень весело, но… (Крисси пожимает плечами, улыбаясь) Кажется, из-за того, в какой атмосфере я росла, я перестала понимать, где начинаются настоящие человеческие чувства друг к другу и где заканчивается расчет. Об этом на занятиях с родителями мне, как ты понимаешь, толком не рассказывалось.       К счастью, мне рассказала Марго Левин.

***

      Мне… Думаю, мне тогда уже исполнилось четырнадцать. Или тринадцать?.. Марго перевелась к нам в середине года из Калифорнии — ее отец был дипломатом, и они часто переезжали. Я помню, как она вошла в класс в первый день, и мне показалось, что от ее волос исходит какое-то естественное свечение. У нее были совершенные золотистые локоны, точь-в-точь как у Мэрилин Монро! Клянусь, ни разу в жизни не встречала такого оттенка у натуральных блондинок, но она была натуральной блондинкой, с ее длинными светящимися волосами, светлыми бровями и ресницами… и водянистыми, почти прозрачными серыми глазами.       Она была милой, тонкокостной и очень маленького роста. Даже ниже меня! У меня захватывало дух каждый раз, стоило ей подойти ко мне поближе — такое аккуратное и обманчиво хрупкое создание. В нашей темно-зеленой форме школы ее бледная кожа выглядела совсем прозрачной. В ней было столько волшебства… (Крисси широко улыбается, качая головой) Она напоминала мне редкое природное явление — да, это будет самым точным описанием из всего. А еще она рисовала повсюду, где хотела. Ее разноцветные рисунки мелькали на полях тетрадей, на обложках учебников, на партах, даже на ее собственных руках! В основном это были такие маленькие насекомые, вроде бабочек или стрекоз, но иногда она рисовала, например, обвивающую ее кисть змею уробороса или красивого розового дракона. Марго почему-то страсть как увлекалась рептилиями и насекомыми; у нее даже был домашний тарантул по имени Шкиппер! Очень милый маленький дружок, надо сказать (Хихикает).       Не знаю, почему она обратила на меня внимание. Конечно, у меня была известная семья, но многие дети в моей школе могли похвастаться большими связями. Однако однажды на перемене она просто подошла, села рядом и спросила меня:       — Ты Крисси Каннингем, верно? Ты и твоя мама работаете со звездами.       Помню, у меня в тот момент в руках была книга, и я подумала: «Боже мой, ну вот опять!» Обычно после этого вопроса следовали просьбы достать автограф или билеты. Я со скучающим видом убрала книгу и вежливо кивнула, мечтая, чтобы этот разговор поскорее закончился и я продолжила читать.       Затем Марго сказала:       — Это, наверное, жутко скучно, постоянно тусоваться с ними.       Я уставилась на нее, ошеломленная. Раньше мне такого не говорили — все хотели быть поближе к знаменитостям, а она назвала это скучным. Я засмотрелась на нее, на почти золотистые в свете солнца волосы, на белые худые руки с нарисованной на запястье ярко-красной стрекозой, — и вдруг поняла, что улыбаюсь от уха до уха, как глупая.       — Вообще-то, — услышала я свой голос, — это круто. Мне нравится.       — Тебе нравится работать с мамой?       — Да. Там бывает очень интересно. Правда.       Марго прищурилась, будто оценивая, шучу я или нет, и вздохнула:       — Прости, я просто не могу представить, чтобы мне нравилось бывать на работе отца. Это ужасно.       — Он политик, да?       — Он дипломат, и, похоже, ко всему относится как к протоколу. Даже к нам с мамой! Тебе когда-нибудь подавали ужин с предварительной рассадкой по карточкам? Мне да, — она взмахнула руками, активно жестикулируя. — Когда мне было восемь, у нас был ужин с французским атташе, и папа расставил таблички с именами. Мне досталась табличка с местом между тетей Маргарет и атташе, который все время ковырял в зубах — Господи Боже! Я пыталась пересесть к маме, а папа сказал: «Марго, не порть гармоничную беседу»!       