Уходящее солнце

На следующее утро после визита друзей — который Адриан про себя окрестил «днём шести кремов» — Маринетт заметила движение за окном. — Милый, — позвала она, укачивая Эмили в слинге. — Посмотри. Он оторвался от чашки с кофе и подошёл к жене. Окно в гостиной было приоткрыто — с улицы тянуло утренней свежестью и запахом скошенной травы. Через дорогу, у коттеджа, который пустовал почти год, стоял тёмно-синий седан. Женщина со светлыми волосами, собранными в низкий пучок, выгружала из багажника коробки. Рядом с ней стоял высокий худощавый мужчина — он не помогал, просто смотрел на дом, словно оценивая его. — Камилла, — донёсся до них его голос, негромкий, с хрипотцой. — Оставь коробки. Грузчики сами разберут. — Мне не тяжело, Лоран, — отозвалась женщина, и в её голосе слышалась усталая, но упрямая мягкость. — Надо бы познакомиться с новыми соседями, — сказала Маринетт задумчиво. — У тебя ребёнок в слинге, — напомнил Адриан. — И что? Соседи же не кусаются, — улыбнулась она, шагая к двери. Женщина оказалась именно такой, какой выглядела издалека: мягкой, уютной, с тёплыми карими глазами и немного усталой улыбкой. Увидев Маринетт с младенцем, она всплеснула руками. — Ой, какая кроха! — воскликнула она, забыв про коробки. — Сколько ей? — Пять дней, — улыбнулась Маринетт. — Эмили. — Какое красивое имя... — Камилла заглянула в слинг, и её лицо осветилось той особенной нежностью, которая бывает у женщин при виде чужих детей. — Я Камилла. Камиль Дюваль. Мы с мужем только вчера въехали. — Я Маринетт Агрест. А это мой муж Адриан, — она кивнула на Адриана, который как раз подошёл и встал рядом, по-хозяйски положив руку ей на талию. — Очень приятно, — он вежливо улыбнулся. — Добро пожаловать на Лавандовый холм. Из-за дома показался Лоран. Вблизи он выглядел старше, чем показалось издалека — глубокие тени под глазами, заострившиеся скулы, болезненная бледность. Но держался он прямо, с тем особым достоинством, которое свойственно людям, привыкшим скрывать свою боль. — Лоран Дюваль, — представился он, пожимая Адриану руку. Хватка у него была слабая, но взгляд — цепкий, изучающий. — Прошу прощения за беспорядок. Переезд — то ещё удовольствие. — Мы понимаем, — кивнула Маринетт. — Сами почти три года назад въезжали. Если что-то понадобится — инструменты, сахар, да что угодно — обращайтесь. — Очень любезно с вашей стороны, — Лоран чуть улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. — Мы постараемся не злоупотреблять гостеприимством. Камилла тронула его за локоть — легко, почти робко. — Лоран, может, пригласим их на ужин когда разберём вещи? В знак добрососедства? Он помедлил. Бросил быстрый взгляд на Эмили — слишком быстрый, слишком пристальный, но Маринетт этого не заметила. А вот Адриан, кажется, что-то почувствовал, потому что его рука на её талии чуть напряглась. — Конечно, — ответил Лоран. — Мы будем рады. — Вот и славно! — Камилла просияла. Они ещё немного поболтали — о погоде, о посёлке, о том, где лучше покупать свежие овощи. Камилла оказалась приятной собеседницей, немного застенчивой, но искренней. Лоран больше молчал, изредка вставляя короткие реплики. Он производил впечатление человека, который постоянно о чём-то думает — о чём-то далёком и невесёлом. Когда они вернулись домой, Адриан закрыл дверь и прислонился к ней спиной. — Странный он, — сказал он задумчиво. — Кто? Лоран? — Маринетт укладывала уснувшую Эмили в кроватку. — Может он просто устал. Ты же знаешь, что переезд это непросто. — Может, — согласился Адриан, но в его голосе не было уверенности.

