Когда мечта стала явью

Величайшая ошибка – думать, что страсть и чистая любовь несовместимы.

Единение влюбленных не является грехом, а без любви грехом становится все

Бокал в его руке давно опустел.  Саша смотрел на остатки вина на тонких стенках — кроваво-рубиновые подтеки, медленно стекающие к донышку — и не мог вспомнить, когда успел так быстро осушить то ли седьмой, то ли восьмой по счету бокал. Время для него окончательно потерялось, растекаясь как эта виноградная влага, липкая и терпкая, заполняя собой все пространство между ним и Московским, что сидел напротив. Для Романова исчезло все, осталось только еле уловимое «сейчас». Алкоголь давно успел ударить в голову, давно добрался до тех уголков сознания, где обычно прятались самые запретные мысли. Саша знал, что поразительно быстро пьянеет, он считал это своим маленьким и неудобным свойством — организм, застывший в двадцатидвухлетнем или двадцатитрехлетнем теле, не желал вырабатывать ту выдержку, которая была бы под стать трехсотлетнему созданию. Два бокала — и мир начинал размываться в своих красках, три — и реальность становилась такой мягкой и податливой, что не хотелось останавливаться, что и произошло. Он перестал считать, сколько выпил, после третьего, ибо Миша завел увлекательную тему для разговора, кажется, это было о театре, о новой постановке, на которую они непременно должны сходить вместе, когда Романов соизволит посетить Москву, однако уже тогда Петербург перестал его слушать. Он смотрел куда угодно, но не в глаза Московского. Смотрел на губы, на линию плеч, на то, как руки мягко жестикулируют и делают неосознанный акцент на словах, на кадык, который двигался в такт словам — вверх-вниз, вверх-вниз… И это было для Саши слишком гипнотически, слишком завораживающе. Ему нравилось, что эта расслабленная атмосфера субботнего вечера обволакивала их обоих, вынуждая терять все привычные ориентиры. Он даже перестал понимать, где заканчивается его тело и начинается пустое пространство между ним и возлюбленным, эти границы стирались, оттого и было так сладко на душе. Настолько сладко, что можно было заскрежетать зубами от этой приторности. Александр настолько увлекся разглядыванием Михаила, что не заметил, как разговор перешел от театра в другое русло. О чем же? О музыке? О том, что они куда-то планировали сходить завтра? Или о том, что нужно будет не забыть навестить общего знакомого в интеллигентных кругах? Слова долетали до ушей Северной Столицы, но не задерживались в голове и на доли секунды, они проходили сквозь сознание и оставляли после себя лишь смутное эхо, будто все происходящее текло где-то рядом, а Саша оставался скромным наблюдателем, который позволял этой воде из чужой речи утекать сквозь пальцы. Он даже не пытался сосредоточиться хоть немного! Потому что это чувство — быть чуть в стороне от реальности — дарило покой и уют. Ему даже показалось, что кто-то невидимый взял кисть и прошелся по этому миру, делая цвета вокруг ярче и неестественно насыщенными. Тусклый свет торшера в углу гостиной стал бархатистым и отдавал воспоминаниями о свете множества свечей в Зимнем Дворце, тени, что ложились на Мишины скулы, приобрели графичную четкость, подчеркивая каждую линию, каждую впадинку, делая черты лица острее, а взгляд еще более тяжелым и привлекательным. Блики света скользили по шее, по выступающему кадыку, который чуть заметно двинулся, когда Московский сделал небольшой глоток.  Романов поймал себя на том, что также считает эти глотки про себя.  Раз. Два. Три.  Это было для него таким замедленным действием, настолько медленным, что у Александра пересохло в горле, и он неосознанно попытался отпить из собственного пустого бокала, чем вызвал легкий смешок со стороны Москвы.  — Подлить или все же хватит с тебя? Вон, уже пьешь из пустого бокала.  Саша невнятно замычал и мотнул голову в знак отказа от добавки, неохотно ставя изящный хрусталь на кофейный столик перед диваном.  Сегодня их предпочтения в алкоголе не совпадали. Пока Петербург уже успел разомлеть от красного полусладкого, Михаил смаковал с особым удовольствием виски, оставаясь при этом в ясном уме. И в этом всегда было чем-то неправильным, какая-то насмешка судьбы, которую Романов сегодня ощутил особенно остро, потому что Московский был трезв как стеклышко, был таким привычно невозмутимым, с легкой полуулыбкой на лице, с расслабленными плечами и, будто бы, уверенностью в том, как именно продолжит развиваться этот вечер. А вот Александр… Александр окончательно поплыл в этом пьяном помутнении и собственных фантазиях. Он растворился в этом калейдоскопе ощущений, в котором реальность мешалась с желаниями так плотно, что их уже нельзя было разделить. Растекся в этом течении времени, которое назло растягивало каждую секунду в бесконечность, потерялся в собственном теле, которое теперь стало чужим, горячим, непослушным, оно теперь жило какой-то своей жизнью, отдельной от разума.  Он не помнил, в какой именно момент они оказались ближе друг к другу. Может быть, Миша сам подвинулся в своей привычной, собственнической манере, когда ему казалось, что Александр слишком далеко, что расстояние между ними мешает его грандиозным планам. А может быть, Романов потянулся первым, сам того не осознавая, ведомый какими-то призрачными желаниями, что обычно были задавлены манерами и воспитанием. Разница уже не имела значения, имело значение только то, что теперь их разделяли какие-то жалкие сантиметры, что Саша наконец-то почувствовал тепло Мишиного тела.  А потом Московский положил руку на его коленку так небрежно и по-хозяйски, так, как делал это уже сотни раз прежде — будто ничего не должно было измениться, будто сегодня был такой же вечер, как и все предыдущие, заканчивающиеся таким редким в их нынешней жизни сексом, как будто Шурочка по-прежнему хотел оставаться таким податливым, принимающим… ведомым в их взаимоотношениях. Но в этот раз все должно было быть иначе.  Прикосновение обожгло через ткань домашних брюк. Хотя слово «обожгло» здесь немного неуместно, это прикосновение пронеслось по телу Романова как волна нестерпимого жара от коленки вверх по бедру, от которой перехватило дыхание. От бедра ударила в низ живота, где все сжалось в тугой и болезненный узел, а от живота уже медленно разлилось в груди, отдавая теплым эхом в горло, в затылок, где волосы будто зашевелились. Обычно это было просто приятное прикосновение, что отдавало нежностью и пониманием того, что его все еще жаждут. Саша слишком сильно привык к касаниям Михаила, они успели плотно войти в его жизнь и стать частью повседневности — он даже перестал их замечать по-настоящему, принимал как норму и данность, как что-то уже давно естественное для них. Но сегодня он отреагировал слишком ярко.  Каждое движение изящных, сильных и длинных пальцев, каждое легкое нажатие — то чуть сильнее, то почти невесомое, — каждый крошечный круг, который Московский выводил на внутренней стороне бедра, вызывало ощущение головокружения и потемнения в глазах Романова. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу, наверное, покраснели даже уши! Дыхание сбилось слишком заметно, а мышцы тела напряглись сами собой, ибо сегодня тело отзывалось на Мишу слишком… Ярко. Последний раз такие яркие впечатления у него были в году так 2013. А теперь это снова повторилось, заставляя брать контроль в свои руки.  