lemony custard (лимонная нежность)

Звуки, которые издает Минхо, должны быть незаконными. Высокие, сорванные, вырванные из него в такт языку Джисона — каждый звучит по-своему отчаянно. Джисон запоминает их так же, как запоминает всё, что связано с этим мужчиной. То, как его бёдра дрожат под ладонями Джисона, как его таз снова и снова пытается оторваться от матраса, как его смазка продолжает стекать, течь, пачкать подбородок, щёки и губы Джисона этим сладким, лимонным кремом, от которого он уже блядски зависим. Оно везде. Горит огнем на его языке, липнет к щекам и подсыхает. Обволакивает горло каждый раз при глотании, оставляя за собой обжигающую дорожку. На пальцах, прижатых к клитору Минхо, к этому маленькому, набухшему, влажному бугорку, настолько чувствительному, что при одном только касании заставляет Минхо срываться на стон. Джисон круговыми движениями водит по нему, пока язык снова и снова возвращается к источнику, к этой идеальной киске, которая не перестает отдаваться, течь, наполнять его рот этим вкусом, этим запахом— Блять. Этот запах. Он накрывает его при каждом вдохе — а дышит он постоянно, потому что его лицо зарыто настолько глубоко между бедер Минхо, что от этого никуда не сбежать, и он, чёрт возьми, реально может в этом утонуть. Сладкий и резкий, терпкий, до боли Минхо — у Джисона постоянно, бесконечно текут слюни, замкнутый круг желания, который только делает всё ещё более влажным, абсурдно, невозможно влажным: он пробует, он захлёбывается слюной, ему нужно ещё. Его язык давит глубже, врывается в это мокрое тепло, и всё тело Минхо дёргается, когда новая волна возбуждения льётся прямо на лицо Джисона. — Д-Джи—ах—блять—Сон— Пальцы Минхо дёргаются в его волосах — уже давно там, то сжимая, то отпуская, снова и снова, так и не тянут по-настоящему, но всё время будто готовы это сделать, словно Минхо сам не понимает, хочет ли притянуть Джисона ближе или оттолкнуть. Джисон полностью игнорирует это. Всё его внимание сконцетрировано лишь на одном: вкус, запах, то, как киска Минхо вздрагивает и сжимается вокруг его языка с каждым движением, каждым толчком, каждым влажным звуком. И именно эта зацикленность заставляет его пальцы продолжать работать с клитором Минхо — водить, сжимать, давить на этот маленький узел нервов в ритме без логики и без пощады. Лёгкие, дразнящие касания, от которых Минхо задыхается, стонет и течёт ещё сильнее. А затем язык Джисона застывает и проталкивается внутрь одновременно, вбиваясь глубже в эту тесную жару, настойчивее, сильнее, пока его пальцы продолжают работать сверху, и Минхо кричит. — Блять, Джисон! Блять, не—не останавливайся— Крики заглушены — наверное, рукой или подушкой, но Джисон всё равно их слышит. Чувствует, как они вибрируют в бёдрах Минхо, сомкнутых вокруг его головы. Пальцы в его волосах сжимаются. Тянут. Сильно. Джисон не двигается. Даже не замедляется. Он знает, что это — не настоящая попытка оттолкнуть его, а просто Минхо не справляется, не выдерживает этой интенсивности, его тело пытается сбежать от слишком острого, слишком яркого, слишком сильного удовольствия. Он уже делал это. И будет делать снова. Но Джисон никуда не уйдёт. Он жаден до этого. Ему нужно ещё. Он прижимает лицо глубже, вперёд, насколько может. Его нос задевает клитор Минхо, затем скользит ниже, следуя за дорожкой влаги, ниже, ниже, пока язык выскальзывает— И его нос оказывается внутри. Не полностью, не как язык, но прижат к самому входу, прямо там, откуда идёт жар, где запах сильнее всего. И, боже, этот запах. Он пьянящий — до головокружения, до того, что глаза закатываются, до того, что Джисон делает глубокий вдох, расправляя грудь о матрас. Он вдыхает. Дышит Минхо. Его собственный член болезненно пульсирует, прижатый к матрасу, забытый, истекающий, но ему абсолютно плевать. Он не может заставить себя думать ни о чём другом — только дышать, пробовать, хотеть. Что-то первобытное урчит глубоко в его груди — его альфа даёт о себе знать. Мой. Мой омега. Я заставляю его чувствовать это. Он даже ещё не внутри него — не так — но звуки, которые продолжает издавать Минхо, то, как он продолжает течь, заставляют Джисона чувствовать себя так, будто он уже сделал всё правильно. Густая, тягучая влага покрывает его ноздри, тёплая, мокрая, почти ароматная. Сладкий лимонный крем — да — но под ним что-то более тёмное, более земное, что-то чисто принадлежащее омеге, чисто Минхо, чисто его. Рот Джисона снова наполняется слюной. Он судорожно сглатывает — и снова. Вдавливает нос глубже, делает ещё один вдох, наполняя лёгкие только Минхо. — О боже, блять—что ты… Джисон — Голос Минхо срывается выше, слова сливаются в отчаянный поток. — Это—ты не можешь— Он обрывается на сбитом стоне, всё остальное теряется в удовольствии. Теперь пальцы Минхо вцепились в его волосы отчаянно. Слабые, дрожащие, они не могут его сдвинуть — не тогда, когда руки Джисона крепко удерживают его прекрасные бёдра, фиксируя его там, где он и хочет быть. — Джисон… не можешь—не можешь дышать… ты не можешь— Но Джисон может. Джисон дышит лучше, чем когда-либо: дышит Минхо, и не хочет больше дышать ничем другим. Он не отстраняется. Не сдвигается ни на сантиметр. Только чуть поднимает подбородок, глядя вверх из-под ресниц, всё так же зарытый между бёдер Минхо, продолжая вдыхать его каждым коротким вдохом. Минхо — сплошной хаос. Лицо тёмно-красное, румянец растекается по шее, груди — и, наверное, дальше. Джисон не видит всего, но знает. Глаза мутные, зрачки расширены так сильно, что радужки почти не видно. Рот приоткрыт, слюна скапливается в уголке, стекает по щеке и подбородку. Грудь тяжело поднимается с каждым вдохом, идеальные мышцы напряжены от усилия. А его бёдра… Бёдра подрагивают, трясутся, пытаются сомкнуться вокруг головы Джисона, будто хотят удержать его там, даже когда пальцы продолжают тянуть его за волосы, будто он хочет, чтобы Джисона не было там. Джисон ухмыляется — всё его лицо мокрое, блестящее от Минхо. Его альфа ликует. Где-то глубоко внутри грудь распирает, гордость горячим комом поднимается к горлу. Посмотри на него. Смотри, что я сделал. Смотри, что я продолжаю делать. Минхо не может думать, не может говорить — он может только чувствовать. И альфа Джисона упивается этим. Плевать, что его собственный член ноет, оставленный без внимания под одеждой. Позже он его возьмёт как надо — заполнит, зафиксирует, не даст ничему вытечь часами. Но сейчас… сейчас ему нужно только одно — слышать, как Минхо кричит вот так. И он снова ныряет в это тепло. Больше никаких дразнящих касаний. Никаких мягких движений. Он позволяет себе исследовать. Язык распластывается, медленно и тщательно проходясь по каждому изгибу, каждой складке. Он обводит мягкие линии, будто запоминает карту, втягивает плоть в рот, ощущая, как она набухает и скользит по языку. Минхо кричит сверху, его бёдра дёргаются — и Джисон делает это снова. И снова. Пробует его, заново изучает каждую линию, каждый изгиб. Он набрасывается на него, как голодный: губы поклоняются, язык пожирает, рот жадно глотает каждую каплю. Воздух в комнате кажется холодным на его мокрой коже каждый раз, когда он отрывается — почти никогда, только короткие, отчаянные вдохи, прежде чем снова зарыться обратно. Звуки — грязные, влажные, громкие, заполняют комнату вместе с отчаянными криками Минхо. Влажные, хлюпающие звуки с каждым движением, с каждым глотком этого сладкого, цитрусового вкуса. Руки Минхо снова в его волосах — тянут, сжимают. — Слишком много—Джисон, блять—так громко— Но он не говорит ему остановиться. Никогда этого не делает. Только срывается на стоны, извивается, пытаясь сомкнуть бёдра вокруг головы Джисона, но руки Джисона обвивают их снизу, предплечья цепляются за дрожащие мышцы, а свободная ладонь крепко удерживает, не давая закрыться, удерживая его раскрытым — удерживая себя там, где ему нужно быть, чтобы продолжать, чтобы жадно брать ещё и ещё. Язык Джисона находит его клитор, пальцы наконец отпускают этот набухший узел, уступая место, позволяя рту полностью взять всё на себя. Он обводит его раз, другой, прижимается, сильно, почти жестоко — а затем губы смыкаются, и он втягивает. Сильно. Безжалостно. Так, что всё тело Минхо отрывается от матраса, выгибается в красивой дуге, и из него вырывается звук, едва похожий на человеческий. И тогда Джисон чуть качает головой — маленькое, короткое движение, но язык скользит прямо по клитору, нос задевает его сверху, и Минхо воет. Джисон делает это снова, сильнее — движение из стороны в сторону, от которого всё тело Минхо сжимается, пятки скребут по его спине. Вибрация, трение, ощущение — Джисон стонет