Она протараторила все это гнусавым голосом, видимо, подражая отцу, и я невольно прыснула.       — Что это вообще значит?       — Черт, думаешь, я знаю? А однажды я опоздала к завтраку на семь минут. Семь, Крисси! И он встретил меня в дверях кухни с часами в руке и сказал: «Марго, для королей пунктуальность — закон». Я ответила, что я не королева, а он: «Вот именно. Поэтому будь добра являться вовремя».       Я уже откровенно смеялась. У нее была очень экспрессивная мимика, несмотря на ее фарфоровую внешность, и ее движения были резкими и одновременно с этим грациозными. Все в ней виделось мне каким-то особенным и театральным.       — А моя мама, — робко начала я, по-прежнему улыбаясь, — однажды отчитала меня за то, что я неправильно разложила счета по алфавиту.       — Господи, звучит ужасно, буквально пытка скукой. За что она тебя так?       — На самом деле я сама была виновата. Я была невнимательна в середине…       — Почему ты должна быть внимательна к чему-то настолько скучному?       — Это моя обязанность.       — Обязанность? То есть работа?       — Да.       Марго поморщилась.       — Работа с матерью, где надо раскладывать счета по алфавиту. Задуши меня подушкой.       — Я же говорю, там бывает куда веселее. Особенно во время туров, — хихикнула я.       — Угу… Знаешь, что я думаю? Я думаю, что родителей, твоих и моих, самих тошнит от всей этой ерунды с работой, но они настолько привыкли страдать, что хотят, чтобы и мы страдали вместе с ними. Поэтому она и вызверилась на тебя из-за этих дурацких алфавитов — потому что одна она чертовски устала от них всех!       Я открыла рот, чтобы возразить, потому что моя мама выглядела… Может быть, не самой жизнерадостной владелицей компанией, но она столько всего поставила на кон ради своей работы, что я ни за что бы не поверила, что она может ее ненавидеть. Я крепко задумалась, не зная, что сказать.       — Но когда-нибудь мне придется заменить ее, — наконец, осторожно заметила я.       — Ну, в таком случае я надеюсь, что к тому моменту ты выучишь алфавит, — фыркнула Марго, и, может быть, это показалось бы кому-то другому грубостью с ее стороны, а вот я снова захихикала. Я смеялась вместе с ней и впервые за долгое время чувствовала, что со мной интересно. Что, кажется, в этом мире есть человек, который будет смеяться над моей жизнью без страха лишиться привилегий моей фамилии, — не из-за выгоды, а просто так.       После Марго спросила меня, какую книгу я читала, и мы разговорились о литературе, затем о любимых журналах, о фильмах… Она так и не спросила у меня, кого из звезд я знаю. Ни разу не упомянула об этом. С того дня мы были практически неразлучны.       Мне так и не удалось разыскать Марго Левин, девушку, чья искренняя дружба так глубоко закралась в сердце Крисси и много лет спустя отразилась в отношениях Джолин и Даниэль, главных героинь Обнаженных Пространств. Последние сообщения о ней гласят, что ее семья эмигрировала в Нидерланды в 1984 году, где она и по сей день ведет спокойную жизнь вдали от прессы.       Крисси просит меня сделать короткую паузу — нас отвлекает звонок телефона. Она удаляется, и я слышу, как ее голос за стеной мягко говорит: «нет, детка, не сегодня», «только один и все» и «я тебя люблю». Без последнего, кажется, не обходится ни один диалог четы Мансон.       Крисси Мансон: Прости, это Эдди. Он хотел узнать, можно ли Чарли съесть третий кусок пиццы. Ее может пучить от большого количества теста… Я сказала «нет», но он все равно передал трубку Чарли и она прошептала этим жалобным голосочком: «Мамочка, ну пожа-алуйста, последний кусочек!» (Смеется). Сама понимаешь, сопротивляться невозможно. Но в оправдание своей мягкотелости скажу — когда они объединяются, то перед ними чертовски сложно устоять! Два моих демона.       