Михаил же, кажется, ничего не замечал или делал умело вид, что не замечает. Он продолжал свой задорный монолог о чем-то неважном, о работе, о каком-то совещании, где кто-то кого-то подставил, о чем-то, что не имело никакого значения в их перекошенном мире. И этот контраст между непринужденным разговором и тем, что творили его пальцы, был звенящей пошлостью. И эти самые пальцы продолжали подниматься выше. Каждый миллиметр продвижения вверх казался Саше пыткой: от колена чуть выше туда, где ткань брюк натягивалась особенно сильно, обрисовывая мышцы, еще чуть выше туда, где бедро становилось чувствительнее, где кожа была тоньше, где каждое касание отдавалось дрожью во всем теле и… еще выше, где уже нельзя было скрыть от чужого внимания стояк. Романов наблюдал за ползущей вверх рукой с особым вниманием, его окутанные пеленой алкоголя глаза следили пристально за тем, как сжимались и разжимались фаланги пальцев, как играли сухожилия под тонкой кожей запястья и тыльной стороной ладони. И внутри его души, где-то глубоко-глубоко с удвоенной силой вспыхнуло запретное доселе желание, которое подавлялось уже добрых тридцать лет. Ведь обычно ведущим был Московский, это установилось в их отношениях так давно, что Саша уже и не помнил, что могло бы быть иначе. Москва был старше, хотя по человеческим меркам их разница казалось смешной, Москва был сильнее, во всех смыслах. Не подумайте, Петербург неплохо слажен физически и в случае необходимости спокойно может постоять за себя самостоятельно, но в остальном… Москва был все же сильнее. Москва привык просто командовать, ведь он следил за всей страной и решал судьбы своих коллег, он просто не умел быть вторым. Ровно как и Саша не умел быть на втором месте, однако Мише он уступал только в этой сфере жизни. Ему было комфортно отдаваться без остатка, ему было комфортно перестать думать и брать ответственность даже в сексе, он успел привыкнуть к тому, чтобы просто чувствовать и отдавать свои оголенные эмоции и тело, он привык к этой роли, к этой податливости и уязвимости, ведь просто доверял Московскому самое ценное, что у него было — свою гордость. И Саша был по-настоящему счастлив из-за этого. Но не сегодня. Сегодня он не был счастлив оттого, что делало его «удобным», не делало то, что он своей привычкой уступать и сглаживать углы терял нечто неотделимое от своей личности, терял жажду власти. Сегодня позиция «удобного» для него потеряла ценность и счастье, но только на сегодня. Потому что он смотрел на Московского, смотрел на его руки, такие красивые, на пальцах которых всегда были золотые кольца, но сейчас их не было, на его запястья с выступающими косточками и тонкой голубоватой сеткой вен, которую хотелось расцеловать, на его изящную шею, на его широкие и развернутые плечи с проработанной мускулатурой. Смотря на это все, Романов остро понимал, что хочет, чтобы эти плечи были вдавлены в диван или его постель, чтобы Миша смотрел на него снизу-вверх в растерянности, удивлении, растерявшим весь контроль, что имел до этого, чтобы этот сильный и властный мужчина вдруг оказался в положении того, кто только принимает, того, кто не ведет, а слепо следует, того, кто стонет оттого, что наслаждение слишком сильно, а не потому, что может себе позволить это сиюминутное удовольствие от проникновения. Саша так сильно хотел провести языком по Мишиной шее от ключиц до самого уха, чтобы почувствовать, как Московский вздрагивает, как громко вздыхает. Хотел вжать его в диван и почувствовать под собой его тело, хотел увидеть, как расширяются вечно нахальные глаза от неожиданности, когда Александр вдруг перехватывает инициативу без разрешения. Хотел услышать, насколько громко Миша может стонать и всхлипывать. Ему надоело слушать сдержанные и редкие стоны, которыми он обычно сопровождал их близость. Да, Москве было чертовски хорошо, да, он получал удовольствие, но всегда с каким-то налетом скованности, с ощущением, что он продолжает оставаться немного напряженным. И Петербург хотел сорвать эту маску, хотел сломать ее к черту, к небу, к чему угодно, лишь бы увидеть настоящее удовольствие на лице Миши, который выгибается под ним, разводит ноги шире или, наоборот, смыкает на талии и скрещивает лодыжки где-то на уровне Сашиной поясницы, хватаясь за плечи в беспомощности, который млеет от каждого действия Романова, от каждого прикосновения, от каждого поцелуя, от каждого движения языком по влажной коже, от каждого толчка, сопровождаемого шлепком кожи о кожу, который не может сдержать стонов, потому что Саша делает что-то настолько хорошо.  Александр медленно провел языком по пересохшим губам, ощущая это оглушительное осознание собственной власти над Михаилом. Он может, если захочет, если посмеет взять то, что по праву его.  И он хотел. Боже, как же он этого хотел. До скрежета в зубах, до дрожи в коленях, до сладкого и тянущего ощущения внизу живота, от которого все сводило и перехватывало дыхание.  Тем временем рука Московского поднялась выше, игнорируя явное возбуждение Романова, туда, где таз переходил в талию. Саша будто перестал дышать в этот момент, внутри все сжалось в мимолетном напряжении и тут же распустилось, рассыпаясь по телу мурашками, тысячами мелких и колючих иголочек, которые пробежали от кончиков пальцев до линии позвоночника. Он прочувствовал это движение каждой клеточкой своего тела. И ему было этого мало, до одури мало, ведь он хотел больше. И одновременно с неимоверным желанием быть в доминирующей позиции, пробежала искра привычного податливого порыва, когда хотелось, чтобы эти руки касались его везде, чтобы Московский прижимал его к себе, сжимал, мял, оставлял следы пальцев на бледной коже. Но при этом… При этом его разрывало оттого, чтобы Миша это делал лишь тогда, когда ему разрешат, лишь тогда, когда именно Романов будет решать как именно касаться, особенно решать то, как именно должен касаться себя Москва. Сам решать, когда они зайдут дальше. Эта двойственность была настолько непривычной, что на мгновение отрезвила. Петербург моргнул, возвращая фокус зрения. Московский все так же сидел рядом, а его рука наконец-то замерла на Сашиной талии, не двигаясь, пока большой палец лениво водил взад-вперед, поглаживая. Вот только взгляд его ясных, голубых глаз был направлен куда-то в сторону, на окно, за которым темнел вечер, где фонари уже зажглись и роняли желтые пятна на мокрый асфальт. Он казался таким спокойным и самоуверенным…. И Александр, наконец-то, медленно и шумно выдохнул, привлекая к себе внимание. Москва, словно почувствовал что-то неладное — может быть, до него дошло, что Романов какой-то напряженный до сих пор, а может уловил этот демонстративный вздох — наконец повернул голову, и их взгляды встретились.  Во взгляде Московского мелькнуло едва уловимое удивление и немой вопрос, но Парадиз успел это заметить, успел запечатлеть в памяти столь крошечный момент растерянность, когда его Столица понял, что что-то не так, но еще не понял, что именно не так. А Саша смотрел на него в упор слишком требовательно, так, как еще в годы Империи смотрел на него. И эта несколько неловкая ситуация вызвала улыбку на лице Северной Столицы.  — Михаил Юрьевич, — тихо сказал Романов, и его голос, обычно мягкий и вкрадчивый, сейчас звучал низко и вязко. Каждое слово слетало с губ обволакивающе и располагающе к себе. — А вы не находите, что сегодня чересчур болтливы?  Но ответ не нужен был. Он не собирался его даже ждать или дать возможности сказать, поэтому позволил себе поднять руку так медленно, чтобы Миша видел каждое движение, чтобы у него было время остановить его, если бы захотел. Но он не останавливал. И холодные пальцы коснулись горячей щеки почти невесомо, именно так касаются самого драгоценного, самого хрупкого, будто страх разбить, если надавить чуть сильнее, охватывает все тело. Кончиками пальцев Романов скользнул по скуле, подобрался к углу губ, где обычно пряталась Мишина ленивая полуулыбка, скользнул к подбородку и надавил уже сильнее, заставляя Московского послушно приподнять голову выше и открыть шею… предложить себя. И Михаил не сопротивлялся.  