ржавчина

      Эдди Мансон, закуривает и улыбается: В 1981-м мне стукнуло пятнадцать, и я пошел мыть машины, чтобы заработать на электрогитару. В тот же год к нам и присоединился Дуги.       Дуги Драмма я нахожу на небольшой яхте в Венис, служащей плавучим летним домиком для него и его невесты Мэгги. Крупный мужчина с длинными мокрыми кудрявыми волосами и бородой, в татуировках и цепях, он откидывается на шезлонг с сигаретой в пальцах и улыбается мне так широко и весело, словно ждал меня с нетерпением. Белая яхта, нагретая соленым солнечным днем, невесомо качается под моими ногами; я представляю, что мы плывем на облаке, и расслабляюсь, возможно, больше, чем за все время работы над этой книгой.       Дуглас «Дуги Драмм» Драмми, бас-гитарист Corroded Coffin: Я ребенок трейлерного парка. В прямом смысле, мисс — мама родила меня в трейлере. Правду говорю! (Смеется) Это был Сочельник, и город накрыла сумасшедшая снежная буря, из-за которой машины скорой не могли — и, честно говоря, не особо торопились — добраться до трейлерного парка. Именно в этот день я решил, что называется, подарить себя родителям под ёлку (Смеётся). Роды принимал мой отец. Он всегда гордился этим фактом и говорил, что я появился на свет в самой устойчивой части света — трейлере, где они с мамой провели множество веселых путешествий, любили, играли музыку и зачали меня.       Так что, можно сказать, я являюсь чертовым принцем белого трейлерного мусора! (Смеется) Как ты уже поняла, предки мои были хиппи и подрабатывали где придется, то на заправках, то на стройках, да повсюду. Мы много путешествовали. О детстве у меня остались лучшие воспоминания и куча открыток и фото с мест по всей Америке: я отлично помню наши приключения, когда мы проезжали резервации коренного населения, бесконечные иссохшие долины или каньоны Аризоны, и отец всегда останавливался, чтобы заночевать прямо рядом с какой-нибудь достопримечательностью. Ему нравились обрывы, знаешь? Вид на эти бесконечные скалы и красные долины открывался потрясающий. Ночами, бывало, смотришь на звездное небо и всем сердцем веришь, что находишься в открытом космосе далеко-далеко от Земли. Папа любил, когда пространство казалось бескрайним, как на гребаном Марсе. Мне вообще кажется что он и мечтал когда-нибудь добраться до другой планеты на нашем четырехколесном доме.       Сколько себя помню, я был творческим парнем, только чертовски непостоянным. Перепробовал вообще все хобби, что попадались под руку, только ни на чем не задерживался дольше пары месяцев. Но вот музыка сопровождала меня везде. В нашем трейлере постоянно что-то играло, типа Grateful Dead, Jefferson Airplane, Creedence Clearwater Revival, Дженис Джоплин и все-все остальные. Отец умел играть на гитаре и на губной гармошке, и мы часто сидели вечерами втроем, где-нибудь на обочине, и он играл нам что-нибудь из пятидесятых и шестидесятых. Я слушал и думал: «Вот бы и мне так». Но с гармошкой у меня не задалось, сколько бы папа ни учил, в отличие от гитары, где я хоть что-то мог, но вот слух у меня отсутствовал напрочь. По крайней мере, так мне казалось.       В Хоукинс мы попали случайно — отцу предложили работу на стройке на пару месяцев, так что мы не собирались задерживаться там надолго, как и не задерживались нигде. Но маме неожиданно очень понравился город: тихий, в окружении природы и в общем-то безопасный. Она сказала: «Дуги, нам нужно осесть. Ты уже большой, тебе нужны друзья, а не бесконечные переезды». Я не спорил. Мне самому надоело каждые полгода быть «новеньким» в школе.       Форест Хилз стал нашим первым настоящим домом. Я вспоминаю о нем только с теплотой, несмотря на всякие причуды этого места, — можешь спросить у Мэггз. Отец поставил наш трейлер на самой окраине парка, и помню, какой странной была для меня мысль, что мы наконец перестали кочевать. Тогда я еще не знал, что пройдет совсем немного времени и я вернусь на дорогу, как того требует, блин, мое прирожденное призвание (Смеется).       Помню, как в первый вечер там сидел на ступеньках и слушал, как где-то неподалеку в соседних трейлерах лает собака. Ветер трепал мои волосы, такой теплый и пахнущий горячим асфальтом… И я подумал: «Мне здесь нравится.» Да, не Калифорния, но, черт побери, я был в Калифорнии, и знаешь, что скажу? Везде земля одинакова. Везде есть свое дерьмо, как и свое счастье. Я же надеялся, что хоть в Хоукинсе я заведу друзей и пойму, чем вообще хочу заниматься.       Мне было лет четырнадцать, когда я увидел Эдди в первый раз. Чувак раза в три худее меня, выше на полголовы, лохматый как чертов пудель и с гитарой за плечом, он шел через парк, насвистывая мелодию, — кажется, Running Free от Iron Maiden — с видом познавшего дзен буддиста. Я торчал на ступеньках с гитарой и что-то бренчал от скуки своим новым медиатором; воздух пах энчиладой из соседского трейлера, на конце парка громко ворчал чей-то телек, — спокойный был денек. Эдди прошел мимо, затем вдруг остановился и спиной сдал назад, пока не замер напротив меня. Стоял да смотрел, как я играю.       — Привет, — не выдержав, буркнул я. Еще так, бля, неприязненно!       Дело в том, что, ну, ты же видишь меня (Смеется)! Я с детства был таким — чертовски толстым из-за гипотериоза. Ну, и наследственности. Родители у меня ребята большие. В других школах меня частенько из-за этого высмеивали, типа «Эй, жирные сиськи, когда ты уже прекратишь жрать как стадо свиней?», и тому подобное. А я ничерта не мог поделать с этим весом! Правда! Без разницы, что я ел — бургеры или одни салаты с водой — и сколько я ел, худее я не становился, и ненавидел это. Так что я привык жестко защищаться, хоть и быть агрессивным мне ничерта не нравилось, скажу я тебе. По натуре-то я вообще-то добрый парень… только не спрашивай у парней с наших шоу. Они, блять, тебе расскажут, как я заехал им на мошпитах (Смеется)       Короче, Эдди со мной не поздоровался — просто стоял и пялился на мой бас во все глаза. Ну, я смутился весь, иголками наружу сразу. Я подумал, что Эдди пялился на мой жир, смекаешь? Что вот сейчас этот худой кудрявый обмудок обзовет меня свининой или еще как-нибудь, и я, как обычно это бывает, точно ему всеку (Смеется). Однако Эдди спустя эту бесконечную паузу внезапно ляпнул:       — Мужик, это у тебя «Гибсон»?       Я растерялся и тоже посмотрел на свою гитару, будто впервые ее вижу (Смеется). Поколебавшись, я все же ответил:       — Ну да. А у тебя? — я кивнул на ремешок на его плече.       — «Альварес».       — О, ништяк. Ты, хм… Что играешь?       Честно, это был чертовски непривычный для меня разговор. Понимаешь, до тех пор я очень плохо заводил контакты; мои интересы мало кто разделял, и я вообще казался себе неловким во всем, что делаю. Но Эдди не робел передо мной и быстро подхватил разговор.       — Э-э, да всего понемногу. Но в основном рок, рок-н-ролл, хард…       — Ты играешь рок на акустике?       — Пока на комбоусилок не накопил. Но я ее так разогнал, что она визжит не хуже электрогитар. Хочешь послушать?       — Ну, давай, — дернул плечом я. Стало интересно, что этот мелкий позер сейчас мне выдаст.       Эдди скинул гитару с плеча, сел рядом на ступеньки и заиграл. И, черт возьми, скажу тебе так, что он не врал. Эта его акустика рычала, как лев! Я смотрел на его пальцы и как он выжимает из деревяшки звук, которому позавидовал бы иной электрический комбик, и думал: «Охренеть, парень, кто ты? Откуда он этому научился?» Прежде я встречал крутых гитаристов среди знакомых моих родителей, но парень моего возраста? С такой самоотдачей? На чертовой подержанной акустике? Да он выглядел для меня как инопланетянин, каким-то хреном приземлившийся в этот трейлерный парк в богом забытом городе, творя нечто своими инопланетными руками!       Когда Эдди закончил, я честно поразился:       — Это было круто!       — Знаю, — усмехнулся этот сукин сын. — А у тебя что? — он показал на мой инструмент. Я по привычке хотел отмазаться, но, поразмышляв, все же решился и показал пару риффов. Помню, что я только только перетянул старые струны на струны потолще, и поэтому звук получался впечатляющим, утробным таким, и я им очень гордился. Я был уверен в своей гитаре как ни в чем на свете. Эдди слушал молча и следил за моими руками, не отрываясь. Взгляд у него был одобрительнее ученого, следящего за колбами удачно смешанных химикатов.       Вот я закончил, а Эдди выдал нечто вроде:       — Чувак, да это отличный бас! Слушай, а давай попробуем вместе? Мне как раз тут не хватало низов…       И так мы провели с гитарами весь день. Уж не знаю куда он шел перед тем, как мы заболтались, но проторчали мы вдвоем до самого вечера, обсуждая все на свете, от музыки до моей семьи и почему мы приехали в Хоукинс. Эдди оказался классным и добрым парнем. Мне было комфортно общаться с ним, как не было уже давно с моими сверстниками. Играя с ним, мне впервые в жизни показалось, что я занимаюсь чем-то, ну, монументальным, смекаешь? Я занимался чем-то и не думал, что мне это надоест. А уже следующим утром он познакомил меня с Ронни и пригласил к ним в группу басистом. Вообще без раздумий. К счастью для меня, я тоже долго не думал, когда соглашался с ними джемовать (Смеется).       Эдди Мансон: В Дуги мне откликнулась его непринужденность и какая-то… суровая меланхолия, наверно? (Смеется) В том смысле, что он был как стена, казался несокрушимым, но при этом не грозным, а стабильным. Он вообще самый устойчивый из нас и это ощущается в его игре, ты замечала? Если я или Джефф всегда в движении, а Гарет вообще ебанутый на всю голову со своими палочками, то задача Дуги — быть опорой всему шоу, этакой китайской стеной от мира метала. Без его низов Corroded Coffin были бы какофонией. Но с ним мы стали музыкой.       Ронни Экер: Мне сразу понравился Дуги, да, мне он приглянулся с первого взгляда. А еще больше мне нравилось то, что у его родителей в трейлере, куда ни взгляни, повсюду стояла травка. Клянусь тебе! Мы как-то пришли к нему с Эдди, а там эти кустики в очаровательных разноцветных горшочках: на подоконнике, на столе, на полу… Повсюду, клянусь тебе! А Дуги такой просто… Он даже бровью не повел на наше изумление! Только сказал что-то типа: «А, да, это мамино. Вот те еще не зацвели, но во-он те уже да. Хотите попробовать?» Будто мы пришли конфетками перекусить. Что за парень! Ясное дело, мы накурились в хлам, как последние малолетние идиоты (Фыркает).       Эдди Мансон: У семьи Дуги было философское отношение к наркотикам. Замечу, что ничего тяжелее травки мы не находили. Это он научил меня просто феноменально закручивать косячки!       Дуги Драмм: Под травой, клянусь тебе всеми нашими номинациями, вот слушай, — под травой Эдди может часами болтать об эльфийской политике. Я серьезно, чтоб мне тут и сдохнуть! Пока его не отпустит, он не заткнется. Зато благодаря этому он завлек меня в D&D (Смеется).       Ронни Экер: Когда Эдди притащил Дуги на нашу первую репетицию, я чувствовала воодушевление. Во-первых, у него был настоящий «Гибсон» с таким мощным и утробным звуком, который отлично спелся с нашим звучанием. Когда он впервые подключил его к нашему раздолбанному усилителю и взял первую ноту, я почувствовала это животом. Буквально. У меня внутри все завибрировало и я подумала: «Черт подери, Эдди знал, о чем говорил. Его надо брать к нам».       А еще Дуги никогда не лез вперед, знаешь? Многие новички пытаются качать права, но он не спорил, кто главнее. Он сразу принял что Эдди лид, и его это устраивало. Он просто был рядом со своими струнами и без лишних вводных превосходно заполнял песни в тех местах, где прежде они звучали плоско. Дуги вполне мог что-то посоветовать, причем так невзначай, прямо во время игры: «Слушай, давай сделаем это», и его идеи были классными, мы очень легко подыгрывали им, словно всю жизнь играли втроем. Эдди орал и скакал, я могла лупить по барабанам как бешеная, а Дуги держал нас, как якорь. С ним появилась слаженная конструкция с фундаментом, понимаешь? Без него мы бы просто разлетелись в разные стороны.       Дуги Драмм: Я пришел со своим «Гибсоном» и сразу понял, что эти двое звучат сыровато, хоть и круто. Когда мы впервые сыграли вместе, я почувствовал: вот оно. Я добавил низов и зацементировал звук своим металлическим басом. В ту пору я старался хорошенько усвоить игру Гизера Батлера…       Эдди Мансон: Отец Дуги был очень поддерживающим парнем и одобрял то, что мы играем. Он же нашел для нас гараж на предприятии где работал, так что теперь у нас наконец-то появилось нормальное место для репетиций. Это был чертовски тесный железный ящик на отшибе, с проржавевшими стенами и вечно заедающими воротами, но, Господи Иисусе, как же нам было плевать. У нас впервые появилось наше место, мать его! Мы тут же все там обустроили: перенесли туда всю нашу аппаратуру, притащили старый диван, который нашли на помойке, Ронни заставила нас чистить его щеткой и застелить пледом, который стащила у бабули, и все получилось почти уютно. На этом диване мы потом провели сотни часов — спорили о песнях, ели мою любимую острую пиццу, обкуривались…       Ронни Экер: На стены мы вешали все, что попадалось под руку! Это были и постеры Dio, Black Sabbath, Judas Priest, Deep Purple, Motörhead и кучи других групп что нас вдохновляли, пара вырванных страниц с драконами из записей Эдди по D&D. Я притащила для украшения рождественские гирлянды, хэллоуинские украшения и выцветший флаг с логотипом Led Zeppelin, а Дуги где-то раздобыл ржавый дорожный знак «тупик» и приколотил его над входом. Он еще пошутил типа: «Ну, не гроб же сюда тащить?» Знак стал вроде как нашим лого. Хотя нормальный логотип мы тоже намалевали — на огромной простыне черной краской. А потом уж и на одном из моих барабанов.       Дуги Драмм: Название и логотип группы мы с тех пор ни разу не поменяли. Как оно было нарисовано в тот день в нашем маленьком гараже, таким оно остается сегодня, растянутое на баннерах на наших концертах. Разве что материал в сотни раз дороже старой простыни (Смеется).       Эдди Мансон: Тот гараж стал первым местом, где мы могли быть собой. Где мы орали, лажали, спорили, мирились и снова орали. Там рождались наши первые песни. Мы стали не просто кучкой придурков из трейлерного парка, а группой, и это сводило меня с ума. Я просто обожал этот адреналиновый мандраж, что появлялся во мне при входе на нашу базу. Я думал: «Я на шаг ближе к цели, я делаю это с друзьями, и мы охренительно крутые». И я был прав!       Я вплотную взялся за написание песен, параллельно написанию кампаний, — мы по-прежнему собирались партией у кого-нибудь в подвале, чтобы поиграть. После Under the Spell я сочинил Mindflyer, Mr.Whats-It и вроде бы Simple Way to Be. Все они есть в нашем первом демо. Mindflyer родилась после того, как я чересчур накурился с Дуги и меня накрыло паранойей. Я лежал на диване в гараже и чувствовал, будто у меня в голове копаются пауки. Господи Иисусе, я тогда не хило обделался от страха (Смеется).       На следующий день я написал тяжелый и мрачный ползучий рифф. Он был как нечто, что проникает в мозг и отравляет твои мысли страхами и тревогой. Сейчас мы сделали ремастер и как помню, оно зазвучало еще страшнее — будто тебя погружают в коматозный сон!       Ронни Экер: Эдди часто твердил мне, что нас должны услышать. Он хотел, чтобы весь Хоукинс знал: Corroded Coffin существуют, и мы ничерта не боимся — ни запретов, ни сцены, ни насмешек толпы. Что было не полной правдой, но, знаешь, куда без драмы!       Легко играть в гараже дружеской компанией. Но совсем другое — выступить перед целой толпой. И, скажу тебе так, — по началу у Corroded Coffin это получалось совсем не так великолепно, как они делают это сейчас.