Итак, хм. Марго. Мы подружились. Для нас обеих эта дружба стала глотком свежего воздуха под лавиной из семейных обязательств. Мы вместе сидели на общих уроках, прогуливались по аллеям, сбегали в кинотеатр смотреть романтические комедии. Обменивались альбомами Кейт Буш — Марго очень любила Кейт Буш, — Fleetwood Mac и Eurythmics, делились секретами из дневников и могли часами обсуждать по телефону, какую прическу сделать на весенний бал. Все, как у всех остальных девочек (Улыбается). С ней я впервые прогуляла урок, за что мне досталось от мамы, но зато в тот прогул я трижды обыграла Марго в «Диг Даг» в зале игровых автоматом и получила в награду ее заколку с божьей коровкой.       Недавно я нашла ее в старой шкатулке и теперь закалываю ею волосы моей дочери Чарли.       Мы ходили в гости друг к другу, и, боже мой, я обожала бывать у семьи Левин. Их квартира лопалась от количества книг на практически всех языках мира, а еще на стенах повсюду висели композиции из африканских масок, которые собирала ее мать. Комната Марго была намного меньше моей, но сверху донизу обклеенной рисунками ее любимых насекомых во всех цветах радуги, так что попадая к ней, ты чувствовал себя словно посетителем энтомологического музея, украшенного разноцветными узорами насекомых.       Я завидовала подобному великолепию; мне казалось, что это невероятно здорово, иметь возможность так ярко выражать себя в своем пространстве. В моей комнате было позволено приклеить лишь афишу фильма, где снималась бабушка, — Чикагские Малышки, да вырезку из журнала с Патти Смит. Все прочее, вроде рисунков или постеров рок-звезд, как ни иронично, являлось, по мнению мамы, «отвлекающим фактором» и порчей декора. Зато раму зеркала на туалетном столике я обклеила всем, что ни пожелала моя душа: фото с родителями, вырезки, напоминалки. В конце концов на виду разместилась наша с Марго фотография из фотобудки в торговом центре. У нее была вторая, точно такая же.       Помню, как прибегая к Марго, мы падали на ее голубое одеяло и тут же хватались за Seventeen, чтобы выбрать себе что-нибудь новенькое из Глории Вандербильт в гардероб на лето, и она всегда спрашивала у меня совета, что сядет ей по фигуре, а я честно говорила, что, что бы она ни выбрала, на ней оно будет выглядеть сказочно прекрасно. Вместе с ней я впервые прочитала Долину Кукол и долго доставала ее анализом чуть ли не каждой фразы в этой книге, а она в отместку пересказывала мне наизусть свою обожаемую Джуди Блум, виртуозно меняя голоса и смеша меня этим до коликов (Смеется). Марго понравились и мои рассказы, когда я рискнула показать их; она назвала их «долгими и мутными, как погружаться на дно реки». Она всегда выражалась так, что было непонятно, комплимент это или оскорбление. Но меня ее слова не расстроили. Я до сих пор считаю, что это — лучшее описание моего творчество. После «просто охренеть, детка» от Эдди, конечно же (Смеется).       Мы сплетничали о знаменитостях с которыми работала моя мать и о тех, кого показывали по телевизору. Смотрели кино на ее видеомагнитофоне и пытались заниматься аэробикой как Джейн Фонда. Мы записали свадьбу принцессы Дианы на кассету и воображали, как будем невестами. Вернее, я буду. А она, конечно же, обязана быть женихом, ведь у женихов есть «эти замечательные цветочки в петлице, на которых слетаются пчелы» (Хихикает) Она была странной. И забавной. И бесцеремонной. И отличным другом, с которым я вдруг опьянела от самого воздуха. Она стала мне подругой, с которой я впервые помыслила о вещах, что прежде едва замечала в себе. О том, что мне нравится нелепо смеяться и хрюкать во время смеха, что я люблю ее рисунки жутких жуков розовым карандашом и не могу забыть чувство облегчения, когда я — это я, а не дочь Лоры Каннингем. И это были очень опасные мысли, робко взошедшие во мне, словно росток подснежника под снегом.       