***

Приглашение на ужин не заставило себя ждать — уже через три дня Камилла постучалась в их дверь, сияя улыбкой и держа в руках корзинку с домашним печеньем. — В субботу, в семь, — объявила она, протягивая печенье. — Лоран будет жарить утку. У него это великолепно получается, честное слово. — Утка — это серьёзно, — уважительно кивнул Адриан, появляясь из-за спины Маринетт с Эмили на руках. — Мы придём. — С малышкой, конечно! — добавила Камилла, заглядывая в свёрток. — Я обожаю детей. У нас с Лораном... — она запнулась на секунду, и в её глазах промелькнула грусть, — ...не сложилось. Поэтому я всегда рада повозиться с чужими детишками. Маринетт почувствовала лёгкий укол сочувствия и улыбнулась теплее. — Эмили будет рада вниманию. Она у нас общительная. — Вся в маму, — хмыкнул Адриан и получил локтём в бок. В субботу вечером, оставив коттедж на попечение ночников и датчиков движения, Агресты пересекли дорогу. Эмили, накормленная и сонная, мирно посапывала в переноске. Маринетт несла бутылку хорошего бордо — Адриан выбирал, советуясь с гуглом и бывшим сомелье отца. Дверь открыла Камилла — раскрасневшаяся от кухонного жара, в светлом льняном фартуке и с деревянной ложкой в руке. — Заходите, заходите! Утка почти готова, Лоран колдует над соусом. Ой, какая кроха! — она склонилась над переноской. — Спит? — Как ангел, — прошептала Маринетт. — Надеюсь, продержится хотя бы до десерта. Их провели в гостиную. Дом Дювалей был обставлен со вкусом — светлые стены, книжные полки, минимум декора, но каждая вещь на своём месте. Пахло деревом, травами и чем-то пряным — видимо, той самой уткой. Лоран вышел из кухни, вытирая руки полотенцем. Сегодня он выглядел чуть лучше — возможно, из-за мягкого вечернего света, а возможно, действительно чувствовал себя бодрее. — Рад видеть, — он пожал руку Адриану, кивнул Маринетт. — Вино? О, отличный выбор. Камилла, посмотри, какое бордо. — Я уже вижу, — Камиль приняла бутылку, благоговейно разглядывая этикетку. — Агресты знают толк. — Это Адриан, — улыбнулась Маринетт. — Я в винах разбираюсь примерно так же, как в квантовой физике. — Неправда, — возразил Адриан. — В квантовой физике ты разбираешься хуже. Все рассмеялись. Лёд треснул. Ужин и правда удался. Утка таяла во рту, соус был в меру пряным, а запечённые овощи — в меру сладкими. Камилла оказалась прекрасной хозяйкой и ещё более прекрасной собеседницей. Она расспрашивала о Париже, о том, как они познакомились, о коллеже — и слушала с искренним интересом, не перебивая. Лоран больше молчал, но в его молчании не было неловкости. Он изредка вставлял короткие, точные реплики, подливал вино и внимательно наблюдал за гостями. Особенно — за переноской в углу, где спала Эмили. — Она очень спокойная, — заметила Камилла, кивая в сторону малышки. — Я думала, младенцы кричат круглосуточно. — Нам повезло, — сказала Маринетт. — Она просыпается только поесть. И иногда — просто полежать на руках. — Вся в папу, — хмыкнул Адриан. — Я тоже люблю лежать на руках. — Ага, только ты весишь не три пятьсот, — парировала Маринетт. Камилла рассмеялась, и даже Лоран улыбнулся — на этот раз, кажется, по-настоящему. — Вы удивительная пара, — сказала женщина, подперев щёку ладонью. — Сразу видно, что вы... настоящие. Такое редко встретишь. — Спасибо, — Маринетт чуть покраснела. — Нам просто повезло. — Не просто, — тихо сказал Адриан, и его рука нашла её под столом. После ужина, когда хозяйка дома убирала посуду, а Лоран вышел на террасу подышать, Адриан подошёл к нему с бокалом воды. — Красивый вид, — сказал он, глядя на закат над холмами. — Да, — согласился Лоран. — Я хотел именно такое место. Тихое. Чтобы слышать только ветер и... — он замолчал, подбирая слово. — И себя? — подсказал