в него и не останавливается. Челюсть ноет. Уже давно — тупая боль разливается по щекам, отдаёт в виски. Джисон игнорирует это. Даже приветствует её — как доказательством того, как долго он здесь, как долго он это делает, как долго он поклоняется Минхо. Губы начинают неметь, но он всё ещё чувствует всё: жар, густое возбуждение, то, как Минхо сжимается вокруг его языка с каждым отчаянным толчком сердца. Пальцы Джисона вскоре находят его вход — он вводит их внутрь, просто чтобы сделать их слегка влажными, пропитать себя Минхо. Трахает его ими пару секунд, неглубоко и дразняще - достаточно, чтобы почувствовать, насколько в нем горячо, услышать эти сбитые, прерывистые звуки, ощутить, насколько он отчаянный. Затем он выскальзывает, ведёт пальцами ниже, проводит через всю эту влажность, через следы всего, что он с ним сделал, пока не упирается в сжатое колечко. Сначала обводит. Просто ощущает его — как оно вздрагивает под пальцами, чувствительное, живое. Минхо срывается на высокий, отчаянный крик, и Джисон тихо его успокаивает, прежде чем проталкивается внутрь и снова возвращается к нему ртом. Два пальца — и в Минхо ужасно туго. Теснее, чем должно быть после того, что сделал Джисон с ним, до какого состояния довел. Но его задница ухватилась за пальцы Джисона, будто пытаясь втянуть их глубже, вбирает в себя оба пальца так, будто он был создан для этого, будто его тело было создано для того, чтобы его заполняли под каждым углом, в каждую дырочку, по-любому, как Джисон лишь додумается его взять. Сначала медленно — Джисон дает ему почувствовать каждый сантиметр, каждую костяшку, пока не входит до конца, пока ладонь не прижимается к влажной промежности Минхо, пальцы глубоко-глубоко внутри него, а потом быстрее, сильнее — раскрывая его, не переставая работать ртом. И на одном из толчков — глубоком, резком — он находит её. Ту самую точку внутри, этот прекрасный комочек мышц, заставляя Минхо кричать. Всё его тело дёргается, сжимается так сильно, что пальцы Джисона едва двигаются, а его киска снова и снова заливает всё вокруг, пропитывая подбородок Джисона, шею, простыни. — А—з-здесь! — кричит Минхо, будто откровение. — Прямо здесь—блять, не останавливайся… Джисон! Голос срывается, слова растворяются в криках. Джисон стонет в него, вибрация заставляет Минхо издать новый, сбитый всхлип. И он начинает вбиваться точно туда. Снова и снова. Жёстко. Быстро. Каждый толчок — прямо в простату Минхо, пока рот не перестаёт работать, пока губы не отпускают, пока язык не продолжает дразнить. Его собственные бёдра беспомощно двигаются о матрас, ищут трение, которого он себе не даёт. Пока нет. Пока Минхо не возьмёт всё, что Джисон готов ему дать. Его член настолько тверд, что это даже больно, боль, которая пульсирует в такт сердцу, в такт крикам Минхо, в такт каждому движению. Он безжалостен. Не останавливается ни на секунду, берёт его сразу с двух сторон, и Минхо— Минхо ломается. — Я... Я— Минхо давится собственным криком, слова никак не выходят. Джисон чувствует это первым — в том, как киска Минхо сжимается вокруг его языка, когда он снова скользит внутрь, так плотно, что почти выталкивает его наружу. Потом — в том, как его зад сжимается вокруг пальцев Джисона, дрожит, пульсирует, затягивает их глубже, даже когда всё тело пытается сжаться от слишком сильных ощущений. А затем — в потоке, который следует за этим: горячая волна вырывается из него, заливая лицо Джисона, подбородок, горло, стекая вниз на простыни. Звуки, которые издаёт Минхо, проходят сквозь губы Джисона, его язык, весь череп. Джисон чувствует их в зубах, в костях, в самом животе, где желание скручивается тугой, обжигающей спиралью. Собственное возбуждение где-то далеко — фоном, шумом за пределами этой симфонии, где Минхо разваливается у него на языке. Он разберётся с этим позже. Сейчас… этого достаточно. Это — всё. — Не останавливайся—неостанавливайсянеостанавливайся— Спина Минхо выгибается так резко, что Джисон чувствует это через свои руки. Пятки вжимаются в его плечи, спину, куда угодно. Пальцы в волосах дёргают так, будто он пытается вырвать их с корнем — и при этом он продолжает, продолжает кончать, продолжает заливать его рот этим сладким кремом, пока Джисон втягивает его снова и снова, как будто умирает от жажды. И, боже, он действительно