И я… Я боялась прикоснуться к нему слишком плотно и поломать.       Но я тянулась к Марго всей душой, и она тянулась в ответ. Как только мне в голову приходила новая идея, или что-нибудь случалось на работе у мамы, или, черт, если даже я просто не могла уснуть, — я звонила Марго. Она всегда поднимала трубку. Она не отторгала меня. Она не просила ничего… Она была рядом. Такая, какая есть — совсем не пугавшаяся своих мечтаний, и учила не бояться их меня. Хотя, в то время я едва ли понимала, какие они — мои собственные мечтания.       И поэтому, если прежде я, едва открыв глаза по утру, думала о грядущих уроках или подработке с мамой, то теперь все мои мысли захватила Марго. Она была первым человеком, о котором я думала, когда просыпалась, и последним, о ком думала перед тем, как уснуть. Это пугало меня тогда… (Крисси делает паузу) Пожалуй, нет, вернее будет сказать, что я не знала, что с этим делать. В то время я не могла дать этому название, не могла, знаешь, поместить это в привычную рабочую структуру, от которой бы отталкивалась при своих действиях. Но те чувства цвели во мне с ног до головы буйным сорняком, и сколько бы я ни пыталась вообразить себе, что их нет, они никуда не исчезали. Даже, скорее, разрастались все сильнее, с каждой шальной мыслью, с каждым запретным желанием чего-то большего, чем эти бесконечные уроки и мамины оценки…       Я никогда не говорила об этом, знаешь? Только с Эдди. Я не могла. Я не знала.       Как было бы хорошо, если бы к каждому чувству в нашей жизни прилагалась инструкция, правда?..       — Дай руку, — сказала Марго однажды, когда мы сидели на пожарной лестнице ее дома, свесив ноги вниз, и смотрели на закат. Помню, каким он был оранжевым и сочным, словно огромный апельсин.       — Зачем?       — Просто дай.       Я протянула ей левую руку, и она достала из кармана ручку и начала рисовать на моей руке. Я, помню, как все время дергалась и хихикала, — ужасно боюсь щекотки! (Смеется) А Марго шикнула на меня и все рисовала с отточенным сосредоточением, выводя на моей руке красные, будто нити судьбы, узоры. Я увидела, как на моей коже появилась змея — тонкая, изящная, кусающая свой хвост.       — Это уроборос, — узнала я. Марго кивнула.       — Символ вечности. Что мы ни завершаем, все возвращается к началу. Мне нравится думать о том, что ничто не заканчивается навсегда. Это вселяет надежду, что я успею попробовать много разных вещей в этой жизни.       — Ну, теперь мне тоже есть из-за чего надеяться, — посмеялась я и погладила змею. — Только меня пугает мысль бесконечно считать копии маминых облигаций в офисе…       — О, твою мать, — застонала Марго и толкнула меня так, что я завалилась на постель назад. — Вот же умеешь ты загадить настроение разговорами о работе, Каннингем!       — Я не виновата!       — Она не виновата, вы слышали? Эта невыносимая зануда с головой-калькулятором не виновата, пока я тут философствую как гребаный академик!..       — Эй, у меня не голова-калькулятор!       — Да? Докажи!       Мы шутливо ругались и начали драться подушками (Крисси с улыбкой качает головой). В какой-то момент мы устало легли лицом к лицу, и я вновь взглянула на свою змею.       — Понятия не имею, что я буду делать.       — Ты о чем? — спросила Марго.       — Ну, я имею в виду, что я буду делать, если…       Я хотела сказать, что боюсь, что мы разругаемся после школы. Я знала, что ее отец планировал опять переезжать, как только Марго закончит гимназию в Нью-Йорке. Этот день виднелся смутным и далеким, как обещание скорой грозы, но, как и настоящую грозу, я все равно его боялась. С каждым днем все больше.       