Адриан. Лоран бросил на него быстрый взгляд — оценивающий, почти острый. — Можно и так сказать. У вас никогда не было чувства, что время уходит быстрее, чем должно? Что ты что-то упускаешь, а что именно — не понимаешь? Адриан помолчал. — Было. До встречи с Маринетт. А потом... перестало. Лоран кивнул, глядя куда-то вдаль. — Вам повезло. По-настоящему повезло. — Я знаю, — ответил Адриан. — Каждый день помню об этом. В гостиной Эмили проснулась и захныкала. Маринетт тут же взяла её на руки, и плач стих. Лоран повернул голову на звук. Его лицо на мгновение стало странным, с долей тоски, но он быстро справился с собой и снова надел маску вежливого спокойствия. — Пойдёмте в дом, — сказал он. — Вечером холодает. Прощаясь на пороге, Камилла обняла Маринетт — легко, по-дружески. — Я так рада, что вы наши соседи, — сказала она искренне. — Приходите в любое время на чай или просто так. — Обязательно, — улыбнулась Маринетт. — И вы к нам. Лоран стоял чуть поодаль, опершись о дверной косяк. — Спокойной ночи, — сказал он, и его взгляд снова скользнул к переноске. Дверь закрылась. Дома, уложив Эмили, Маринетт забралась под одеяло и прижалась к Адриану. — Хороший вечер, — прошептала она. — Хороший, — согласился он, но в голосе его слышалась задумчивость. — Что-то не так? Адриан помолчал, глядя в потолок. — Не знаю. Просто... он странный. Лоран. То ли грустный, то ли... — Больной, — тихо сказала Маринетт. — Я заметила. У него руки дрожали, когда он подливал вино. И он почти ничего не ел. — Думаешь, что-то серьёзное? — Не знаю. Но Камилла смотрит на него с такой тревогой... — она вздохнула. — Может, поэтому они сюда переехали. Подальше от города и суеты. Адриан ничего не ответил, только прижал её крепче. За окном Лавандовый холм спал, укутанный ночной тишиной. В доме напротив, в спальне на втором этаже, Лоран Дюваль сидел на краю кровати и смотрел на рентгеновский снимок, который держал в дрожащих руках. Он перевёл взгляд на окно, за которым виднелся коттедж Агрестов. Где-то там, в маленькой кроватке, спала девочка по имени Эмили. Он пока не знал, что она — его последний шанс. Но скоро узнает.

***

Время в коттеджном поселке текло мягко, как мёд. Дни сменяли друг друга, отмечаясь не датами в календаре, а маленькими победами и открытиями. Первая улыбка Эмили — Адриан клялся, что она улыбнулась именно ему, и Маринетт не спорила, хотя точно знала: в три недели дети ещё не улыбаются осознанно. Но разве это важно, когда твой муж сияет так, будто лично изобрёл гравитацию? Первый переворот со спины на живот — Эмили сделала это ночью, и Маринетт, проснувшись от возни, обнаружила дочь лежащей на животе и недовольно сопящей в матрас. Первая ложка пюре, размазанная по щекам, по стульчику, по маме и почему-то по потолку. Первые шаги — неуверенные, с растопыренными ручками, от папы к маме и обратно. Адриан сидел на корточках, протягивая руки, и когда крошечные ножки сделали три самостоятельных шага, он заплакал. Эмили, добредя до него, деловито схватила его за нос и засмеялась. Первое слово. — Па-па, — сказала Эмили, глядя прямо на Адриана. Маринетт ахнула, прижав ладони к щекам. Адриан замер, не веря своим ушам. — Она сказала... она меня назвала... — Папа, — повторила Эмили требовательно и протянула к нему руки. Адриан подхватил дочь, прижал к груди и закружил по гостиной. Эмили хохотала, Маринетт смеялась, и где-то в этом смехе растворились все бессонные ночи и тревоги первого года. — Почему не «мама»? — шутливо возмутилась Маринетт, когда Адриан наконец успокоился и передал ей дочь. — Потому что «папа» проще, — авторитетно заявил он. — Одна гласная, одна согласная, повтор дважды. Лингвистически очевидно. — Ты гуглил? — Конечно, гуглил. Я