***

      Эдди Мансон: Мы замечательно проводили время, играя в гараже. Иногда на нас приходили поглядеть ребята из партии по D&D или наши соседи по Форест Хилз. Однако я знал, что нам нужно нечто большее. Черт, я только что вспомнил, что именно в ту пору я начал работать над первыми черновиками Vecna’s Curse! Да, Ронни читала несколько моих записей об этом…       Ронни Экер: Vecna's Curse была сложной как технически, так и лирикой. В составе со мной мы ее так и не сыграли — Эдди не успел ее дописать.       Дуги Драмм: …И вот, старшая школа Хоукинса решила устроить шоу талантов. Такой бред.       Ронни Экер: Объявление о шоу талантов появилось в школьном коридоре в начале апреля — обычный листок, приколотый к доске, с криво нарисованным гербом школы в виде головы тигра и надписью: 15 АПРЕЛЯ В 19:00 В ЗАЛЕ ДЛЯ ВСЕХ СМЕЛЫХ И ТАЛАНТЛИВЫХ! ПОКАЖИ, НА ЧТО СПОСОБЕН!       Я прошла мимо, даже не взглянув. Но Эдди, чтоб его, остановился, чтобы прочитать.       — Ро-онни-и, — протянул он, и я по голосу поняла: только что в его голове возникла одна из самых ужасных идей на свете. (Смеется)       Эдди Мансон: Ронни точно читала мои мысли.       — Нет.       — Ты даже не знаешь, что я хочу предложить!       — Знаю, и говорю нет.       — Но почему? — надулся я.       — Почему? Ты серьезно, Эдди? Хочешь, чтобы мы выступили на этом дурацком шоу, и вся школа пялилась на нас и ржала над нами? — вскинула она брови.       — Над нами и так ржут, днем больше, днем меньше, какая разница. Зато это наш шанс показать группу публике!       — У нас уже есть публика, наша публика. Уэйн, предки Дуги, моя бабуля, Кори, Джейк, Матео…       — Ты, блять, не понимаешь с чем сравниваешь. То есть… — я вздохнул. — Они крутые, Ронни, но я говорю о настоящей публике. О настоящем рок-концерте! Мы могли бы показать куче народу, что такое Corroded Coffin!..       — Отлично, чувак, вот ты и показывай. А я планирую дожить до выпускного бала без коллекции собачьего дерьма в туфлях, большое спасибо! — фыркнула она и пошла дальше. Я сорвал объявление и понесся следом — в непробиваемой решимости уговорить ее выступать.       Ронни Экер: Он бежал за мной с горящими глазами и все тараторил:       — А если никто не будет ржать? Что, если им понравится?       — Людям, кто учится в этой школе, понравится хэви метал? Брось.       — Ты, я и Дуги тоже учимся в этой школе. Не может быть, что только мы здесь фрики, у которых отменный музыкальный вкус.       — Проверять это с риском для жизни я бы тоже не хотела.       — А как насчет выступлений в клубах, куда мы собирались перейти, м? Там народу в три, нет, в пять раз больше, и они охренеть какие серьезные критики! По-твоему как мы должны понять, как себя вести, когда выступим в каком-нибудь Troubadour? Вот почему нам следует потренироваться здесь, Ронни! Шоу талантов идеальная проверка для нас выступления на большой сцене со скептически настроенной аудиторией. И мы покажем им, что мы не просто фрики из трейлерного парка, а крутая группа!       — Эдди, нас там просто освистают. А может быть, вообще выгонят — там же будет сидеть жюри из учителей!       — Ну и пусть выгоняют, черт бы их побрал! — он резко всплеснул руками. — Но если хотя бы один человек в зале скажет «Черт, это было круто!»… значит, оно того стоило.       Я закатила глаза на его романтизм и вздохнула. Спорить с Эдди, когда он в таком перевозбужденном состоянии, все равно что учить собаку математике — нелепо и бесполезно.       — Ну… А Дуги?       — Что Дуги?       — Что насчет него? Вдруг он не захочет выступать?       — Он захочет. Я с ним поговорю. Так, что будем играть этим претенциозным дрочилам, твои предложения?       — Я еще не сказала «да»! — возмутилась я.       — Только что ведь сказала. «Да-а», — передразнил меня Эдди, за что, разумеется, получил подзатыльник.       Короче говоря, я в очередной раз последовала своей плохой привычке — не бросать этого идиота, что бы он ни вытворял.       Дуги Драмм: Эдди и Ронни выловили меня на перемене и истолковали свою идею. Я поначалу засомневался, поскольку, как и Ронни, не желал потом ходить с гигантской мишенью «Обосри меня» на своей и так не раз помеченной спине… Но Эдди твердил, что нам жизненно необходимо попробовать отыграть на этом шоу талантов. Его доводы использовать школьный зал в качестве тренировочного полигона меня, в целом, убедили… Да что там, я через пару минут согласился!       Эдди Мансон: Дуги недолго спорил, только спросил у меня:       — А что если нас не допустят? В смысле, когда увидят на прослушивании, какую музыку мы играем?..       Это был резонный вопрос. Мы жили не в каком-нибудь Лос-Анджелесе, где вовсю гремели рок-группы, а в Хоукинсе, в самой консервативной дыре Индианы, где жители верили всему, что им говорят из телека политики. За тяжелый «сатанинский» рок нас вполне всерьез могли отстранить от занятий, чего никому из нас не хотелось. Мне так точно — я и без этого висел на волоске со всеми своими неудами.       Ронни Экер: — Предоставь это мне, — ответил Эдди своей мансоновской фирменной ухмылкой. Видела как он ухмыляется на интервью во время каверзных вопросов? Вот ровно так же он ухмылялся в тот день. Одно лицо — лис!       Эдди Мансон: Я собирался подойти к этому вопросу с моей несравненной творческой жилкой (Ухмыляется). В конце концов, я же Мастер Подземелий — придумать легенду для королевской стражи эльфийского правителя или для школьной комиссии, разница невелика. И кое-что я придумал. План пришел мне в голову ночью, когда я ворочался без сна и прокручивал в голове нашу последнюю кампанию в D&D. Мы тогда играли за группу наемников, которым нужно было проникнуть в замок, притворившись бродячими артистами. Наши с Дуги, Ронни и еще двумя чуваками герои нарядились в костюмы и принялись петь, танцевать и все такое, а когда стража расслабилась — выхватили оружие и захватили ворота. Чистейшие «двадцать» на Обман! На следующее утро я позвал к себе Дуги и Ронни и изрек им свой гениальный план.       — Итак, слушайте мой план, — начал я, затянувшись косяком, любезно даренным мне Дугом. — На прослушивании мы сыграем кавер на Jessie’s Girl Рика Спрингфилда.       Они просто молча осели на диване и таращились на меня. Иисусе, видела бы ты их лица! (Хохочет)       Ронни Экер: Я решила, что его совсем контузило от травы.       — Рика Спрингфилда? Ты шутишь?       — Нет. Позволь мне договорить, леди Эония, — своим голосом мастера сказал Эдди, назвав имя моей героини. — Как я уже сказал, на прослушивании мы исполним Jessie's Girl. Мы будем чрезвычайно обаятельны, невинны и в приличных рубашках, ну просто танцующие утята в галстучках. Миссис Харпер прослезится от умиления — Хью Принс сказал мне по секрету, что она тащится от этого придурка Спрингфилда. Но несмотря на, эм, необычный для нас репертуар, мы выложимся на полную, народу. Никаких сочкований. Мы сыграем Рика Спрингфилда так словно это Highway to Hell, и нас впишут в число участников. А затем…       Он сделал театральную паузу, затянулся и выпустил дым сквозь улыбку злого гения.       — А затем, на самом шоу, мы сорвем с себя это тряпье и будем играть Mindflyer! Так, что у всех этих ублюдков кишки задрожат!       Мы с Дуги переглянулись. Дуги догадливо хмыкнул:       — Это как та кампания, где мы притворялись бродячими артистами, чтобы пробраться в замок?       — Именно, мой юной друг! — Эдди ткнул в него пальцем. — Мы усыпляем их бдительность, а потом — БАМ! — захватываем ворота. Только в этот раз вам придется воздержаться от смертоубийства, леди и джентльмен. Мы всего лишь научим этих чванливых аристократов слушать настоящую музыку.       Выглядел он как кот, объевшийся сметаны, — чрезвычайно довольный собой (Ронни смеется и качает головой). Я смотрела на него и не знала, спятил он или он гений. Вероятно и то, и другое.       Дуги почесал затылок.       — А где мы возьмем рубашки?       — У меня есть одна, — сказал Эдди. — Уэйна. Правда, она мне велика, но я ее подвяжу.       — У меня вряд ли найдется офисная рубашка… но есть свитер с оленями, — покраснел Дуги. — Мама связала на Рождество.       — Свитер с оленями! Великолепно! — Эдди хлопнул в ладоши. — Уже вижу, как ты покоряешь мир в этих пушистых миленьких оленях, король баса!       — О, заткнись нахуй.       Дуги игриво толкнул его в ногу. Я закатила глаза.       — Ладно, черт с тобой, Мансон. У меня есть довольно приличная блузка с похорон тети, в которой я, правда, буду похожа на девочку из баптистского хора, — меня аж всю перекосило от одной мысли надеть нечто подобное. — Но если мы облажаемся и Хиггинс нас раскусит, я сделаю вид, что вы заставили меня на это пойти угрозами!       — А я думаю, это будет весело, — улыбнулся Дуги.       Эдди просиял:       — Значит, решено! Миссия «Jessie's Girl» официально начинается!       Дуги Драмм: Мы всерьез взялись за эту затею: привели в порядок инструменты, порепетировали, подобрали одежду. Ронни даже подкрутила волосы, из-за чего ворчала всю дорогу до школы (Фыркает). Если бы ты не знала кто мы, ни за что бы не догадалась, увидев нас в тот день, что эти зайчики — хард-рок группа. Мы феноменально поработали над маскировкой!       И вот на прослушивании мы выходим на сцену в этих идиотских нарядах — Эдди в рубашке дяди, которая висела на нем как на вешалке, я в свитере с оленями. Ронни в блузке, от которой пахло духами пожилой домохозяйки и с начесом в стиле преппи. Эдди ударил по струнам и запел Jessie’s Girl, визжа и пританцовывая точь в точь как Рик Спрингфилд — даже задницей вилял, честно тебе говорю! (Хохочет). Звучали мы, стоит признать, неплохо, несмотря на ненавистный жанр сыгранной песни. Но мы никогда не подходили к музыке халтурно; мы реально постарались. Когда мы закончили, миссис Харпер вытерла уголок глаза и сказала:       — Очень славно, милые, просто замечательно! Вы приняты. Только, пожалуйста, без сюрпризов. На вас будет смотреть вся школа.       Эдди прижал руку к сердцу и поклонился. А я стоял и думал: «Бедная миссис Харпер! Она даже не представляет, что ее ждет».       Эдди Мансон: Все шло как по маслу! Половина моего хитрого плана удалась, и это однозначно пагубно отразилось на моей самооценке (Смеется). Нас пропустили в шоу талантов, и я решил — теперь нужно готовиться по-настоящему. Пусть это было всего лишь первое испытание перед большой публикой, я хотел подойти к делу как профессионал. Я раздобыл у знакомого кассету с записью Jessie's Girl и загонял ее до дыр; учил каждую ноту, каждый переход, каждую дурацкую интонацию этого слащавого дерьма, — уж прости, старина Рик! Ронни отрабатывала ритм на барабанах, а Дуги ворчал, что он, играя это, словно мать родную предает, но бас выучил идеально. Параллельно мы репетировали Mindflyer и, в отличие от первой части выступления, здесь мы отрывались по полной: громко, жестко, с тем самым драйвом, от которого у нас шли мурашки по коже. Я специально ставил репетиции так, чтобы сразу после «сладкого Рика» мы врубали метал и просто такие: «Господи, теперь можно расслабиться!» Контраст был диким — как будто с детского утренника тебя швыряют на собрание оккультистов. Сумасшедшая, смелая и смешная хрень! Я обожал это (Эдди гордо улыбается).       Ронни Экер: Постепенно я прониклась всей той витающий над нашей идеей атмосферой безумия, но также я переживала: «А вдруг мы попадемся? А что если нас выгонят из школы?» Но нам было так весело на репетициях, что я в конце концов решила: «Да и черт с ним! Эдди прав — зато мы запомнимся им навсегда!»       Дуги Драмм: Подготовка к шоу талантов была полна суеты, и я никогда прежде не чувствовал себя более возбужденным.       Эдди Мансон, выдержав паузу: За… три… или два дня до шоу… (Нервно крутит кольцо с синим камнем на пальце) Глупо жалеть об этом сейчас, но я все равно жалею. Я не должен был… (Вздыхает) Я был малолетним идиотом с большими мечтами и хрупким эго. Но тогда я этого еще не понимал.       Уэйну позвонили из школы. Сказали, что я провалил тест по математике — снова, — и что я прогулял половину уроков истории, и еще на меня жалуется учительница английского из-за того, что я рисую на полях тетрадей персонажей кампаний вместо того, чтобы писать эссе. Ему периодически звонили с жалобами на меня, но обычно я отмахивался и говорил, что справлюсь. К своей чести скажу, что я старался… иногда. Но в то время я слишком погрузился в группу и подготовку к шоу, забыв об уроках. Никто в реальном мире не счел это достаточной индульгенцией, очевидно. Так что терпение у дяди лопнуло.       Он ждал меня от Дуги на кухне. Сидел за столом, куря сигарету, и перед ним стояла его большая кружка из Оклахомы с изображением карты штата; дядя любил коллекционировать разные кружки и кепки из своих рабочих поездок, считая их чем-то вроде трофея. В нашем трейлере была отведена целая настенная полка под его коллекцию…       Едва войдя и увидев его лицо, я тотчас понял: сейчас будет чертовски неприятный разговор.       — Эдди. Сядь.       Я помешкал, но все же сел. Уэйн стряхнул пепел в кружку и посмотрел на меня. Помню, я тогда подумал, какие у него чертовски глубокие морщины для человека, которому еще нет и пятидесяти. Кожа у него была серой и огрубевшей от годов работы на заводе в окружении всех этих машин и паров, а некогда курчавые темные волосы уже давно поредели и поседели.       — Мне звонила миссис О’Доннелл. Говорила, ты провалил математику. Опять.       Я не реагировал.       — Как и историю и английский, — продолжал дядя. — Ты не знал темы, потому что у тебя много пропусков и прогулов. Ты вообще ходишь в школу, Эд?       В животе у меня все сжалось, как бывает при укачивании.       — Хожу, — буркнул я. — Просто… сейчас у меня другие дела.       — Другие дела? Эти «другие дела» настолько важнее, чем школа? — Уэйн никогда не кричал и не оскорблял меня и не стал бы этого делать и тогда, но в его тоне зазвенело что-то, от чего я вжался в стул. — Эдди, послушай. Я не требую, чтобы ты был отличником. И я знаю, что… Я много времени провожу на работе. Мы едва видимся, а на рыбалке со мной ты мало чем делишься. Но я должен знать, что с тобой происходит, и почему ты так относишься к школе. У тебя проблемы?       — У меня все отлично.       — Тебя обижают? Я могу с ними поговорить.       — Нет! — вскричал я и залился краской. Если бы дядя пошел заступаться за меня, это бы только усугубило ситуацию. — У меня все под контролем, Уэйн, это просто… Мелкие неурядицы. После шоу талантов я сразу все исправлю, обещаю!       Уэйн вздохнул и потушил сигарету прямо о дно кружки. Затем он сложил пальцы в замок и направил на меня взгляд своих пронзительно-серых глаз. У моего отца были точно такие же, только у Уэйна они были лишены того опасного огня.       — Я просто не хочу, чтобы ты совершил главную в жизни ошибку, — он поднял руку, не давая мне перебить. — Мне ясно, как для тебя важны группа и эта ваша… настольная игра, или что оно такое. Но школа… школа важна тоже, Эдди, понимаешь? Без аттестата у тебя не будет возможности уехать отсюда, учиться дальше, заработать себе на хлеб, в конце концов… Ты ведь не глупец, мальчик. Так почему же школа идет под откос?       — У меня все под контролем.       — Не похоже на то, что мне сказали по телефону, сынок. Ты можешь остаться на второй год. Ты это понимаешь?       Я молчал, чувствуя, как мои уши горели словно гребаная конфорка. Его ровный тон был хуже, чем если бы он орал, понимаешь? Даже делая мне выговор, в нем не было ничего, кроме полного принятия меня.       Уэйн не дождался моего ответа и продолжил:       — Я не говорю, что ты должен стать кем-то другим, Эд. Но аттестат — это твой билет в жизнь, где у тебя есть несколько выборов, помимо музыки. Если что-то не выйдет…       — У меня выйдет, — процедил я.       — Но если нет. Если! — настоял Уэйн. — Ты сможешь сам решать, что делать, а не хвататься за любую паршивую работу, потому что больше ничего не умеешь.       И тут я… (Замолкает) Не знаю, что конкретно меня взбесило: его спокойствие, когда он говорил со мной, словно я по-прежнему тот ребенок, рыдающий из-за сгоревшего дома, которого страшно сломать, или намек, что с группой у меня может ничего не получится и я идиот, которому в лучшем случае светит какая-нибудь тухлая бухгалтерская контора после школы. Но я вспылил. Серьезно и крайне необдуманно вспылил.       — Ты ничего не понимаешь! — я вскочил со стула. — Ты говоришь про выбор, как будто ты знаешь об этом! А какой у тебя был выбор?! Это ты вернулся с войны и пошел на завод, потому что больше ничего не умел! А я умею!       — Сбавь тон, парень.       — Черт подери, нет! Я умею играть, Уэйн! Я умею писать песни! У меня есть группа, у меня есть друзья, у меня есть план как выбраться из этой дыры, и я… я должен его соблюдать! А ты хочешь, чтобы я торчал на истории, которая мне никогда в жизни не пригодится, только потому что ты боишься, что у меня ничерта не получится в том, что я люблю?! Потому что у тебя не получилось?!       — Эдди, ты не слушаешь, что я пытаюсь…       — Да насрать мне, ясно? Насрать на миссис О’Доннелл, насрать на чертову школу и всех этих уродов в ней, которые ненавидят меня просто за то, кто я, и за то что мой отец — уголовник, а мать — мертва! — я орал и плевался, не обращая ни на что внимание. — Насрать на их правила, на их тесты, на их оценки! Я хочу делать музыку, и я буду делать музыку! Я не буду гнить на заводе в Хоукинсе, как последний неудачник, а потом часами торчать на рыбалке, потому что это единственное развлечение, которое у меня есть!       — Ты закончил? — сухо прервал меня Уэйн. Он не выглядел разгневанным, но вот его взгляд… (Эдди сглатывает)       Как будто я… Как будто это ему было стыдно, понимаешь? Господи. Ему было стыдно. Он всегда делал мне только добро, но ему, блять, было стыдно.       Черт, лучше бы он врезал мне по зубам, чем так смотрел.       — Да! — рявкнул я.       — Отлично. С этого дня ты лишаешься ключей от моей машины и один занимаешься уборкой, готовкой и стиркой. Если ты не исправишь оценки до конца года, о ваших репетициях с Дуги и Ронни тоже можешь забыть.       — Черта-с два! — огрызнулся я. Но Уэйн и бровью на мои щенячьи визги не повел. Он медленно встал, взял кружку, вытряхнул из нее пепел в мусорку, поставил ее на полку к остальным. Затем он повернулся ко мне.       — Испытай меня, Эд. Терпение у меня превосходное, видит Бог.       Уэйн забрал запасные ключи от машины с крючка, потом схватил с вешалки свою куртку и накинул на плечи, готовясь уйти на ночную смену. И как только его рука легла на дверную ручку, он вдруг повернулся ко мне и сказал:       — Ты прав. У меня не получилось стать большим человеком. Я работал на семейной ферме, потом ушел на войну, вернулся и пошел на завод, потому что больше ничего не умел. И дело в том, что я не хочу, чтобы ты повторил мой путь, Эдди. Я хочу, чтобы у тебя было то, чего никогда не было ни у одного из Мансонов — выбор из чего-то большего, чем мечты.       Я стоял, сжимая кулаки, и смотрел, как он уходит. Дверь за ним закрылась, и в трейлере повисла тишина, такая удушающая, что мне физически стало дурно. Я слышал только свое дыхание: частое, рваное, как у загнанного зверя, и как быстро колотилось сердце. Я не знал, что делать. Подсознательно я хотел, чтобы Уэйн наорал на меня; я хотел, чтобы он вышвырнул меня из дома, как должен был сделать еще когда я только начал свой идиотский бунт, чтобы он сделал хоть что-то, что дало бы мне право и дальше злиться на весь мир. Но он просто ушел на работу. Зарабатывать для нас гребаные деньги, убивая свое здоровье.       Меня колотило от обиды и стыда. Я сел на его стул и, помню, посмотрел на полку с кружками. Оклахома, Небраска, Канзас, Миссури — все штаты, где он бывал по работе, и нигде не задержался, потому что Хоукинс раз за разом засасывал его обратно. Вся его жизнь — этот трейлер, завод, рыбалка по выходным и я, племянник-неудачник, который только что плюнул ему в душу. Как это долгие годы с упоением делал Ал.       Я встал, пнул стул и заорал, после чего бросился вон из трейлера. Я просто не мог там больше находиться, черт возьми. Я думал, что еще секунда, и я тронусь головой в этой звенящей тишине. Так что я побежал туда, где точно знал, что я найду убежище от собственной головы.       Ронни Экер: Я была одна в трейлере и мыла посуду после ужина; бабуля ушла к соседке, миссис Лопес, помочь ей с ребенком — крохе только-только исполнилось семь месяцев, и его папаша благополучно свалил. Похоже, это было традицией среди отцов Форест Хилз — сваливать едва начнутся реальные трудности!       В общем, стою я, мою тарелки, и тут внезапно в дверь заколотили, и я услышала снаружи голос Эдди.       — Ронни, это я! Ты там? Впусти! Пожалуйста!       Я быстро вытерла руки и побежала, потому что голос у него дрожал, и я перепугалась, что ему плохо.       — Какого черта, Мансон? — зашипела я, открыв дверь. — Ты видел который час? Ты меня до усрачки напугал!..       Я осеклась, когда увидела его. Он выглядел, как… Ну, хреново, прямо скажем. Взъерошенный, красный, с диким взглядом, словно только что увидел привидение. Я впустила его, и он принялся нарезать круги по всему трейлеру, нервно хрустя пальцами.       — Что случилось? Эдди?       — Что? — он вздрогнул и взглянул на меня со странным затравленным выражением лица. Затем сглотнул и сдавленно ответил: — Ничего. Ничего не случилось, то есть, случилось, но… Прости, Ронни, я не хотел тебя пугать.       — Ну, ты продолжаешь это делать, чувак. Выкладывай в чем дело. Черт, что-то с Уэйном? Мне позвать на помощь?       — С Уэйном… — лицо Эдди скривилось, словно я пнула его в живот. — Нет, с ним… Господи, Ронни. Я так, блять, облажался.       — Да что произошло?! Эдди! — я уже всерьез начала паниковать. Вел он себя по меньшей мере странно!       А потом он рассказал мне об их ссоре. Я слушала, не перебивая, и параллельно наблюдала за поведением Эдди: уже видела его в истерике, когда сгорел его дом; то его состояние в моем трейлере очень напоминало его маленького, и это меня насторожило. Я не хотела, чтобы его… ну, знаешь, перемкнуло из-за чувства вины.       Когда он договорил, я усадила его на диван и сжала плечо.       — Слушай, школа — отстой, но… Уэйн, ты же его знаешь. Он никогда бы не стал делать что-то против тебя.       — Я знаю. Я наговорил ему столько дерьма, Ронни, — хрипло выдавил Эдди, опустив голову. Его нижняя губа дрожала, кадык подпрыгивал. — Сказал ему, что он лузер, который застрял в Хоукинсе и что мне насрать на все его старания… Вроде того. Я не… Какого черта я это сказал? Какого, блять, хрена я вообще об этом подумал?       — Ты психанул и тебе стало страшно, но это поправимо. Уэйн все равно любит тебя, ты же знаешь. Извинись перед ним и все.       — И все? Вот так легко?       — Можешь еще цветы принести, я не знаю. Но ты в любом случае должен первый пойти ему навстречу.       — Я… — Эдди судорожно вздохнул, точно у него в горле застрял камень. Его колено запрыгало на месте — у него есть такая привычка, если ты замечала на интервью, когда он слишком много думает. — Я не хочу, чтобы он оказался прав. Что с группой ничего не выйдет, и я просто просру все и… стану как отец. Черт, я уже как он.       — Заткнись, ты не он.       — Но я говорил как Ал, Ронни. Чтоб мне провалиться, я вел себя точно как этот мудак, раня близких, потому что не мог справиться с тем, какое он дерьмо.       Он сидел, сгорбившись, сжимая кулаки на коленях, и выглядел таким… ранимым. Вся его бравада Мастера Подземелий и рок-звезды улетучилась, и остался только мальчик, который до смерти боится повторить судьбу отца.       Потому я обязана была что-то сделать.       Эдди Мансон: Ронни крепко взяла меня за дрожащую руку, переплетая наши пальцы, и сказала:       — Эдди, смотри на меня, — я послушался. — Ты не Ал. И никогда им не станешь. То есть, я почти уверена, что ты можешь очень постараться, — она хмыкнула, — но у тебя не выйдет. Ал причинял боль так, будто орешки щелкал, а потом сбегал.       — Я тоже убежал…       — Да, ну, в трейлер напротив и в старых носках Уэйна. Не такой уж далековатый побег.       Я фыркнул. Ронни продолжала:       — Эдди, ты хороший человек. Да, ты бываешь невыносимым, вечно нарываешься на неприятности и порой от твоих идей хочется вырвать себе волосы…       — Ну спасибо.       — Но ты знаешь, когда пора остановиться. На твоем месте Ал бы уже сидел в баре в ста милях от Хоукинса, пил пиво и рассказывал всем, какой у него дерьмовый брат, который не признает его гения, а ты сидишь здесь и тебе больно, потому что ты понимаешь, что обидел дорогого человека. Ты можешь быть как Ал, но ты выбираешь не оставаться им. Вот в чем разница, Эдди.       Помню, как в трейлере стало звеняще тихо, пока я молчал несколько минут, обдумывая ее слова. Ронни была не из тех кто стал бы утешать меня лестью; она говорила именно то, что думала. И я подумал: «Может, она говорит правду? Одна ошибка не делает меня пропащим, но я здесь. Я же не пропал сейчас» И меня это так… (Эдди стучит кулаком по груди) Понимаешь?       Я поднял взгляд и посмотрел на ее лицо. В глазах Ронни читалась такая серьезность, что я перестал сомневаться — она была хирургически честна, и уже видела во мне человека, которым мне еще только предстояло стать. Вместо размазывания соплей дальше я… засмотрелся на нее… (Усмехается и трет лицо рукой) Иисусе.       Ронни Экер: Он в абсолютной тишине таращился на меня целую минуту, чем изрядно напрягал. Глаза-то у него и так темные, а в тот момент вообще превратились в бездны на бледном лице.       Эдди Мансон: Я смотрел на ее лицо и думал: «Вот же она. Человек, который знает меня с детства. Она никогда от меня не отворачивалась, никогда не врала мне, согласилась играть со мной в D&D и в группе, даже пойти на это дебильное шоу талантов только потому, что я попросил. Кто бы еще, кроме Уэйна, мне подарил такое принятие?»       А потом меня, что называется, накрыло, как комом по лицу. Я смотрел на ее торчащие во все стороны волосы, на ее карие — как у меня — глаза, на то, как она озадаченно хмурилась, пытаясь понять, что со мной происходит, и вдруг осознал: я люблю ее. Я должен любить ее. Я имею в виду, кто еще, если не она? Кто еще прошел со мной через все это дерьмо и не отвернулся, увидев мое настоящее лицо? Она была… Мы же были совсем как Фродо и Сэм из Властелин колец! Она тащит меня, потому что верит, что я чего-то стою, и ни одна девчонка не могла даже в теории… То есть, смотри, мне нравились девчонки в школе и в журналах, но не так, как Ронни. К ней я почувствовала нечто особенно глубокое, помимо влечения к внешности, хотя в тот момент я так же задумался о том, что, вообще-то, она тоже очень красивая девчонка (Фыркает)…       Ронни Экер: Наконец, я не выдержала и проворчала:       — Ты чего уставился?       — Ты мне очень нравишься, Ронни, — прошептал Эдди и потянулся ко мне, надув губы трубочкой.       Эдди Мансон: Я не думал, — это я люблю не делать с завидной частотой! — и просто рванул ва-банк! Причем я никогда прежде не целовал девушку. Просто вспомнил как целуются фильмах и решил «о, к черту, рискнем!» (Смеется).       Я медленно потянулся к ней. Мое лицо приблизилось к ее лицу, и я закрыл глаза. Уже чувствовал ее дыхание…       Ронни Экер: Я ни секунды не раздумывала: смяла большой палец под остальные и впечатала ему кулак в нос!       Эдди Мансон: — Мать твою, Ронни! Какого черта? — я завопил, отшатнувшись; боль врезалась в голову и обожгла меня до самого мозга. Я рефлекторно схватился за лицо и почувствовал, как на ладонь капает кровь.       — Какого черта?! Ты охренел, Мансон?! — заорала в ответ она, вскочив с дивана. — Какого черта ты пытался меня поцеловать?!       — Я же сказал — потому что ты мне нравишься!       — Нравлюсь?!       — Да! Господи, как больно! У тебя что, кости из титана?! — простонал я. Никогда бы не подумал, что у нее такой меткий удар!       — Ты просто… Боже, Эдди! — Ронни раздраженно всплеснула руками, затем схватила со стола полотенце и швырнула мне. — Прижми к носу и запрокинь голову, придурок. Бабуля убьет меня за кровь на ковре.       — Могла бы просто сказать что не чувствуешь того же, — прогнусавил я в полотенце.       — Эдди, ты сейчас в своем уме?! Ты только что убивался из-за ссоры с Уэйном и вдруг решил, что сейчас самое время лезть ко мне целоваться?!       — Я… я просто… — я окончательно сник. Мне стало страшно, что сейчас она просто выгонит меня и я потеряю еще и ее из-за своей тупости.       — Послушай, — вздохнула она, чуть успокоившись. — Ты классный парень. Ты симпатичный. Ты отличный музыкант, крутой гейм-мастер и все такое. Но это… То, что у нас есть, это не любовь. В смысле, не та, о которой ты думаешь.       — Откуда тебе знать? — буркнул я. — Тебе уже кто-то нравится?       — Нет! Никто мне не нравится!       — Ты по девочкам? — ляпнул я, вспомнив школьные слухи. Может, все это время она боялась признаться? Я бы понял, если бы они были правдой, и не отрекся бы от нее.       — Что? Нет!       — Тогда… что все это… ты и я…       — Господи, какой же ты иногда кретин, Эдди! — раздраженно процедила она и села рядом.       Ронни Экер: Я откинулась на спинку дивана и попыталась собраться с мыслями. Он сидел с окровавленным полотенцем у носа, смотрел на меня, как побитый щенок, и явно ждал, что я сейчас пошлю его к черту. И мне очень хотелось, честно говоря, послать его подальше! Но если бы я это сделала, это бы его убило. Так что… Я попыталась успокоиться и объяснить ему, что чувствую сама.       — Эдди, слушай меня внимательно, — я говорила медленно, с расстановкой, как наш школьный психолог. — То, что у нас с тобой есть, — это не любовь. Это дружба. Я люблю тебя, это правда, но не так, как ты хочешь, чтобы тебя любили девочки. Я не хочу тебя целовать, я не хочу с тобой встречаться, я не хочу вообще ни с кем встречаться! Никогда!       — Но почему? — удивился он.       — Я не знаю! — пожала плечами я. — Я всегда думала, что мне как-то противно от мысли о влюбленности в кого-нибудь и вообще о мыслях об отношениях. Мне достаточно играть на барабанах и дружить с тобой и Дуги, а от всей этой романтики меня искренне тянет блевать.       — То есть, тебе никто не нравится?       — Вообще никто. У меня гребаное табу на человеческий слюнообмен, по-моему, это офигеть как мерзко — обмениваться микробами и строить вокруг этого целый брак! Не находишь?       Эдди задумался и хмыкнул.       — Ну… ладно, — протянул он, шмыгнув носом, и убрал насквозь испорченное полотенце от лица. Его шея была красной в тон этому полотенцу. Он застенчиво покосился на меня. — Но… Ты ведь говоришь это не просто потому, что хочешь аккуратно отшить меня?..       — Да, сплю и вижу как бы позаботиться о твоем чувстве прекрасного, осел. Нет, я говорю как есть. Мне не интересна вся эта любовная херня, с тобой или не с тобой. Мне никогда не будет это нужно.       — Ладно, — повторил он и задумался. — Извини. Я идиот.       — Открыл Америку, — фыркнула я. — Ты тоже извини за нос.       — Ну, это был крутой удар. Ты обязана меня научить ему, — усмехнулся Эдди и помял в руке полотенце. — Мы… мы в порядке, да?       — Как я уже сказала, я все еще люблю тебя, урод. Ты мой лучший друг, — я встала с места и пошла к холодильнику, чтобы дать Эдди пачку замороженного горошка для снятия отека. — Это твои собственные страхи, которые нашли выход в импульсивной тупости — но они не неисправимы. Главное, что ты понял это сейчас, а не через тридцать лет! Но сделай одолжение — пообещай мне, что к другой девчонке ты без спросу с поцелуями не полезешь!       — Если она будет, — хмыкнул Эдди.       — О, заткнись! Конечно же будет. Девушка, от которой у тебя по-настоящему захватит дух, — уверенно кивнула я. И я говорила честно. — Она поцелует тебя в ответ, а ты с ней не облажаешься. Вот увидишь.       Эдди Мансон, довольно улыбаясь: Как ни парадоксально, но благодаря Ронни я осознал, сколько же у любви граней; больше, чем у дайса, больше, чем звезд на небесах. Это потрясающе глубокое чувство. То, что у меня было с Ронни, тоже было любовью, ни больше, ни меньше любой другой. Она была моим якорем. Моим голосом разума. И я чертовски, чертовски благодарен ей за то, что она позволила мне это испытать.       Если Ронни сейчас это читает — пожалуйста, прости за то, что я попытался поцеловать тебя без разрешения! Честное слово, я усвоил твой урок о соблюдении женских границ на всю жизнь! Можешь спросить у моей жены! (Смеется)       Ронни Экер, разводя руками: Что я могу сказать, Нэнси? Иногда лучший подарок, который ты можешь сделать любимому человеку, — это вовремя дать ему в нос.