Однако ей я сказала так:       — Не знаю, чем заняться, если вдруг мама передумает брать меня на практику после школы. У меня появится столько времени…       — Звучит отпадно, но, боюсь, она не передумает. Ты уже проводишь там столько же времени, сколько она. Ты помогаешь с документами, звонками, и она таскает тебя на совещания и на ужины с этими пузатыми клоунами из лейблов…       — Они не все пузатые! — рассмеялась я. — Мистер Кингсли из Mountain Records весьма неплохо сложен! Он пловец!       — О, мистер Кингсли — пловец, ха, — шутливо ахнула Марго и захлопала ресницами. — Умоляю вас, уплывите со мной подальше от этих счетов налоговой службы, мистер Кингсли! Мистер Кингсли, ах, ах, не так быстро, я еще невинна…       — Господи, закрой рот, — хохотала я и попыталась закрыть ей рот ладонью, а Марго, фыркая от смеха, укусила меня за руку. Да так крепко, что оставила след!       И дома, перед сном я посмотрела на этот след и… (Крисси печально приподнимает уголки губ) Смотрела на него и, даже не думая, вдруг коснулась его губами. И мне… вдруг сделалось очень, очень грустно. Необъяснимо, всепоглощающе до сбитого дыхания, но ужасно грустно. Как будто я уже знала, что однажды буду вспоминать этот поцелуй и возвращаться к началу нашей дружбы, ища в себе ответы на вопросы «почему», «когда», «что это»… Безрезультатно. Потребовалось более десяти лет, чтобы я задумалась об этом вновь.       Все возвращается к началу — уроборос как он и есть. Смешно, не правда ли?

***

      За несколько месяцев до того как я официально вступила в должность в CMG, мистер Левин решил, что семье пора покинуть Нью-Йорк. Дожидаться выпускного они не захотели; в новом месте обещали усиленную программу последних двух лет школьного обучения для Марго как для будущей студентки европейского университета на факультете политтехнологий, хотя я знаю наверняка, что Марго ни за что бы не пошла на поводу отцовских желаний и выбрала бы изучение своих крылатых крошечных друзей.       Я помню, как мы гуляли по Центральному парку. Я купила нам по хот-догу, ей с кетчупом, а мне с горчицей, и мы прогуливались мимо пруда, мимо каруселей и лужаек, где резвились собаки, и я чувствовала, как ветер холодит мне кончик носа. Я рассказывала Марго о новом подопечном мамы, певце кантри Майкле Брэдбери, и о последнем ужине с богатой семьей Карвер, что проходил у нас дома. Энтони Карвер являлся финансовым консультантом, которого мама хотела переманить для работы с CMG — он славился тем, что умел находить лазейки в налоговом кодексе и, по слухам, имел связи с чикагской мафией, что Лора ценила, пожалуй, даже больше его профессионализма. Его единственный сын Джейсон тоже присутствовал на ужине, и Марго все выпытывала у меня, красавчик ли он.       — Хм… Он мой ровесник. У него светлые волосы и голубые глаза. Тонкие губы. Нос вроде бы прямой… Знаешь, он чем-то напоминает Роба Лоу, — спокойно рассказывала я, жуя хот-дог.       — Правда что ли? — прыснула Марго.       — Мне кажется, что да. У них одинаковый цвет глаз. Такой… светло-синий, как дневное небо.       — М-м, Роб Лоу, — хитро улыбнулась Марго. — А фигура у него какая?       — Атлетичная — он баскетболист. Хоть и невысокий.       — Звучит заманчиво, Каннингем, — игриво сказала она и толкнула меня локтем. — Светловолосый баскетболист с глазами цвета неба, о боги! Наверняка он не спускал с тебя этих волшебных глаз весь ужин.       Я пожала плечами. Джейсон действительно бросал на меня однозначные взгляды на протяжении ужина, но меня это не слишком волновало. В то время я почти не думала о парнях и отношениях, слишком увлеченная обучением — и Марго.       — Да, наверное.       — Энтузиазма тебе не занимать! Это же красавчик, Крисси, и ваши семьи вроде как подружились. Все складывается отлично! Кое-кто пойдет на выпускной бал с двойником Роба Лоу, счастливая ты стерва!       — Я просто не думаю о нем так. В смысле, если мистер Карвер решит работать с мамой, то будет странно… — я покраснела и осеклась. — Встречаться с сыном бизнес-партнера мамы.       Марго закатила глаза.       — О, ну конечно, вновь эта чушь.       — Это серьезно, Марго.       — Нет, это сумасшествие. Мы просто обсуждаем свидания, а ты уже думаешь, как вписать это в свой график. Наследница Крисси Каннингем не может позволить себе простого человеческого счастья, потому что это «непрофессионально», — она до жути точно передала тон моей матери, и я вздрогнула. — Ты когда-нибудь делаешь что-то просто потому что хочешь, а не потому что это правильно?       В этот раз ее привычная колкость меня задела. Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли ватой во рту. Марго смотрела на меня без ехидства, но с какой-то… грустной нежностью, и я вдруг поняла, что она права. Я никогда ничего не делала просто так. Все в моей жизни было просчитано, взвешено, и одобрено либо отвергнуто мамой. Я жила жизнью, что она строила для нас, и я должна была быть благодарной. И я была.       Я слишком… Я не хотела разочаровывать мать.       — Вот видишь, — сказала Марго уже тише, когда я промолчала. — Даже сейчас ты думаешь, что мне ответить, чтобы это звучало правильно.       — В моей жизни все по-другому, Марго. Ты знаешь, что мама хочет доверить мне компанию, и я… Я хочу быть к этому готова. Мне нельзя подвести ее.       — Эти твои тараканы! Впрочем, с моими им не тягаться, — фыркнула Марго. — Получается, тебя устраивает твое будущее? Полностью и бесповоротно?       — Да. Иного я не представляю.       — И ты никогда не передумаешь?       — Вряд ли.       — Серьезно?       — Да. Я полностью уверена в том, что хочу заниматься компанией моей семьи, — я ответила, стараясь звучать твердо. Это был мой универсальный ответ на все подобные вопросы.       Марго промолчала. Мы как раз проходили мимо фонтана Бетесда и загляделись на ангела; прозрачная вода падала из-под его ног и разбивалась о каменную чашу на сотни сверкающих капель, похожих на бриллианты в шкатулке матери. Я застыла, и Марго остановилась рядом.       — Я не хочу, чтобы ты уезжала, — прошептала я. Слова вырвались непроизвольно, точно падающая в фонтан вода. О том, что они переезжают, Марго сообщила мне за день до прогулки; в тот миг я почувствовала себя так, словно меня окатили ведром ледяной воды.       — Я тоже не хочу уезжать, — ответила она, морщась. — Но папа говорит, что там лучшая программа из возможных, особенно для энтомологов. Но вообще-то он просто прикрывается учебой, потому что переезд выгоден для него. Все в нашей чертовой жизни должно иметь выгоду для него.       — Я… я думаю, он просто любит тебя.       — Любит, — фыркнула Марго. — В этом вся и проблема. Любви взрослых учат как-то странно. В лавках Чайна-тауна продавец тканей тоже так любит свои синтетические шторки и прочее дерьмо.       — Я уверена, что это не так.       — С Левин всегда только так, Крисси. Впрочем, ты должна меня понять как никто другой.       Мы помолчали. Я чувствовала, почему-то, как горят мои уши от смущения.       — Но я буду бороться, — вдруг выпалила Марго и посмотрела на меня, улыбаясь. — Чтобы отец не думал, что я собираюсь тупо смириться с его приказами. Подсуну ему Шкиппера в портфель перед первым же свиданием с атташе, к примеру.       — Бедный Шкиппер, это будет страшным стрессом для него, — хихикнула я сдавленным голосом. Я просто смотрела на нее и чувствовала, как мир сужается до этого серого октябрьского неба над нашими головами. До ее смешливых слов и лица, которое я хотела запомнить навсегда.       — Ты вернешься? — спросила я.       — Не знаю. Я постараюсь, как только выдастся шанс. Мы ведь будем писать друг другу? — спросила Марго, и в ее голосе впервые за все время прозвучала неуверенность. — И звонить. И, может, ты приедешь как-нибудь в гости. Мы погуляем по Амстердаму, и ты наконец увидишь, что мир не заканчивается на Лексингтон-авеню и этих дебильных отчетах.       Я кивнула. Мне хотелось сказать ей что-то еще, но подходящих слов так и не придумалось. Марго шагнула ко мне и взяла мою руку, где когда-то нарисовала закольцованную змею.       — Помнишь? Конец — это всегда начало.       Я смотрела на наши руки — ее тонкие пальцы с обкусанными ногтями и мои пальцы с новым розовым маникюром, переплетенные вместе — и не могла дышать. Я думала: «Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я не хочу никакого другого начала. Я хочу, чтобы это длилось вечно». Но я вновь ничего не сказала. Мы стояли так, глядя на фонтан, и я помню, как остро почувствовала именно в этот момент, что мир вокруг нас продолжал вращаться дальше.       Знаешь, мне не больно. По крайней мере не в этот момент. У нас с ней было мало времени вместе и еще меньше времени, чтобы понять, что это было — эти змеи на руках и чувства, скользнувшие между нами словно прохожий в тесной толпе.       Сожалею ли я сейчас? Пожалуй. И вот что я скажу, будучи уже взрослой женщиной, выбравшей, наконец, себя и свою любовь, Нэнси: не говорить то, что думаешь, вовремя — одна из самых больших трагедий человечества.

***

      В 1984-м мне исполнилось шестнадцать. Я все так же ехала после школы в офис, но теперь мисс Айвз уже не требовалось давать мне поручения. Я находила их сама. Приходила пораньше, брала на себя все, что могла: сверяла счета, проставляла штампы на контрактах, обновляла картотеку, проверяла расписания, которые составляли другие. Я хотела быть полезной. Нет. Я хотела быть незаменимой. Потому что, если ты незаменима, с тобой будут считаться. Тебя будут держать рядом и слушать, когда ты говоришь, чтобы заполнить тишину внутри.       После отъезда Марго я не плакала. Наверное, я так или иначе знала, что однажды она уйдет — или уйду я, полностью растворившись в семейном бизнесе. В моем мире привязанности были либо интегрированы в работу, как у моих родителей, либо помехой, которая не давала оставаться сосредоточенной. Я думала, что буду готова лишиться их, смирюсь быстрее, однако без Марго те пустые минуты в одиночестве, что прежде я могла заполнить общением с ней, давили на меня камнями, и мне едва помогали письмо и балет, — что, честно скажу, почти безумие, потому что я обожала и то, и другое, и могла заниматься ими часами. Поэтому я сделала то, что делала всегда: я утопила себя в работе.       Мама это заметила. Как-то раз она прошла мимо моего столика в приемной, остановилась, посмотрела на стопку обработанных мной счетов и сказала:       — Неплохо. Я рада, что ты поняла, насколько ответственна твоя работа.       Я улыбнулась. Действительно, в тот период я впервые по-настоящему поняла, как устроена компания изнутри. Я видела, как мама смотрит на цифры и видит в них не просто прибыль, а историю успеха или провала. Я училась смотреть так же. Я училась больше не отвлекаться на иные вещи. Конечно, я продолжала изредка писать в дневник свои мысли и идеи… Но по большей части я спрятала вместе с чувствами к Марго все лишнее, как прячут дорогое пальто на дно шкафа. Отец по-прежнему наставлял меня по субботам и теперь показывал мне реальные контракты — разумеется, те, что не были под грифом секретности, — и объяснял, где в них спрятаны ловушки. Я слушала и запомнила, но внутри все равно было так… так пусто. Я просыпалась, ехала в офис, работала, возвращалась домой, ужинала с отцом (мама редко успевала), делала уроки, ложилась спать. И так день за днем.       