Это было так необычно, видеть Столицу немного покорной, словно он был готов отдать хотя бы этот вечер на то, чтобы довериться рукам Петербурга. Саша подался вперед.  Их губы разделяли теперь только сдержанность одного и растерянность другого, но можно было прочувствовать дыхания друг друга. Как они смешиваются в единое целое, как легкий шлейф вина сплетается с тяжелым привкусом виски.  — Куда делся мой послушный мальчик? — едкий вопрос Москвы оседает на губах Романова, а Миша слабо усмехается и сжимает пальцы на гибкой талии до еле ощутимой боли, будто это поможет усмирить распалившееся эго Северной Пальмиры. Но это не помогло. Романов окончательно сорвался с незримой цепи и впился в губы Московского требовательным и властным поцелуем. Таким, каким Миша целовал его тысячу раз, а теперь получил зеркальный ответ. От этого у обоих потемнело в глазах. Этот поцелуй обрушился на Мишу лавиной, его губы оказались мягче, чем когда-либо были. Или это из-за того, что он не сопротивлялся, а отдался этому поцелую сразу. Горячий язык скользнул внутрь, проходясь кончиком по нёбу, по внутренней стороне щеки, по кромке зубов, изучая с особым усердием. Московский выдохнул прямо в этот поцелуй шумно, с протяжным мычанием, и Саша почувствовал это чуть ли ни всем телом. Этот звук окончательно дал зеленый свет Романову, ознаменовав триумф в исполнении его давнего желания. Петербург больше не думал, он делал, что хотел.  Рука, все еще сжимающая подбородок Московского, скользнула выше и подобралась к затылку, чтобы сжать волосы у корней и потянуть, вынуждая слегка запрокинуть голову для удобства, а вторая рука, что все это время сжимала край дивана, впиваясь ногтями в обивку, как по команде сорвалась с места и легла на грудь Москвы. И там, где обычно Петербург касался осторожно и нежно, сейчас надавила сразу всей ладонью, чувствуя под тканью футболки твердые мышцы, жар тела и судорожное биение сердца, которое будто хотело вырваться из груди в этот момент.  Поцелуй прервался на секунду только для того, чтобы они могли перевести дыхание. Между ними повисал тонкая, прозрачная ниточка слюны, что блестела в тусклом свете торшера. Это было так грязно и откровенно. Саша снова накрыл Мишины губы, обрывая эту извращенную связь между ними, мягко и медленно, с легким давлением и прикусом втянул нижнюю губу в себя, вынуждая разгоряченное тело под собой вздрогнуть.  — М-м-м… — вырвалось у Московского из груди глухим и вибрирующим звуком.  Романов понял, что хочет слышать этот звук снова и снова. Громче, звонче, ярче, откровеннее.  Рука на груди пришла в движение, вниз, по ребрам через ткань, которая казалась теперь ненужным тряпьем. Александр чувствовал каждый миллиметр Мишиного тела через эту чертову футболку: твердый пресс, чуть заметную ложбинку посередине, напряженные мышцы, что сокращались от каждого прикосновения. Пальцы наконец добрались до края, там, где ткань заканчивалась и начинался пояс брюк. Саша не стал ждать и томить. Запустил руку под футболку так резко, что ногти царапнули кожу и оставили едва заметные белые полосы. Михаил выгнулся ему навстречу, подставляясь. Кожа под ледяными пальцами оказалась обжигающей. Александр провел ладонью по животу вверх, к груди, ощущая подушечками пальцев каждый бугорок мышц, каждую волну мурашек, что пробегали по Мишиной коже от происходящего. Добравшись до груди, он надавил еще сильнее и задел кончиками ногтей сосок, что стал тверже от накатившего возбуждения. И от этого действия у Миши перехватило дыхание.  — Саша… — прошептал тот так отчаянно и жалко, что собственное имя резануло по ушам и ударило прямо в пах.  Романов физически почувствовал, как кровь отливает от головы и приливает к низу, где брюки итак уже были невыносимо тесными, как собственное дыхание сбивается окончательно, переходя на короткие и рваные вздохи, как внутри требовательно зудело возбуждение, требуя немедленного выхода.  Второй рукой он все еще сжимал короткие пряди волос, неосознанно оттягивая еще сильнее назад, чтобы Московский покорно запрокинул голову выше, дабы открыть полный доступ к шее. Нет, он не сможет ее игнорировать так долго. Петербург наклонился к ней и оставил первый поцелуй. Сначала он просто коснулся ее губами, но почти сразу же втянул кожу в рот там, где билась венка, что скрывалась под нежной кожей. А после обманчиво лениво провел языком по этому месту, чувствуя солоноватый привкус пота и новую волну дрожи. Сладкий стон вырвался у Московского громче, чем он, наверное, хотел. И этот звук повлиял на Сашу так сильно, что у него снова потемнело в глазах на жалкий миг.  Губы скользнули ниже: к яремной впадине, к месту, где шея переходит в плечо, где кожа еще тоньше и где каждый поцелуй оставляет влажный, блестящий след. Саша целовал эту кожу всасывающе, с нажимом, скользил языком, будто желал вылизать каждый сантиметр желанного тела. Он хотел оставить на этой шее напоминания о своих прикосновения, хотел, чтобы Московский вспоминал их еще долго после того, как этот вечер и ночь закончатся. Москва под ним дрожал мелко и почти незаметно, а его руки сейчас беспомощно лежали на диване, пальцы вцепились в эту несчастную обивку с такой силой, что побелели костяшки. Он пока не пытался обнять Сашу, не пытался перехватить инициативу, он просто пытался хотя бы успеть принять это позабытое ощущение. Романов же нехотя оторвался от шеи на секунду для того, чтобы посмотреть на свою греховную любовь. Глаза Московского были прикрыты, ресницы вздрагивали, губы влажные и припухшие от поцелуев были, наоборот, приоткрыты, на щеках пылал нездоровый румянец. Он выглядел таким красивым в своей уязвимости. От одного только вида ни грех было кончить.  — Смотри на меня, — непроизвольно приказал Романов.  И Москва послушался его, открыл свои глаза и опустил взгляд на лицо Саши.  — Паршивец… — начал было он, но Петербург не дал ему закончить, оборвав новым поцелуем, сплетаясь языками в медленном танце, когда кончики языков ласково трутся друг об друга, отдавая разрядом тока по телам и вынуждая прогибаться друг к другу навстречу. И именно это выносить было труднее всего. Московский судорожно вцепился в Сашину рубашку, сминая ткань и притягивая к себе еще ближе. И этим нельзя было не воспользоваться. Александр мягко подтолкнул Михаила, заваливая на диван окончательно. Тот упал на спину мягко, благо диван был упругим и глубоким, но внутри у Петербурга все равно екнуло беспокойство: «Не ударился ли случайно о подлокотник?». Столица оказалась под ним с растрепанными волосами, со следами засосов на шее, что уже начали наливаться ярким цветом, а футболка задралась и открыла полосу живота. Петербург окончательно навис над ним, упершись коленями в диван по бокам от чужих бедер. Наконец-то он мог двумя руками провести по талии, оглаживая ее по всей длине, массируя и задирая футболку еще выше. Она мешала, она была лишней. — Да сними ты ее уже! - хрипло и нетерпеливо вскрикнул Московский. Но Саша покачал головой с легкой улыбкой.  — Не торопись, — мягко осадил он столичного избалованного мужчину, возвращаясь к его шее с другой стороны, чтобы оставить симметричные следы и тут. Он самозабвенно целовал выступающие косточки ключиц, скользил губами по плечу, изредка кусая до блеклых следов зубов, постепенно опускался ниже и ниже, туда, где начиналась грудь, где футболка уже не так сильно мешала, потому что он сам задрал ее почти до самой шеи. И когда его губы коснулись чувствительного и твердого соска, отзывающегося на малейшее касание, Московский не сдержал громкого стона.  — Саша… блять… — выдохнул он, запрокидывая голову и прогибаясь слабой дугой, вжимаясь затылком в диван.  