***

      Эдди Мансон: Я не разговаривал с Уэйном после ссоры. Мне было… Мне было стыдно. Просто хреново и стыдно. Вместо этого я занимался трейлером, как он велел, и готовился к шоу талантов. Дядя мне не докучал; хотел дать мне время остыть, а может, и сам чувствовал себя хреново. Но его молчание меня нервировало. В день шоу я весь был как на иголках.       — Уже собираешься? — тихо спросил Уэйн с кресла, когда я ходил по трейлеру в своей маскировке хорошего мальчика для первой части нашего выступления, ища носки.       — Угу.       — Удачи вам.       — Ага, — я схватил носок и быстро свалил в ванную, даже не взглянув на него. Боялся, что сорвусь и начну клянчить, как маленький, чтобы он пришел посмотреть на нас сегодня. Мне было это важно, но… я был гордый сукин сын (Усмехается).       Я заперся в ванной и уперся руками в нашу треснутую раковину, пытаясь дышать. Тело сковывал страх, — из-за шоу, из-за ссоры с дядей, из-за школы. Я вскинул голову. Уставился на свое бледное отражение и в какой-то момент мои черты начали расплываться, меняться… пока я не увидел лицо отца. Те же лохматые волосы, то же лицо с глазами трусливого сморчка, который не знает, что вообще делает. Я смотрел в это лицо и я просто… Да, просто схватил машинку и сбрил все к чертовой матери. Просто взял и сбрил. Я хотел… не знаю, почувствовать, что я хоть как-то расплатился за то дерьмо, что наговорил. Я хотел выйти на сцену безволосым, злым и готовым порвать этот зал.       Когда я шел мимо Уэйн, то заметил, как при виде меня сжались его челюсти.       Дуги Драмм: Нас подвозил мой отец на своем минивэне. Мы с Ронни загрузили инструменты; на мне был мой чистый свитер с футболкой Iron Maiden под ним, а Ронни в своей блузке и с завивкой, и выглядела она необычайно миленько! Я стоял и потешался над ее образом, уворачиваясь от ее щипков, как вдруг Ронни замерла и заморгала куда-то за мое плечо:       — Что за… Эдди? Что ты натворил?       Прикинь, он вышел лысый, как сраный шар для боулинга! Ни намека на его фирменные пышные кудри! Я дар речи потерял!       Эдди Мансон: Боже, я выглядел как сбежавший из психушки наркоман (Смеется). Но тогда мне казалось, что я совершил нечто монументальное для себя — теперь на сцену мог взойти кто-то новый, не имеющий гнилые корни своего детства. Я отмахнулся от вопросов друзей и мы прыгнули в машину. Некогда было разводить сантименты; настало время устроить шоу.       Ронни Экер: Мы приехали в школу, и я сразу почувствовала тот особенный запах грядущей феерии — смесь из хлорки и старой краски на стенах. В актовом зале все гудели, словно пчелы в улье. Миссис Харпер не лукавила, сказав нам на прослушивании, что на нас будет смотреть вся школа: сиденья густо заполнили наши одноклассники, и выпускники, и учителя, и родители… Моя бабуля отпросилась с закусочной и села рядом с мамой Дуги на втором ряду, приготовив камеру. Да-да, она записала весь наш трешовый аншлаг на кассету! Я потом тебе покажу (Хихикает).       Участников было десять, кажется, или двенадцать, не очень много. Кто-то пел, кто-то играл на скрипке, кто-то показывал фокусы с картами. Нас поставили предпоследними, и мы торчали за кулисами, настраивая гитары и разминаясь. У Дуги тогда появился новенький толстый медиатор, который он от нервов то и дело ронял и матерился при этом. Эдди настраивал гитару и распевался, из-за чего стоящие неподалеку девочки с чирлидерской программой над ним хихикали. Я стучала палочками по стене, считая овечек под нос — почему-то меня с детства оно успокаивает.       В целом, всех нас там хватал мандраж.       Дуги Драмм: Я впервые выступал на сцене. Конечно же я молился, чтобы не обделаться от страха!       Эдди Мансон: Время ужасно тянулось, я успел вспотеть и высохнуть раз семь. Но вот, слава Иисусу, нас назвали. Мы записались под названием Salt N’ Sugar.       Дуги Драмм: Я то и дело срывался на хохот, стоило кому-то проговорить это название.       Ронни Экер: Мы вышли; зал встретил нас вежливыми аплодисментами. Как сейчас помню, Родни Хьюстон, отвечавший за свет, направил прожектор прямо мне в лицо, и я чуть не споткнулась о провод! Кое-как доковыляв до барабанов, я села за установку и, после того как Эдди представил нас, отбила счет. Помню, как краем глаза я видела, как миссис Харпер в первом ряду расплылась в улыбке, узнав мелодию Jessie’s Girl; директор Хиггинс покивал в такт, когда мы начали — а начали мы хорошо, четко попадая в ноты. Дело шло как по маслу.       Эдди Мансон, смеясь: Я был сам не свой! В лицо бил свет софитов, а я щурился на всех этих людей в зале и думал об Уэйне. Несмотря ни на что я ждал, что он придет за нас поболеть.       Ронни Экер: И вот он запел, и, Господи!.. Честно, Нэнси, я почти что сбилась, потому что не могла поверить, что этот сладкий голос принадлежит нашему Эдди! Это было просто уморительно! Все его театральные способности, что он натренировал за время кампаний, по полной раскрылись на сцене, и самое главное, — публика ему верила! Я видела, как миссис Харпер блаженно прикрыла глаза и покачивала головой, а бабуля навела на нас камеру и улыбалась, как будто это был лучший день в ее жизни. И мне тоже сделалось так весело, классно и свободно… Я тогда подумала: «Мы рождены для этого дерьма, ничто не сравнится с этими эмоциями…»       Эдди Мансон: Я пел и сканировал взглядом зал; нас приняли хорошо, и многим, казалось, нравилось, как мы играем. Миссис О’Доннелл сидела в жюри и покачивала ногой в такт; чирлидерши, что хихикали надо мной за кулисами, перестали смеяться и внимательно смотрели. А я искал глазами одно лицо — и не находил. Уэйн не пришел. Он действительно разочаровался во мне. Осознание этого что-то заморозило во мне в тот момент, но я продолжал петь, потому что шоу должно было продолжаться.       Дуги Драмм: Наконец, на середине второго припева, Ронни стукнула два раза по тарелке — это был наш заранее оговоренный знак…       Эдди Мансон: Я услышал звон тарелки и заулыбался во весь рот. Вот теперь-то мы как следуем оторвемся, мать вашу!       Ронни Экер: Мы застыли, будто кто-то выдернул шнур из розетки. В зале зароптали; миссис Харпер открыла глаза и заморгала, как спросонья. Директор Хиггинс нахмурился и заметно напрягся. Кто-то из зала крикнул: «Эй, что случилось?»       Эдди Мансон: Я сделал шаг к микрофону и обвел зал взглядом, задержался на дверях — и у меня сердце вскочило к горлу. Уэйн стоял в дверях актового зала, в своей клетчатой рубашке и рабочей куртке, и смотрел на меня. Должно быть, сорвался прямо со смены и не успел переодеться. Но он пришел. Он все равно пришел увидеть мое шоу, несмотря на все что творилось между нами в те дни. Черт.       Эдди делает глоток воды и откашливается.       