готовился. «Мама» пришло через неделю. И Маринетт, услышав его, заплакала — хотя клялась, что не будет. Аля и Нино приезжали каждые выходные. Ну, почти каждые. Аля работала над новым проектом, а Нино дописывал альбом. Но когда они появлялись на пороге, коттедж наполнялся шумом, смехом и обязательным спором о том, кто первым будет держать Эмили. — Я крёстная! — возмущалась Аля. — А я крёстный! — парировал Нино. — У тебя усы, она их боится! — Ничего она не боится, она за них дергает, ей нравится! Эмили, сидя на руках у Адриана, с интересом наблюдала за этой перепалкой, а потом протягивала ручки к обоим сразу. — Видишь? — улыбалась Маринетт. — Она вас обоих любит. — Но меня больше, — вполголоса добавляла Аля, и Нино закатывал глаза. Эти двое были частью их жизни — такой же неотъемлемой, как запах кофе по утрам или закаты над Лавандовым холмом. Аля привозила Эмили наряды («ей это нужно!»), книжки («развитие с пелёнок!») и бесконечные истории из парижской жизни. Нино учил её стучать ладошками по столу в ритм и обещал, что к пяти годам она освоит диджейский пульт. Эмили обожала их. И они обожали Эмили. Дювали стали частью их жизни. Камилла забегала на чай, принося то домашнее печенье, то свежий джем, то просто — себя. Она обожала возиться с Эмили, и малышка отвечала ей взаимностью — тянула ручки, улыбалась, позволяла брать себя на руки без малейшего протеста. Лоран появлялся реже. Он всегда был вежлив, сдержанно улыбался, иногда приносил маленькие подарки — деревянную уточку на колёсиках, книжку с картинками, плюшевого зайца. Но в его глазах поселилась какая-то особенная тьма, и с каждым месяцем он выглядел всё хуже. Маринетт как-то спросила Камиллу напрямую — осторожно, боясь причинить боль. — С ним всё в порядке? Лоран выглядит... уставшим. Камилла долго молчала, глядя в чашку с остывшим чаем. — У него опухоль в легких, — сказала она наконец. — Врачи... — она запнулась. — Врачи говорят, что надежды практически нет. Он может протянуть лет пять, может шесть. Иногда ему становится лучше, но потом болезнь снова забирает его силы, и с каждым разом ему все хуже и хуже. Мы переехали сюда, чтобы он мог побыть в тишине. Подальше от больниц, от процедур, от всего этого. — Мне так жаль, — прошептала Маринетт, накрывая её руку своей. Камилла подняла глаза — в них стояли слёзы, но она не плакала. — Я просто хочу, чтобы он был счастлив. Хотя бы то время, что осталось. Маринетт кивнула, не находя слов. Что можно сказать женщине, которая каждый день провожает мужа в темноту?

***

Эмили Агрест росла удивительным ребёнком — не то чтобы странным, но... другим. Словно она видела и чувствовала чуть больше, чем положено пятилетнему малышу. Впрочем, Маринетт убеждала себя, что все родители так думают о своих детях. Малышка болтала без умолку. Она задавала вопросы, от которых у Адриана закипал мозг: «Папа, а почему небо не падает? Оно же тяжёлое?», «А куда уходит солнце, когда ложится спать? У него есть своя кроватка?», «А почему у дяди Нино усы, а у тебя нет? Ты тоже хочешь усы, да?». Она рисовала на всём, до чего могли дотянуться её маленькие ручки. Обои в гостиной украшали солнце с тридцатью тремя лучами, фиолетовая кошка и портрет папы — кривоватый, но удивительно узнаваемый. Адриан клялся, что никогда не закрасит эти шедевры, хотя Маринетт иногда задумывалась о ремонте. Аля и Нино приезжали почти каждые выходные. Аля научила Эмили делать «секретный коктейль» из яблочного сока с мятой — «строго один кубик льда, а то горло заболит, и мама нас убьёт». Нино, в свою очередь, учил её отбивать ритм ладошками и обещал, что к школе она освоит диджейский пульт. Эмили никогда не боялась незнакомцев, но и не льнула к каждому встречному — смотрела внимательно, чуть