Александр же лишь усмехнулся и обвел по кругу ореолу, чувствуя, как пальцы Московского теперь хватались за плечи и сжимали до легкого чувства боли. Захотелось… подразнить, как это обычно делали с ним, не давая желанного сразу. Он аккуратно накрыл сосок губами, сначала игриво прикусив, а после втянув немного в себя, чтобы отпустить с довольным причмокивающим звуком. И это отозвалось новым звонким стоном, что был усладой для ушей Северной Столицы.  Руки тем времени скользнули по талии вниз к краю брюк, Романов расстегнул пуговицу, поддел легко бегунок молнии и потянул вниз — ширинка податливо разошлась, что позволило открыть больше доступа к возбужденному телу. Он коснулся пальцами ткани боксеров, вырисовывая форму того, что так отчаянно хотелось увидеть, провел по этой выпуклости так легко, отчего Московский нетерпеливо дернул тазом вверх, требуя большего.  «Твоя ж мать…» пронеслось в мыслях у Столицы так быстро, что и озвучить это вслух стало стыдно. А Саша продолжал эту пытку, медленно проводил по твердому члену ладонью, чувствуя, как возбужденный орган слабо дергается навстречу, как Михаил сжимает его плечи еще более отчаянно, как пытается то ли прильнуть ближе, то ли оттолкнуть — он и сам уже не понимал.  — Ш-Шур.. — запретная форма имени вырвалась вместо «пожалуйста» из уст Белокаменной так сладко и нежно, что и выразить недовольство стало чем-то непростительным.  — И чего же хочет моя капризная Столица, а? — тихо поинтересовался Романов, не прекращая движений, чтобы потешить свое раздутое самомнение. Ладонь начала давить сильнее, он чувствовал, как в области головки ткань нижнего белья намокает от выделяемого предэякулята, как становится немного скользко.  Московский прикусил губу, вставая перед внутренним выбором: послать этого мудака куда больше или разбить свою гордость об эти невыносимые действия, признаваясь в собственной слабости перед таким видом. Его глаза с темными, расширенными зрачками смотрели куда-то в потолок, не в силах сфокусироваться.  Он выбрал второй вариант.  — Тебя, — выдохнул Москва. — Хочу тебя.  И это признание раззадорило лишь больше. Романов навалился сверху всем телом, прижимая Мишу к дивану, чувствуя, как члены соприкасаются через ткань. Это трение было мучительно для них обоих, им его было слишком мало, слишком неприятно, не то, что нужно. Оно не приносило облегчения, оно лишь сильнее разжигало страсть, заставляя хотеть большего. Хотелось содрать остатки одежды, хотелось войти грубо и по самое основание прямо сейчас, но они оба понимали, что еще не тот момент. Один из них не готов к такому. И Романов потерпит, потерпит ради комфорта и дальнейшего удовольствия. Но и растянуть это мучение тоже было приятно, хотелось бы услышать от Московского мольбу, тихую или истеричную — разницы не было.  — Ты даже не представляешь, — прошептал Александр на ухо Москве, не забывая проскользнуть по краешку уха губами и тихо застонать от очередного трения внизу, — Как долго я хотел тебя трахнуть.  Слова вышли слишком низкими и грубыми, ведь Романов давно не позволял себе такие низменные слова. И от этого собственного тона у него самого будто подкосилось все внутри, а Московский под ним выгнулся, издав сдавленный и полу задушенный звук. Влажный след от губ остался на мочке уха, и Петербург слизнул его языком, вызывая еще один стон со стороны Москвы. Очередная попытка потереться о Сашу, не увенчалась успехом. На проступающие тазовые косточки легли согревшиеся ладони и ощутимо надавили, чтобы удерживаться на месте непоседливого блондина. Возбуждение медленно переходило в перевозбуждение, когда любое касание отзывается тянущей болью —  невыносимо.  — Только не кончи от простого минета,— Александр не мог не пошутить беззлобно над Михаилом, ибо прекрасно видно, что тот ходит по тонкой грани. Медлить было незачем, Петербург плавно начал сползать вниз, оставляя дорожку из влажных поцелуев, что шли ровной цепочкой по груди, по торсу, по этим напряженным мышцам, что перекатывались под кожей при малейшем движении. Он замер лишь тогда, когда его губы наткнулись на тонкую ткань нижнего белья.  Подразнить или сжалиться?  Вот в чем крылся действительно серьезный вопрос. И Саша выбрал сжалиться, но не до конца. Тонкие пальцы с непринужденным изяществом и легкостью подцепили края боксеров и брюк, начиная не особо-то и спешно тянуть вниз, ощущая как Москва приподнимает таз, чтобы окончательно стянуть одежду. Член Миши выскользнул наружу, и глаза Романова слегка сощурились, рассматривая с таким поглощающим любопытством, будто никогда прежде не видел его. Хотя он видел и не раз, ощущал в себе и на языке, он даже успел полюбить этот вкус, что бил по сознанию каждый раз, когда он вставал на колени перед своей Столицей. Член Московского был не идеальным, но и некрасивым его назвать язык не поворачивался: он поднимался от паховой области легкой дугой с изгибом вверх на градусов так пятнадцать или даже меньше, ровный, без утолщения или лишних узлов, отчего казался матовым, или лучше сказать мраморным, от основания к середине толщина оставалась неизменной — на сантиметр шире большого пальца Саши, идеальный, чтобы можно было обхватить полностью — но ближе к головке шло едва уловимое сужение, вены проступали двумя тонкими и параллельными линиями, идущими вдоль ствола, головка выглядела также аккуратно — чуть заостренная, с четко очерченным, но не грубым венчиком, цвет ее был на полтона темнее из-за возбуждения и прилившей крови, теплый и розоватый, отчего так и манило подуть на нее, в самом центре, на нижней стороне, темнело крошечное отверстие уретры, а уздечка, тонкая и эластичная, плавно соединяла гланс со стволом, не нарушая эстетичность и чистоту изгибов. Жадный взгляд Романова скользнул в самый низ, и кончик языка прошелся по вновь пересохшим губам, однако со стороны могло показаться, что он был готов съесть Московского прямо сейчас, ибо его глаза с неприкрытой похотью рассматривали теперь мошонку: она была подтянута, но не напряжена, ее кожа была чуть темнее остальной части члена, более тонкая и еще более чувствительная, на ней собирались мягкие и мелкие складочки, которые могли разгладиться прямо сейчас, если Саша коснется и помассирует ее, ощущая плотные и гладкие овалы яичек, лежащих симметрично и довольно высоко, однако не прижатых к телу слишком плотно и, одновременно с этим, не свисающих слишком сильно. При легких порывах прохладного воздуха мошонка забавно смещалась, обнажая нежную сеть капилляров под ее поверхностью и часть шва, что спускался к анусу.  — Шура… — голос Московского вырвал Александра из собственных мыслей и наглого разглядывания, и он мягко улыбнулся на то, как именно это вновь прозвучало. Хватит созерцать, пора действовать.  Первый контакт языка с головкой заставил Мишу вскрикнуть довольно громко, ибо сдерживать себя смысла не было, он уже полностью в заботливых руках Северной Столицы. Саша провел кончиком напряженного языка по всей длине сверху вниз, задержавшись немного у основания, чтобы насладиться этой твердой, пульсирующей плотью и гладкой кожей. Вкус был солоноватым и терпким, в самом начале даже немного горьковатым, но это не было противно. Скорее вызвало небольшое беспокойство о качестве жизни Москвы.  Мазнув небрежно губами по мошонке, Романов звонко причмокнул и одной рукой обхватил основание члена, слегка сдавливая, чтобы не дать кончить не вовремя. Просьба просьбой, а проконтролировать все равно нужно. Приподнявшись и подавшись немного вперед для собственного удобства, Александр, наконец-то, взял член в рот — медленно опускаясь на пару сантиметров, а затем еще глубже, чувствуя, как головка уперлась в нёбо. Москва слабо прогнулся в пояснице, а потом непроизвольно толкнуться тазом навстречу, будто это поможет, пальцы сразу же вцепились в волнистые волосы, но не рискнули надавить, чтобы этот петровский паршивец опустился еще ниже.  — Ох, бля… — выдохнул Московский, и этот мат из его уст прозвучал сегодня особенного грязно.  