Я глядел на него сквозь влажный блеск софитов и думал: плевать на все. Плевать на школу, на оценки, на то, что мы сейчас вылетим с шоу, а может быть вообще из школы. Дядя пришел посмотреть на меня, потому что ему никогда не было наплевать. Потому что он не видит во мне безнадежного урода, которым был мой отец. А значит, сейчас я покажу ему, ради какой мечты я живу.       Я наклонился к микрофону и подумал: «Давай, Мансон, сейчас», после чего сказал, подавив дрожь в голосе:       — Леди и джентльмены. Все, чей путь увлек вас сегодня вечером в сию обитель мудрости, алчущие сказочных мелодий… — я почувствовал сгустившийся воздух вокруг себя, как перед грозой. — Спасибо, что слушали Salt N’ Sugar! Вы были прекрасной аудиторией. Но…       Я выпрямился, расправил плечи и сорвал с себя рубашку; пуговицы брызнули в зал и, кажись, угодили кому-то в глаз, потому что я помню, как кто-то из жюри вскрикнул. Я выпрямился, демонстрируя свою футболку с логотипом Corroded Coffin, намалеванный черной краской пару дней назад.       — SALT N’ SUGAR ТОЛЬКО ЧТО ОФИЦИАЛЬНО СДОХЛИ! — я взревел в микрофон. — МЫ — CORRODED COFFIN, И СЕЙЧАС ВЫ УСЛЫШИТЕ НАШУ ПЕСНЮ, MINDFLYER! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В АД!       Ронни скинула блузку и осталась в майке с черепом, после чего забила по барабанам начало Mindflyer. Дуги тоже стянул свитер с оленями и втопил в бас.       А я… Я улыбался как безумный, пока кричал первый куплет и бежал пальцами по струнам до боли в костяшках. Я вспомнил все во время того момента, Нэнси: уроки отца, как он учил меня чувствовать металл, вскрывая тачки; как меня учил мистер Карлин и показывал свои нереальные хрустальные риффы, на которых я должен был выработать что-то свое, уникальное. Я вспоминал, как мама учила слышать музыку в шуме травы и каплях росы. Я вспоминал их и играл как в последний раз, выражая в той игре всю мою ярость на себя, разочарование и надежду. И… знаешь, в чем правда? Пока мое тело пронзал этот концертный адреналин, я ни на секунду не прекращал смотреть на Уэйна. Я видел, как он тоже улыбался мне.

***

      Ронни Экер: Естественно, мы не выиграли. Мы даже песню-то не закончили! Едва мы отыграли первый припев, как директор Хиггинс вскочил с места и понесся приказывать техникам вырубить свет и опустить кулисы. Черт подери, как же нам влетело… (Смеется).       Дуги Драмм: Нас вырубили прямо посередине второго куплета. В зале творилось черт-те что: родители и учителя вопили, ученики ржали, кто-то свистел и даже хлопал. Директор Хиггинс оттащил нас подальше от инструментов и плевался типа: «Что вы себе позволяете?! Что это за ужас?! Сейчас же собирайте ваши инструменты и уходите, завтра все в школу с родителями!». А я стоял, прижимая к себе бас, и не мог перестать улыбаться. Потому что я сыграл круто! У меня был слух! У меня был, блять, талант! Потому что впервые в жизни я был частью чего-то настоящего, от чего у людей сносило крышу — во всех смыслах слова!       Ронни Экер: Нас, конечно, отстранили от занятий на две недели. Эдди попытался взять всю вину на себя из-за его гребаного комплекса героя, но мы с Дуги ему не позволили и хором заявили, что мы вместе решили обмануть миссис Харпер на прослушивании. Директор долго распинался про нарушение школьного устава и дурной пример, но, боже мой… (Лукаво улыбается) Мы чувствовали себя королями мира, понимаешь? Да, нас выпнули со сцены, но мы же выступили! Мы впервые исполнили нашу собственную песню перед кучей незнакомых людей!       И пусть нас выкинули, но могу тебя заверить — на том выступлении мы ни разу не облажались!       Дуги Драмм: Помню, после разговора с директором мы с мамой и папой вышли из школы, и папа сказал: «Что ж, Дуглас Майкл Драмми, вы меня удивили… Только не вздумай прекращать из-за этого разговора, сынок».       Я обожаю моего старика!       Ронни Экер: Бабуля была в восторге! Сказала нечто вроде: «Ронни, детка, это было ужасно громко, но так весело! Вы выглядели как настоящие рок-звезды!» Дома она показала запись, и на пленке было видно, как зал сходит с ума, а у нас с Эдди волосы торчали, как одуванчики! Мы хохотали до упаду! Я храню эту кассету до сих пор.       Эдди Мансон: После шоу наступило странное умиротворение. Я получил выговор, отстранение и сомнительную репутацию психопата, одержимого сатанинской музыкой (Ухмыляется). Но когда мы с Уэйном вернулись в наш тихий темный трейлер после шоу, и я приготовился к новой порции разочарования во мне, дядя лишь сказал:       — Это было громко.       — Да.       — И это не слишком-то понравилось учителям. Вас дисквалифицировали.       Я покраснел.       — Да. Да и наплевать. Они ничего не понимают.       Уэйн помолчал, глядя на меня. Могу представить, что за кошмар он видел: лысый, потный, тощий сопляк в размазанной краской футболке и его рубашке, которую он безнадежно испортил.       — Твоя музыка… — замялся дядя.       — Это называется метал.       — Метал, — неопределенно протянул дядя, словно пробуя слово на вкус. Затем кивнул. — У тебя отлично получается этот метал, Эдди. Ты не должен это бросать.       Можешь представить, насколько внутри мне все воспряло огненным фениксом от его слов. Страх разочаровать его и остаться одному превратился в пепел. Я с трудом подавил улыбку.       — Я не буду. Ни за что на всем чертовом свете, — поклялся я.       — Но оценки исправлять надо, — строже добавил он. — Я жду.       — Я постараюсь! Уэйн, я… Прости меня. Прости з-за все, что я наговорил! Ты не неудачник! Ты… ты лучший человек, которого я знаю! Ты лучший из Мансонов! Честно.       Уэйн долго смотрел на запыхавшегося меня и мне показалось, что в его глазах что-то мелькнуло, что-то светлое. Потом он хмыкнул и покачал головой.       — Лучший из Мансонов еще должен подрасти, Эд. Я не держу зла. Все в порядке.       Я расслабился. И если бы не гордость, пошел бы и обнял его. Я должен был обнять его тогда… Но я постеснялся. Но по крайней мере я поверил, что все наконец встало на свои места.       Уэйн осмотрел мою голову.       — А волосы? Не жалко?       Я потрогал лысину и фыркнул:       — Да они отрастут. Это всего лишь волосы, дядь.       — Что ж, твоя правда. Зато теперь ты похож на меня в молодости. Только я был симпатичнее.       Эдди смеется, вытирая щеку.       Я от души расхохотался, впервые за эти дни, и окончательно успокоился: «Мы с ним все еще одна команда». Уэйн тоже посмеялся в усы.       Он, Ронни, Дуги… В меня поверили слишком много людей. Я просто не имел права подвести их, потому что их вера в мои лучшие качества стоила… да она всегда стоила больше всех наград. В пятнадцать лет я обрил голову, разнес школьное шоу талантов и решил, что все это не зря. Что я могу стать кем-то.       Впрочем, дядя верно подметил, — мне следовало еще подрасти и научиться отделять мечты от необходимого.       И следующей серьезной проверкой для меня стала она.       Пейдж Уорнер.