нахмурив бровки, будто решала, можно ли этому человеку доверять. Она редко плакала, но когда плакала — у Маринетт сердце разрывалось от какого-то необъяснимого чувства, будто эти слёзы значили больше, чем просто детская усталость. — Она у вас немного... ведьмочка, что ли? — сказала как-то Аля, наблюдая, как Эмили в саду разговаривает с бабочкой, и та сидит на её пальце, не улетая. — Аля! — В хорошем смысле! В самом лучшем! Ну, знаешь, как в сказках — добрая маленькая ведьмочка, которая помогает всем. Маринетт тогда только вздохнула. Но где-то глубоко внутри она понимала, о чём говорит подруга. А потом случился тот день. Был тёплый сентябрьский полдень. Маринетт возилась в саду — подрезала розовые кусты, которые Адриан посадил в их первую весну здесь. Эмили играла на пледе, расстеленном прямо на траве, в окружении плюшевых зверей и цветных мелков. Она рисовала что-то фиолетовое, высунув язык от усердия, и тихо напевала песенку собственного сочинения — про луну, печенье и кошку, которая почему-то была зелёной. — Мама, смотри, птичка спит, — вдруг сказала Эмили. Маринетт обернулась. Эмили показывала пальчиком на край пледа. Там лежала маленькая птица — кажется, малиновка. Она не двигалась, только слабо трепыхала крылом. Видимо, ударилась о стекло веранды. — Ой, бедняжка, — Маринетт отложила секатор и подошла ближе. — Она не спит, солнышко. Она, наверное, ударилась. Ей больно. — Больно? — Эмили нахмурилась. — Я помогу. И прежде чем Маринетт успела что-то сказать, девочка протянула ладошку и осторожно коснулась птицы. Её лицо стало серьёзным, сосредоточенным — так она обычно выглядела, когда собирала сложный пазл или пыталась завязать шнурки. — Всё хорошо, птичка, — прошептала она. — Давай лети домой. И птица взлетела. Просто взлетела — бодро, уверенно, словно и не лежала секунду назад на грани смерти. Сделала круг над садом, чирикнула что-то громкое и возмущённое, и скрылась в кроне старого дуба. Маринетт замерла. Секатор выпал из рук. — Эмили... — её голос дрогнул. — Что ты сейчас сделала? Девочка посмотрела на мать своими огромными синими глазами и пожала плечами. — Птичка болела. Я её погладила, и она перестала болеть. Мам, а можно мне сок? Я пить хочу. — Что?.. Сок?.. — Маринетт схватила дочь за плечи, пытаясь заглянуть ей в глаза. — Эмили, как ты это сделала? Ты понимаешь, что сейчас произошло? — Ну, ма-а-ам, — Эмили надула губы. — Я просто помогла. Она же маленькая. Ей было больно. Ты сама говорила, что надо помогать тем, кому плохо. Мама, я сок хочу, ну пож-а-алуйста. Маринетт выпрямилась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Адриан! — закричала она. — Адриан, иди сюда! Быстро! Он выбежал из дома через секунду — босой, в фартуке, перепачканном мукой, с деревянной ложкой в руке. — Что? Что случилось? Пожар? Кто-то поранился? Эмили, ты в порядке? — Я в порядке, пап, — Эмили закатила глаза. — Просто мама опять волнуется. Я птичку спасла, а она кричит. — Что значит «птичку спасла»? Маринетт глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. — Тут была птица. Она умирала, Адриан. Ударилась о стекло, лежала, почти не дышала. Эмили коснулась её — и она взлетела. Здоровая. Как ни в чём не бывало. Адриан перевёл взгляд на дочь. Эмили сидела на пледе и как ни в чём не бывало рисовала фиолетовое солнце. — Эмили, это правда? — Что правда? — она подняла голову. — Я птичку спасла. Ей больно было. Пап, а почему у тебя мука на носу? Ты опять просыпал? Адриан машинально потёр нос, размазывая муку ещё больше. — Маринетт, — тихо сказал он. — Что это значит? — Я не знаю! — она всплеснула руками. — Я вообще ничего не понимаю! Наша дочь только что практически воскресила птицу голыми руками и спрашивает про сок! — Я хочу