Саша ритмично и плавно задвигал головой, опускаясь каждый раз ровно до середины или чуть выше, ибо в таком положении крайне неприятно и неудобно заглатывать полностью. Он приподнимался и выпускал член полностью, чтобы снова быстро накрыть его губами, игрался языком с головкой, обводя ее по кругу и надавливая на чувствительное место под уздечкой, он слышал, как Михаил всхлипывает в своей беспомощности, ощущал, как пальцы путаются в его волосах и неуверенно пытаются надавить на макушку. Эта послушание радовало. Он чувствовал, как тело под ним то напрягается, то расслабляется, как бедра то двигаются навстречу, то замирают в жалкой попытке контроля. Однако, через несколько минут, Александр понял, что не может так продолжать. Его собственное тело кричало о том, что не может терпеть, член отдавал болезненной пульсацией каждый раз, когда ткань брюк начинала натирать, и это было невыносимо тяжело игнорировать. Он оторвался от Миши, выпуская член с влажным и неприличным звуком. Тонкая ниточка слюны растянулась от нижней губы до головки, повисла на секунду и оборвалась, упав на пенис.  — Сейчас вернусь. Не смей ничего с собой делать.  Москва посмотрел на него мутными и непонимающими глазами, его грудь ходила ходуном, член блестел от слюны, а головка заметно набухла.  — Ч.. Что? — выдохнул он в ответ, не совсем соображая, но примерно понимая, что именно будет дальше.  — Я сказал, что сейчас вернусь. Дай мне минуту, — Саша уже поднимался на ноги, колени дрожали, а руки тряслись от лихорадочного перевозбуждения. Ему нужно было срочно снять это напряжение, побыть немного эгоистом, ибо Миша себе такое позволял. Почему же он тогда не может? Может.  Он быстро исчез за дверью, что вела в кабинет, где в ящике под столом он бережно хранил смазку и парочку презервативов нужного размера. Нет, Романов не спал с другими людьми сейчас, но привычка с нулевых годов осталась. Дрожащими пальцами Саша открыл ящик, смазка и презервативы на месте — слава Богу, что он не забыл за пару дней до приезда Московского, обновить все по срокам годности. Он схватил все нужное и непроизвольно сжал в руке, немного волнуясь.  Миша, тем временем, заметно занервничал, но старался себя успокоить тем, что это его Саша, что он не сделает больно нарочно, что у него нет дурных целей оскорбить этим действием, а потом высмеивать, что он любит его и хочет доставить удовольствие, но это не особо помогало. Московский не привык к позиции ведомого, не привык, что не имеет контроля и власти, это немного пугало. Но… так сильно хотелось довериться, поэтому он успокаивал внутренний мандраж и шептал себе под нос, что все будет хорошо, главное расслабиться и понять, каково это — быть на месте Романова. Он даже не нашел в себе смелости сесть и стянуть мешающую футболку, лучше бы ему вообще себя сейчас не трогать.  Когда Петербург вернулся, то увидел, что его мужчина так и остался лежать неподвижно, но с открытым смущением и неким страхом в глазах. Понять можно было.  — Ты… — начал было Миша, однако Александр перебил его, опускаясь на диван между разведенных бедер.  — Скажи мне вот что, — тихо и неловко выдохнул Парадиз, не зная, как подступиться к одному очень темному воспоминанию, за которое его душу все еще сжирало чувство вины и презрения к себе, — Ты помнишь… Как в марте 95-го переспал со мной?  Чтобы отвлечь самого себя, пока они обсуждают этот момент из прошлого, Саша открыл тюбик со смазкой, выдавливая прозрачный и холодный гель на пальцы, что контрастировал с жаром его тела.  — Честно? Нет, я не помню саму ночь, но помню, как у меня болела поясница утром.  У Александра внутри екнуло сердце. Если из-за этих ощущений Московский догадался, что он сотворил самую большую подлость, то тогда сегодняшний вечер действительно огромное чудо. В этот раз он будет аккуратен.  — Кхм, тогда я буду нежен. Но ты должен мне верить, если что-то не так, лучше говори сразу, хорошо? — прошептал Романов, наклоняясь и целуя низ живота так легко и невинно, дабы расслабить и одновременно с этим сгладить скользкие и ледяные ощущения пальцев, аккуратно коснувшись напряженного и сжатого ануса. Миша резко дернулся, но заставил себя раскрыть ноги шире, чтобы было удобнее. Саша же не торопился, круговыми движениями размазывал смазку у входа, сфинктер все еще оставался напряженным, оно и не удивительно.  — Постарайся дышать глубже и немного расслабиться. Мы никуда не торопимся.  Он терпеливо ждал, ждал, пока Михаил наконец-то отпустит внутреннее напряжение и позволит себе хоть чуть-чуть раскрыться в своей уязвимости. И только тогда, когда мышцы заметно расслабились, Александр надавил сильнее.  Кончик пальца проскользнул внутрь с небольшим трудом — на один сантиметр, не больше, внутри оказалось слишком горячо и туго, и от этого Московский коротко вскрикнул, а его тело снова напряглось, выталкивая палец из себя.  «Проблемно…» — пронеслось в мыслях града Петрова.  — Давай за мной, вдох… выдох, — Саша начал дышать также глубоко и медленно, чтобы дать хотя бы минимальную поддержку возлюбленному. Миша судорожно вздохнул и начал слепо повторять, снова расслабляясь. И этим моментом стоило воспользоваться. Горячая плоть вновь приняла палец, обволакивая и сжимая, но уже не выталкивая, а наоборот — словно всасывая еще глубже.  — Умница, — выдохнул похвалу шатен, и это слово прозвучало так интимно, что блондин тихо и смущенно застонал в ответ.  Александр двинул пальцем медленно, углубляясь на пару миллиметров, потом еще и еще. От количества смазки было скользко и мокро, но это было очень хорошо. Внутренние стенки сжимали его палец, и он невольно представил, как будет тесно, когда он войдет членом.  — Может… попробуешь добавить второй? — Московский слегка жмурился каждый раз, когда палец входил почти до конца, пальцы ног забавно поджимались от такого, а нетерпение начало зудеть под ребрами, дискомфорт сошел на нет, а это значило, что можно попробовать растянуть посильнее. Они оба понимали, что чем дольше возятся с подготовкой, тем болезней становится терпение.  Саша послушался, он верил тому, как отзывается тело Москвы, и верил просьбе, поэтому добавил лишь больше смазки для перестраховки и попробовал ввести второй палец вслед за первым, ощущая, как стенки ануса чуть более податливо раскрываются и позволяют войти двумя пальцами. Вот только Миша все равно зашипел от непривычного ощущения, но не издал болезненного стона или вздоха, или всхлипа. И это хороший знак.  Романов мягко раздвинул пальцы настолько, насколько позволяло сопротивление и надавил вверх, туда, где находилась простата. Московский выгнулся так резко, что это на мгновение испугало Сашу, не сделал ли он больно. Но звук, который вырвался из груди Столицы не был болезненным. Это был низкий и протяжный стон с примесью невинного восторга от чувства, что ударило по телу в этот самый момент.  Петербург снова надавил на простату чуть сильнее, круговым движением начиная массировать ее и следить за реакцией на эту простую стимуляцию, запоминая, где и как касаться, чтобы Миша терял голову. Второй рукой он вжимал бедро Московского в диван, чтобы тот не ерзал так сильно от новых и ярких ощущений, пальцы внутри двигались то слегка подгибаясь, то распрямляясь, проникая под нужным углом так, чтобы всегда проскальзывать с ощутимым давлением по предстательной железе, задерживаясь на ней на жалкие доли секунды. Но. … Так быстро Московский никогда не кончал. Это случилось внезапно даже для него самого. Он вскрикнул настолько звонко, что его голос сорвался на непривычный для него фальцет, член дернулся и выпустил первую струю спермы, что была густой и желтовато-белой — такое бывает у мужчин, которые давно не занимались сексом, которые копили это напряжение неделями или месяцами, –- семя растеклось по животу, задело грудь и пару капель долетели до подбородка, вторая волна наслаждения была слабее и просто скопилась на прессе, начиная тонкими струйками стекать к талии, а третья просто слабо вытекала и скатывалась по стволу члена вниз, смешиваясь со смазкой и задевая пальцы Саши, которые замерли внутри наполовину. Миша мелко дрожал всем телом, а на глазах навернулись слезы от переизбытка ощущений, от того, что его только что трахнули пальцами, а он кончил, как мальчишка, даже не прикоснувшись к себе и не дождавшись того, когда Романов соизволит полноценного войти в него. Александр же смотрел на эту прекрасную картину с неприкрытым восторгом, игнорируя кое-как боль в паху. Но нужно было отрезвить Столицу, дать понять, что на этом они еще не закончили.  — Не расслабляйся раньше времени, мы еще не закончили. — В его голосе проскользнула насмешка, а пальцы покинули разломленное оргазмом тело, смазка и сперма смешались, потянулись вслед за рукой нитями, обрываясь, когда уже невозможно было растянуться сильнее.  Саша подхватил пальцами лежащую рядом упаковку и зубами зажал кончик, завозившись с собственными брюками, пальцы кое-как слушались, на бежевой ткани оставались грязные следы от смазки, но ему было плевать, закинет в стирку потом, пуговица поддалась с третьего раза, молния скользнула вниз стремительно, и Романов уже не скрывал своего раздражения, тихо ругаясь под нос и облегченно вздыхая, когда его член перестало сдавливать нижнее белье и брюки. Аккуратно разорвав упаковку зубами и придерживая ее за уголок второй рукой, он с красноречивым — «сука» — раскатал резинку по пенису и глухо застонал оттого, как ладонь проскользнула по всей длине и вызывала табун мурашек по телу. Петербург опустил взгляд и на мгновение задержал свое внимание на собственном члене, мысленно сравнивая его с Мишиным: ствол казался чуть тоньше и длиннее, с легким и едва заметным изгибом влево, с расстояния это было незаметно, но вот вблизи… бросалось в глаза это несовершенство, кожа была светлой, почти прозрачной у основания, что просвечивала синеватый рисунок вен, они не шли параллельными линиями, как у Московского, а вились тонкой и хаотичной сетью, гладкий на первый взгляд, но тактильно можно было уловить каждую морщинку, когда пенис сжимался от напряжения, головка была не такой аккуратной, она напоминала бутон тюльпана в момент, когда тот вот-вот раскроется — чуть сплюснутый у боков, с более мягким и не резким переходом к стволу — венчик обозначался едва заметной линией, а сам цвет головки был таким же розоватым, но с фиолетовым отливом по краям, уздечка была длиннее и тоньше, каждый раз растягиваясь при сильном возбуждении, отчего была куда более чувствительной, нежели у Миши, мошонка же собиралась в частые и мелкие складки, похожие на шелк, скомканный в кулаке, в отличие от Москвы, у которого яички лежали симметрично высоко, у Романова они висели пониже и несколько асимметрично — левое чуть ниже правого — сквозь эту тонкую и бледную кожу также проступали кровеносные сосуды, а если коснуться и слегка сжать, то можно также прочувствовать их силуэт, такие же плотные, гладкие и четкие в своих контурах, основание же мошонки переходило в промежность без особо резкой границы, а шов сливался с цветом головки. И эта неидеальность была сокрыта ото всех, но Миша любил эту неидеальность, охотно каждый раз опускаясь вниз, чтобы доставить наслаждение своими губами и языком. Подняв взгляд на Мишу, Саша увидел, что тот лежал с закрытыми глазами, тяжело дыша и пребывая все еще в полу судорожном состоянии.  — Смотри на меня, —  тихо, но требовательно произнес Романов.  Московский не открыл глаза, он словно решил ненадолго спрятаться в себе, разрываясь между доверием и страхом. Саша нахмурился, ибо он не собирался позволять возлюбленному прятаться, когда они уже зашли так далеко, поэтому он подался вперед, нависая над лицом Москвы и упираясь легко головкой члена в анус. Каждое микродвижение со стороны Московского отдавалось во всем теле, и он уже просто боялся шелохнуться лишний раз, потому что знал, если двинется, то сорвется. А он этого не хотел, не в этот раз, когда Миша отдался ему не без небольших трудностей. Растянутые мышцы сжимались рядом с головкой непроизвольно, словно тело само пыталось втянуть его внутрь, и каждое такое сокращение посылало волну удовольствия по позвоночнику Романова, заставляя задерживать дыхание и стискивать зубы. И… он все же поддался этому соблазну — сантиметр за сантиметром, чувствуя, как горячие стенки обволакивают его со всех сторон. Александр заметил, как Михаил закусил нижнюю губу, как его брови сошлись к переносице, а по телу пробежала новая волна дрожи, поэтому, из вредности, член мягко выскользнул из податливого тела, и Петербург с неприкрытым любопытством начал рассматривать то, как доселе раскрытые мышцы вновь забавно сокращаются, как анус пульсирует, как смазка от презерватива смешалась с остатками прозрачного геля и спермы, блестя в тусклом освещении от торшера. Картина была по своему прекрасной, может быть, он даже нарисует ее для Московского по памяти, ведь телефона под рукой не было, чтобы нагло запечатлеть этот кадр и сохранить в закрытой папочке галереи.  — Саш.. — голос Москвы был хриплым и немного надломленным, с нотками капризной нетерпеливости. — Не смей останавливаться.  Но у Романова были пока другие планы, не смотря на то, что Миша откровенно пялился на него с обнаженным желанием, голодом и похотью — бери и трахай, как последнюю суку.  Он сдержался.  Вместо этого порочного порыва он наклонился и невесомо коснулся губами щеки, кончика носа, уголка губ и подбородка, слизывая засохшие капельки семени. И, пока Московский расслаблялся и отвлекался на поцелуи, Петербург снова начал движение, однако, не внутрь, а вперед, касаясь головкой входа без проникновения, чтобы начать тереться о него. Он проводил влажным глансом по напряженному сфинктеру, смазывая лишь больше и дразня одновременно, вынуждая мышцы опять так забавно сжиматься и разжиматься в тщетной попытке поймать и засосать в себя.  — Ты… ты блять издеваешься надо мной? — Михаил выдохнул с каким-то полустоном-полусмешком.  — М, да, а по мне не видно? — обманчиво спокойно ответил Саша, продолжая легкие круговые движения тазом. Головка скользила по входу, словно не решаясь на последний шаг и отстраняясь каждый раз, когда Москва приподнимался навстречу, чтобы насадиться самостоятельно. Романов отодвигался настолько, насколько было комфортно потом вновь начать извращенную пытку. — Попроси меня, и, может быть, я сжалюсь над тобой.  — Я уже просил!  — Не так, я хочу, чтобы ты сделал это как… — Петербург замолчал, подбирая правильные слова, что идеально описали бы его скромный фетиш, пока руки вновь подцепили несчастную футболку в немом намеке привстать, дабы стянуть ее окончательно и откинуть куда-то на пол, — как мой хорошенький мальчик.  Миша распахнул глаза шире, позволяя искреннему смущению промелькнуть на лице, но оно очень быстро исчезло, сменившись отчаянием и неуверенностью, которое так нравилось видеть Александру.  — Ты… — начал он, однако не закончил, потому что в этот момент Саша снова надавил головкой, но уже сильнее, чтобы мягко проскользнуть-таки вглубь на пару жалких миллиметров, не больше. И Мише этого хватило, чтобы обо всем забыть. Он тихо застонал, двигая тазом слегка вверх и вниз, пытаясь насадиться на член, пытаясь взять себе больше, чем Шура был готов дать. Но Северная Столица была жестока и непреклонна, снова отстранилась.  — Ну же, — прошептал горячо он, рассматривая чуть ли ни с садистским удовольствием выражение лица Московского. — Я жду.  