Иногда я ловила себя на мысли, что смотрю на телефон и жду звонка. Что на том конце будет Марго, и она скажет: «Крисси, ты не поверишь, что сегодня учудил мой папа»… (Крисси усмехается) Но телефон молчал. Не знаю, почему так сложилось, и надеюсь, что с Марго все было в порядке. Да и звонки через океан тогда были недешевым удовольствием, верно?.. В общем, постепенно я прекратила ждать.       Так прошел год. Я закончила школу и поступила в университет на факультет бизнеса, как того хотела мама. У меня была частная программа, позволявшая мне сдавать сессии и эссе в удобное время и не пропускать дела в компании. Из-за новой нагрузки мне пришлось бросить балет и испанский, чему, полагаю, мама только обрадовалась. Примерно в тот же период моей жизни Джейсон Карвер наконец решился активно оказывать мне знаки внимания — на наш адрес присылали пышные букеты цветов, подписанные его именем, дорогие украшения, сладости, и прочие милые мелочи. В итоге он пригласил меня на свидание в день моего семнадцатилетия в роскошный ресторан на крыше отеля. Я согласилась.       Джейсон был… очень воспитан и свидание прошло хорошо. Я подарила ему мой первый поцелуй; он подарил мне прекрасные жемчужные серьги, которые, впрочем, я носила только когда гуляла с ним, чтобы он не обижался. Мама, само собой, поддержала наши отношения, отнесясь к ним как к законной добыче — Джейсон был моим, а Энтони Карвер со всеми его навыками и связями, соответственно, принадлежал ей.       Я выросла и научилась держать спину еще прямее, улыбаться еще убедительнее, говорить еще тверже. Я стала тенью Лоры — незаметной, но всегда готовой подхватить. И когда через несколько месяцев после моего семнадцатилетия, в 85-м, она вызвала меня в кабинет и сказала, что пора оформлять мое официальное трудоустройство, я не удивилась. Я ждала этого. Я работала ради этого и уничтожила все, чтобы стать этим человеком. Так что я пришла в чистой выглаженной одежде, с новой укладкой, готовая к новому этапе. Я взошла на одну из самых верхних ступенек — выше находилась только мать.       Помню, как я глядела на контракт с фирменным штампом CMG, который лежал передо мной на столе. Я подумала о Марго. О том ее вопросе в нашу последнюю прогулку: «Ты когда-нибудь делаешь что-то просто потому что хочешь?»       Я отмела эту мысль, взяла ручку и поставила подпись. Делать что хочешь могут те, у кого есть выбор. А у меня его не было. Как я уже сказала, настоящий свой контракт с CMG я подписала в тот день, когда родилась у Лоры Каннингем.       Я готовлюсь нажать на паузу на моем диктофоне, полагая, что пришло время для перерыва. Однако Крисси вдруг улыбается мне очаровательной, хитрой улыбкой, в которой угадывается нежность.       Кажется, я тут вспомнила… Еще кое-что.              …Я взяла ручку и поставила подпись. А когда подняла глаза, невольно зацепилась взглядом за кассету, лежащую на краю маминого стола. Сама по себе кассета на ее рабочем месте не была чем-то удивительным — ей постоянно приносили демо-записи разных артистов ее скауты. Но на вкладыше этой кассеты было написано Corroded Coffin. Рядом обозначалось год и место записи: 84’, Хоукинс, штат Индиана.       — Что это? — полюбопытствовала я. Название показалось мне необычным. Даже каким-то… страшноватым (Хихикает).       Мама мельком глянула в ту сторону.       — Это? Это то, что я попросила Терезу убрать, но она опять забыла. Просто старый хлам после уволенных стажеров, — закатила глаза она и убрала кассету в ящик стола.       Я кивнула и больше не спрашивала.       Крисси широко улыбается. И, точно ирония от самой вселенной, из ее кухни вновь раздается звонок.