яблочный! — донеслось с пледа. Через час на подъездной дорожке затормозил знакомый красный минивэн. Аля выпорхнула из машины с пакетом круассанов, Нино тащился следом с двумя стаканчиками кофе. — Крёстная прибыла! — объявила Аля, врываясь в дом. — Где моя любимая крестница? Я привезла ей раскраску с единорогами и... — она осеклась, увидев лица друзей. — Что случилось? У вас такие лица, будто вы увидели призрака. — Хуже, — мрачно сказал Адриан. — Мы увидели, как наша дочь воскрешает мёртвых птиц. — Чего? — Нино поперхнулся кофе. Маринетт усадила всех за стол и рассказала. Про птицу. Про то, как Эмили коснулась её. Про то, как та взлетела. Про то, что Эмили вела себя так, будто ничего особенного не произошло, и попросила яблочный сок. Аля медленно опустилась на стул. — Погодите. Вы хотите сказать, что ваша пятилетняя дочь... исцеляет? Как в фэнтези? Как в тех книжках, которые я ей читаю? — Получается, так, — Маринетт потёрла виски. — И она сказала, что «просто помогла»? — уточнил Нино. — Она сказала: «Я её погладила, и она перестала болеть», — процитировал Адриан. — А потом спросила, почему у меня мука на носу. — Ну, мука у тебя действительно на носу, — заметила Аля. — Не в этом суть! В этот момент в кухню вошла Эмили с пустым стаканом. — Мам, я сок допила. Можно ещё? Все четверо уставились на неё. — Что? — Эмили оглядела взрослых. — Почему вы на меня так смотрите? У меня что-то на лице? Пап, это у тебя мука на носу, а не у меня. — Эмили, солнышко, — Аля присела на корточки перед ней. — Расскажи крёстной про птичку. — А что рассказывать? — Эмили пожала плечами. — Птичка ударилась, ей было больно. Я её погладила, и она улетела.  — И ты не устала? — осторожно спросила Маринетт. — После того, как погладила? Эмили задумалась, смешно нахмурив бровки. — Ну... немножко. Как будто я долго-долго бегала. Но я же не бегала, я сидела.  — Очень странно, — пробормотал Нино. — А можно мне ещё сока? — Эмили явно потеряла интерес к разговору. — И печенье. У крёстной Али в пакете печенье, я видела. Оно с шоколадом. Я точно знаю. — Конечно можно, — вздохнула Маринетт. — Иди, возьми, но только одно, милая. — Два! — крикнула Эмили уже из коридора. Аля выпрямилась и посмотрела на друзей. — Ну... — протянула она. — У меня две новости. Хорошая и хорошая. — Какие? — Адриан поднял бровь. — Первая: у вашей дочери суперспособности. Как у героев комиксов, только без дурацких костюмов. Вторая: она совершенно не понимает, что это что-то особенное. Для неё это как... как дышать. Просто есть, и всё. — И что нам делать? — тихо спросила Маринетт. — То же, что и всегда, — Аля пожала плечами. — Любить её и защищать. Никому не стоит рассказывать об этом. — Никому, — подтвердил Нино. — Но, чувак... это же круто! У твоей дочери суперсила! Как в кино! — Нино, — Адриан потёр переносицу. — Это не кино. Это моя жизнь. И если кто-то узнает... — Никто не узнает, — твёрдо сказала Аля. — Это наш семейный секрет.  Эмили вернулась в кухню с печеньем в одной руке и стаканом сока в другой. Она забралась на колени к Але и довольно захрустела. — Вы всё ещё про птичку? — спросила она с набитым ртом. — Птичка уже улетела. Давайте лучше мультики смотреть. Взрослые переглянулись. — Ладно, — сдался Адриан. — Давайте мультики. Вечером, уложив Эмили спать, они ещё долго сидели на кухне. Аля и Нино уехали, пообещав молчать. Маринетт прижималась к Адриану, глядя в темноту за окном. — Что мы будем делать, если кто-то узнает? — прошептала она. — Мы постараемся этого не допустить. Вдруг со временем это вообще пройдет. А в окне дома напротив стоял Лоран Дюваль. Он видел всё: и птичку, и приезд гостей, и то, как Мариннет крепко прижимала Эмили к себе. На его бледном лице медленно расцветала улыбка.