В комнате было слишком тихо, только их дыхания и влажный звук, когда головка терлась о вход. Миша послушно смотрел на Сашу, разрываясь от множества ярких желаний: оттолкнуть паршивца, перевернуть на живот и отшлепать по полное число за такое развязное поведение, гордо выбраться из под него и запереться в ванной, чтобы самостоятельно разобраться с проблемой, оставив Романова один на один или… сломать гордость ради собственного желания, ведь сказать подобное любимому не могло быть унижением, ведь так? И желание одержало вверх слишком уж неуверенно.  — П… Пожалуйста, — одними губами промолвил Михаил, боясь того, что это все окажется жестокой шуткой, боясь, что Романов будет смеяться, хотя в глубине души Белокаменная понимала, что это невозможно. Романов не из тех, кто будет топтать его чувства в грязи ради собственной потехи. — Я… Кхм, трахни меня уже, бессовестный!  И этого «трахни меня» оказалось достаточно.  Романов двинулся резко и быстро, выбивая воздух из груди любимой Столицы, но лишь для того, чтобы головка погрузилась в этот жар и тесноту полностью, чтобы прочувствовать не так ярко это все, ведь тогда с позором кончит уже он. Дав и себе и Мише небольшой перерыв, Саша так и продолжил двигаться неглубоко, входя на пару сантиметров и выходя почти полностью, оставляя внутри лишь самый кончик. Каждая фрикция была медленной и ритмичной, чтобы и он, и Московский привыкли к неожиданной смене позиций. Так приятно было чувствовать, что тело под ним стало таким отзывчивым и послушным. И каждый раз, когда он выходил, Михаил издавал короткий звук, не то стон, не то всхлип, и каждый раз, когда он входил, его тело дергалось навстречу, умоляя о большем. Но Петербург был глух к мольбам.  Его мысли уплыли немного в другую сторону, дабы оттянуть и проконтролировать собственный оргазм, плюс еще и алкоголь способствовал тому, что ему придется чуть больше времени потратить на достижение разрядки.  И, в неожиданный момент, он толкнулся вперед слишком резко и глубоко, наслаждаясь звонким шлепком бедер о ягодицы, собственным стоном блаженства и Мишиной реакцией, что оказалась куда ярче, чем можно было предположить: он прогнулся в пояснице до слабого укола боли, пальцы же вцепились в Сашины плечи, а после безвольно соскользнули на спину, цепляясь за рубашку и задирая ее настолько, насколько это было возможно, чтобы ощутить под ладонями бархатную кожу, ноги обвили талию, притягивая ближе и не давая выйти за счет давления пяток на крестец.  — Блять, Господи… — святость и греховность смешались в этом вздохе. И это было прекрасно, словно мед в уши.  Саша покорно замер, давая привыкнуть и ощущая, как пульсирует собственный член внутри, как Московский сжимается вокруг него и не знает, что с этим наплывом ощущений делать. Он чмокнул Москву в шею чисто символически и вновь двинулся, хватаясь одной рукой за талию, а второй продолжая упираться рядом с головой любимого человека.  Ритм менялся хаотично — Романов и сам не замечал, как переключался в момент. В какой-то момент входила и выходила только головка, оставляя ощущение легкости и недостаточности, отчего Михаил под ним скулил, кусал губы, а его вновь эрегированный член терся между животами, оставляя липкие дорожки из оставшейся спермы и небольшого количества предэякулята. А потом Петербург будто срывался на какой-то промежуток, делал глубокие и чуть дерганные толчки во всю длину, до возможного упора и предела. Ровно как и Москва, в какой-то момент, потерял над собой всякий контроль, отдаваясь близости сполна. Он стонал открыто, громко, от особо грубых и действительно жестких, а не просто глубоких толчков, на глазах проступала пелена слез, пот стекал по вискам вниз и терялся в волосах, его тело было мокрым, скользким, горячим и грязным. Каждая череда сильных фрикций отдавала в стены влажным шлепком.  — Быстрее… нет, медленнее… — Миша уже не понимал, о чем просит и что сам хочет, и это забавляло. Саша итак хаотичен в своем темпе, а его сладкая Столица лишь подливает масла в огонь.  Темп постепенно становился стабильнее, но Александр прекрасно запомнил, что именно от неопределенности Михаил теряет голову.  Каждый особо мягкий и полупроникающий толчок заканчивался плавными покачиваниями бедер, чтобы головка смогла простимулировать простату, отчего Столица под ним выгибался, нещадно оставлял алые полосы от ногтей на бледной коже, он вновь подходил к этой приятной грани, когда внутри тела все будто разрывается на миллионы мелких электрических разрядов, а бедра сводит судорогой. И Романов это понимал, как никто другой, переставая контролировать себя и свой подступающий оргазм тоже.  Саша просто брал и трахал Мишу так, как хотел все эти годы, вдавливая в диван, фиксируя на одном месте, не давая сделать лишнего движения, позволяя только хвататься, стонать и… открыто признавать то, что в нем нуждаются. Нуждаются так сильно, что если он исчезнет, что мир рухнет.  И мир действительно рухнул, когда Миша кончил во второй раз.  Вскрик, вырвавшийся из его груди, был таким звонким, что пришлось быстро и грубо зажать рот Столицы ладонью, наваливаясь на мужчину полностью, не оставляя и сантиметра свободного пространства между ними. Мышцы сфинктера сжимались вокруг члена настолько сильно и пульсирующе, что это невозможно было терпеть. Горячая и липкая жидкость разлилась между их животами, перекрывая старую и смешиваясь с ней, с потом и похотью. Это все навалилось на Романова разом, утянуло за собой.  Он вошел в последний раз и замер, чувствуя, как волна удовольствия накрывает с головой, как член пульсирует внутри, изливаясь в презерватив, как тело Миши обмякает постепенно под ним и уже более слабо сжимается в ответ на эту пульсацию, будто пытается выжать из него все до последней капли.  Несколько секунд они лежали неподвижно, только их сбивчивое и асинхронное дыхание обрывало тишину ночи, но нельзя было залеживаться, иначе будет совсем уже лень наводить порядок. И одновременно с этим, Романов осознал, что никогда не был настолько счастлив. Но счастье это было каким-то тяжелым, непосильным для него, оно давило на грудную клетку, мешало дышать, заставляло сердце биться где-то в горле. Он продолжал обессиленно лежать на груди Миши, чувствуя, как липкая сперма медленно остывает, как становится неприятно и холодно, как кожу стягивает от этой засохшей влаги. Московский под ним пытался отдышаться, не в силах остановить эту странную, нервную дрожь, которая пробегала по телу после этой близости. Его пальцы все еще цеплялись за Сашу, но хватка значительно ослабла и стала почти неощутимой, будто он боялся отпустить, боялся, что Саша исчезнет, если он разожмет руки.  — Тш-ш-ш, — Петербург попытался успокоить явное волнение, приподнимаясь на локтях, чтобы посмотреть на лицо своей Столицы. — Все хорошо, я все еще рядом.  Мишины глаза были покрасневшими и чуть припухшими от пелены маленьких слезинок, вот только в них не было ни стыда, ни сожаления. Только какая-то беззащитная мягкость, которую Саша почти никогда не видел.  — Я… — начал было Московский, но голос звучал совсем уж паршиво, и он только смог покачать головой мол: «ничего, все в порядке».  Расценив это как негласный знак того, чтобы помочь, Романов медленно поднялся — тело ломило, мышцы ныли, а пенис был чувствительным после оргазма, поэтому каждое движение отдавалось легкой болью. Он осмотрел себя бегло, рубашка превратилась в смятый комок, пуговицы расстегнуты, рукава закатаны, на нижней части были липкие разводы, брюки приспущены, но не сняты, ткань в области паха промокла насквозь и неприятно липла к телу. Стыдливое зрелище. А затем он также бегло осмотрел Московского. Тот лежал уже с закрытым глазами, на шее пылали ярко дорожки из засосов, ноги машинально свелись в коленях друг к другу, но между ними все равно можно было разглядеть красное и опухшее колечко мышц, из которого вытекала слегка вспененная от постоянного трения смазка, на внутренней стороне бедер точно остались такие же красные пятна, на животе — белесая корка от семени, что подсыхала слишком быстро.  