жаждет, он жаден. Он никогда ничего не хотел так, как этого — как его — как остаться здесь навсегда. Звуки, которые издает Минхо даже не слова. Только сорванные, сломанные вскрики, высокие, разбитые, до безумия идеальные — и Джисон снова стонет от одного лишь их звука. И всё равно он не останавливается. Не может. Не хочет. Он глотает это, снова и снова, но этого слишком много — вытекает из уголков рта, стекает по шее, а Минхо всё продолжает, продолжает отдавать. Смазка, сквирт, моча — что бы это ни было, Джисону уже всё равно. Бёдра Минхо наконец смыкаются. Они захватывают голову Джисона в ловушку, прижимая его глубже к этой идеальной киске, и Джисон стонет — низко, хрипло — прямо в него. Вибрация снова запускает Минхо, новая волна заливает рот Джисона, и Джисон выпивает её тоже — жадно, отчаянно, совершенно потерявшись в этом, закатив глаза. Он продолжает пить. Продолжает трахать его пальцами. Он почти уверен, что да. Трудно сказать, трудно думать, трудно делать что-либо, кроме как чувствовать в этот момент. Мир стал размытым и тёплым, сжался до ничего, кроме вкуса Минхо на языке, запаха Минхо в лёгких, звуков Минхо, вибрирующих сквозь него, словно собственное сердцебиение. Теперь он просто бежит за этим. Слепо, глупо, красиво гонится за этим удовольствием. Не знает, куда идёт — да и всё равно, главное, что это он. Наверху Минхо лепечет. Обрывки, отдельные звуки, лишь «Джисон» и «блять» и «боже» и «пожалуйста», нанизанные друг на друга так, что они не значат ничего, кроме одного — «ещё». Джисон почти не ощущает собственного тела. Только рот, только язык, только руки, которые продолжают двигаться, потому что не умеют останавливаться. Челюсть давно должна была ныть. Губы — саднить. Лицо залито — где-то подсыхает липкой коркой, где-то снова мокрое, лоскутное одеяло из тепла и прохлады, которое, казалось бы, должно раздражать, но ему абсолютно всё равно. Он просто хочет чувствовать — и продолжать чувствовать. Но его альфа — осознаёт. Сияет, мурлычет, удовлетворён так, как не связано с его собственной разрядкой. Дело не в его узле. Не в том, чтобы зачать. Дело в Минхо — в том, чтобы сделать его омегу таким счастливым, чтобы тот забыл собственное имя, свести его к одному лишь этому. Альфа Джисона хорошеет от этого. Я это сделал. Я сделал его таким. Мой омега. Мой. Вкус Минхо, тепло Минхо, удовольствие Минхо, пульсирующее в нём, как электричество. Всё его. Свободная рука инстинктивно сжимает эти дрожащие бёдра — удерживая себя на месте, удерживая Минхо, удерживая их обоих там, где нужно. Он не смог бы двинуться, даже если бы захотел. А он не хочет. Точно не хочет. Бёдра Минхо дёргаются при каждом втягивании, каждом толчке, каждой волне наслаждения, которую Джисон на него обрушивает. Его руки всё ещё в волосах Джисона, но больше не тянут. Просто сжимают, держатся, цепляются за что-то, пока всё остальное в нём растворяется. А Джисон — зарывшийся между его бёдер, с забитым носом, полным ртом и лёгкими, наполненными ничем, кроме Минхо, Минхо, Минхо— Он никогда в жизни не был счастливее. Когда Минхо наконец перестаёт кончать, когда последние волны смазки проглочены, а его бёдра ослабляют мёртвую хватку вокруг головы Джисона, Джисон не отстраняется. Он просто лежит так — щекой на внутренней стороне бедра Минхо, губами касаясь и носом потираясь о его гиперчувствительную киску, вдыхая его с каждым медленным, удовлетворённым вдохом. Его член стоит так сильно, что ломит, основание распухло и пульсирует, пытаясь сформировать узел, отчаянно желая оказаться внутри. Он насквозь промочил трусы — тёмное влажное пятно расползается спереди, тёплое и липкое на коже. Джисон полностью это игнорирует. Позволяет ему подрагивать и биться о бедро, даже не глядя. Наверху Минхо — просто развалина. Тяжело дышит, дрожит, лицо красное и мокрое от слёз, которых он сам не заметил. Его пальцы всё ещё запутаны в волосах Джисона, но теперь не тянут, а гладят — почти нежно. — Чёрт возьми, Джисон, — шепчет он пропавшим голосом. — Ты меня убил. Джисон целует его бедро. Потом ещё — чуть в стороне, медленнее, ближе к тому месту, где он провёл последний час. Его губы касаются гиперчувствительной кожи, легче пёрышка. — Оно того стоило, — бормочет он. И снова ныряет вниз, чтобы вылизать его дочиста, словно это само по себе награда.