Картина была одновременно откровенной и какой-то… уязвимой.  Петербург вздохнул и начал наводить порядок.  Сначала он стянул с себя рубашку — зачем она теперь, все равно полетит в стирку — и использовал ее как импровизированное полотенце. Аккуратно и нежно он начал соскабливать эти неприятные корочки, собирая их на белоснежной и влажной ткани. Московский вздрагивал от каждого прикосновения, позволяя проявлять заботу.  — Прости, — машинально и тихо произнес Саша.  Он перевернул рубашку относительно сухой стороной и продолжил: вытер бедра, пах и то самое место между ног, которое все еще пульсировало и было таким чувствительным и раздраженным, что Москва зашипел, дернувшись.  — Потерпи немного, мне нужно все убрать, а то будет еще больше неприятно.  Александр работал быстро, но бережно. В его движениях не было брезгливости, только забота, которую Миша привык получать от него в обычные дни: чашка крепкого чая по московским стандартам с плюшками, теплый плед на плечах, тихая музыка, которую он наигрывал специально для него вечерами. Только вот сейчас вместо уюта и тепла были следы их собственной страсти.  — Миш, ты можешь встать сам?  Москва неохотно открыл глаза и посмотрел на склонившегося над ним Парадиза. Замычав что-то нечленораздельное, он попытался поднять, но тело совсем не слушалось, поэтому он обессиленно рухнул обратно. — Пока не могу, тело не слушается, как видишь. — прошептал он.  Саша почувствовал, как внутри все сжалось от нежной любви и желания помочь. Он видел Михаила Юрьевича в тысяче разных состояний, но именно таким — впервые за все года их отношений.  — Хм, давай помогу, — ответил он, протягивая руки и подхватывая Мишу под мышки — тот был крупным мужчиной, однако и сам Саша не был физически немощным. Он осторожно помог ему принять сидячее положение, отчего Московский пошатнулся и схватился за Сашино плечо.  — Голова кружится…  — Такое бывает, — спокойно согласился Питер. — У меня такое постоянно после того, как ты перестараешься. Добро пожаловать в мой мир.  Он помог ему спустить ноги с дивана и медленно подняться — ноги затряслись сильнее, колени подгибались, отчего Миша повис на Саше всем весом, и тот едва удержал равновесие.  Путь от гостиного зала до двери ванной занял целую вечность. Каждый шаг давался Мише с трудом, ибо бедра все еще сводило из-за долгого нахождения в одном напряженном положении, и он ступал неуверенно. Романов же поддерживал его, чувствуя как дрожит тело рядом с ним, как тяжело тот дышит и иногда издается тихий, сдавленный звук, когда движения отдаются в ноющем теле дискомфортом.  *** В ванной было светло, даже слишком светло — белый кафель, огромное зеркало с подсветкой и функцией отслеживания температуры в помещении — и этот свет после полумрака гостиной ударил по глазам, заставляя щуриться. Саша усадил Мишу на край ванны, и тот опустился с облегченным вздохом, пряча все еще румяное лицо руками.  Романов включил воду, регулируя температуру кончиками пальцев, дабы наполнить комнату влажным паром, чтобы стало легче. Пока ванна наполнялась, он положил рядом махровое полотенце, мочалку и гель для душа с нейтральным запахом, которым Миша обычно пользовался, когда приезжал.  — Сможешь сам? — спросил он, поднимая взгляд на Московского.  — Пф, конечно, даже не пытайся меня разжалобить на то, чтобы помыть. Не маленький, — уязвленная гордость взыграла в душе Столицы с удвоенной силой, он перевалился через край ванны, опустился в горячую воду и блаженно выдохнул, не забыв перед этим самостоятельно выключить напор воды, дабы не было перелива через бортики. Вода сразу стала мутноватой, но это было не столь важно. Важно было то, что Миша наконец расслабился — его плечи опустились, а голова откинулась на край, глаза прикрылись в легкости и блаженстве.  Саша поджал губы, ощущая легкий укол обиды, однако он быстро утопил его в понимании того, что если Михаил язвит ему, то все действительно не так уж и плохо прошло. Единственный несомненный плюс его ванной комнаты заключался в том, что площадь помещения позволила установить по согласованию две мокрые точки: душевую кабину и саму ванную. И это было прекрасно, необязательно было ждать, когда один закончит водные процедуры, можно было просто в любой момент зайти и принять душ. Что Петербург и сделал.  Стянув с себя последние элементы оставшейся одежду, он скрылся за полупрозрачным темным стеклом, чтобы отомкнуть немного под теплыми и мягкими струями воды, намыливая тело с особой тщательностью. Нет, он не преследовал цели смыть с себя эти сладострастные моменты, он просто был до жути чистоплотным и терпеть не мог, когда долго оставался грязным.  Так они и провели добрых полчаса в ванной, где слова больше не были не нужны, где каждый, под шум воды, мог подумать о произошедшем и переварить это все.  ***  Путь от ванной до спальни был куда легче — Михаил немного пришел в себя, хотя все еще ходил медленно и не спешил напрягаться. А нырнув под тяжелое и холодное одеяло, он вообще расплылся в новой волне блаженства, жмурясь от наслаждения и желанной легкости, как сытый котик, которого осталось только почесать за ушком, чтобы замурчал во всю силу. Постельное белье было свежим и еще не успело впитать в себя запах их совестных ночей, оттого было еще более радостно и уютно.  — Я сейчас принесу воды, — продолжил хлопотать Александр, не скрывая своих чувств и эмоций, — и захвачу что-нибудь тебе легкое перекусить, ты явно голоден.  — Саш, перестань, — мягко и расслабленно осадил его Московский.  Нет, ему была приятна эта забота, но не тогда, когда его милый Парадиз изводит свою душу терзаниями и тенями негативных мыслей.  — Лучше иди ко мне и просто побудь со мной, хорошо? — Москва даже приподнял край одеяла, неприкрыто намекая на то, что ему не нужна вода или перекус. Он был бы больше рад Сашиному спокойствию и размеренности, был бы безмерно счастлив тому, что тот снова прижмется к его боку и сладко сопит, изредка вздрагивая во сне и цепляясь пальцами за его талию крепче. Ему не хватало теперь его домашнего и наивного Сашеньки.  Романов замер на мгновение, а затем улыбнулся. Улыбнулся так мягко и тепло, так, как всегда улыбался только Мише. И эта улыбка стала когда-то давно для Москвы домом, тайным местом, где можно было отпустить непосильный груз ответственности, где он знал, что с ним эту ношу терпеливо разделят. Питер забрался охотно под уже слегка нагретое одеяло и прижался к боку Михаила осторожно, чтобы ненароком не причинить неудобство, и прижался щекой к плечу, сильная же рука Столицы приобняла в ответ и притянула к телу лишь ближе, а нос ткнулся в мягкие и слегка влажные волосы, вдыхая приятный аромат шампуня.  — Ты знал, что ты чудовище? — в голосе проскользнул смешок. — Ты вытрахал мне всю душу, гаденыш, и я требую компенсации, когда полностью оклемаюсь.  Саша тихо рассмеялся и прикрыл глаза, лениво растягивая слова.  — Вообще-то ты меня потом сам умолял быть настойчивее, поэтому без компенсации.  — Ах, вот оно что… без компенсации значит, — Московский слегка прищурился и воспользовался беззащитным положением Северной Столицы, проскальзывая горячей ладонью по талии вверх, чтобы начать легонько щекотать под ребрами.  — Московский!! Не смей!! — громкий вскрик и истеричный смех утонул в попытке вырваться из хватки, но они оба были сейчас на равных, поэтому Миша подмял Романова под себя и продолжил щекотать, позволяя звонкому смеху утопать в петербургской ночи за окном.  В этой маленькой борьбе друг с другом они чувствовали себя по настоящему счастливыми, и вся неуверенность, страх ошибки испарились под безжалостным гнетом крепкой любви.