Уходящее солнце

— Я не могу. Я сейчас упаду в обморок, и вы будете откачивать меня шампанским. У вас есть шампанское? Почему у вас нет шампанского?! Аля металась по комнате, как загнанный в клетку тигр. Фата, прикреплённая к её высокой причёске, развевалась за спиной, словно боевое знамя. Платье цвета слоновой кости струилось по фигуре мягкими волнами, но сейчас невеста явно намеревалась протереть в нём дыру, пытаясь каждые десять секунд разгладить невидимые складки. Маринетт сидела в кресле у окна, вытянув уставшие ноги, и с улыбкой наблюдала за подругой. Её голубое платье мягко облегало заметно округлившийся живот, но сидело настолько изящно, что многие гости уже шептались, о том что беременность ей удивительно к лицу. Адриан, увидев её утром, на целую минуту потерял дар речи, а потом заявил, что готов жениться на ней ещё раз — прямо сейчас, не сходя с места. — Аля, дыши, — спокойно произнесла Маринетт, потирая поясницу. — Ты выходишь замуж за человека, который ест пиццу с ананасами ананасами вниз и считает, что это нормально. Если это тебя не пугает, то церемония — тем более не должна. — Это другое! — Аля резко развернулась, едва не сбив вазу с цветами. — Там, — она ткнула пальцем в сторону двери, — сидит куча народу! Моя мама уже рыдает, я слышала. Твой муж, кстати, пытался её успокоить и предложил воды, а она сказала, что хочет внуков. Твой Адриан покраснел как рак и сказал, что они с тобой «работают над этим». При всех, Маринетт! Маринетт прыснула, прикрывая рот ладонью. — Боже, я бы дорого отдала, чтобы это увидеть. — Это не смешно! — невеста всплеснула руками, но уголки её губ предательски дёргались вверх. — Я сейчас выйду туда, и все будут на меня смотреть. А вдруг я споткнусь? Вдруг Нино передумает? Вдруг у меня тушь потечёт, и я буду выглядеть как китайская панда? Маринетт тяжело вздохнула и, уперевшись ладонями в подлокотники, поднялась с кресла. Подошла к подруге, взяла её за плечи и заставила посмотреть в глаза. — Аля Сезер. Через двадцать минут ты станешь Алей Лейф. Человек, который ради тебя научился готовить, хотя до этого путал сковородку с кастрюлей. Человек, который сделал тебе предложение в дождь, стоя по колено в луже, потому что «именно там вы впервые поцеловались». Он любит тебя так, что это видно даже из космоса. И он не передумает. — Ты правда так думаешь? — Аля шмыгнула носом. — Я это знаю. — Маринетт улыбнулась и погладила живот. — У меня, знаешь ли, нюх на такие вещи. Невеста всхлипнула, а потом вдруг уставилась на живот подруги. — Она сейчас шевелилась? — По-моему, она хочет, чтобы её тётя Аля наконец вышла замуж и перестала устраивать истерики, — усмехнулась Маринетт. — Давай, иди. Тебя ждёт лучший день в твоей жизни. Аля глубоко вздохнула, расправила плечи, поправила фату и вдруг стала удивительно спокойной. Такой, какой Маринетт её редко видела — собранной, взрослой, красивой до невозможности. — Я люблю тебя, ты знаешь? — тихо сказала Аля. — Знаю. И я тебя люблю. А теперь — марш к алтарю. Дверь распахнулась, и в комнату заглянула мама Али — заплаканная, но сияющая. — Девочки, всё готово. Нино там уже... он, кажется, сейчас заплачет. — Я тоже, — честно призналась Аля и, подхватив юбки, шагнула навстречу своей новой жизни. Маринетт проводила её взглядом, чувствуя, как в груди разливается тепло. Она погладила живот и прошептала: — Видишь, малышка? Вот что бывает, когда любишь по-настоящему. Изнутри пришёл лёгкий толчок — словно дочь соглашалась.

***

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в огненный цвет. Гости танцевали на лужайке, шампанское лилось рекой, а молодожёны сидели за главным столом, не в силах оторвать друг от друга взгляд. Маринетт стояла чуть поодаль, прислонившись к плечу Адриана. Его рука лежала на её животе — привычный жест, который за последние месяцы стал таким же естественным, как дыхание. — О чём думаешь? — спросил он, целуя её в висок. — О том, что когда-нибудь мы будем сидеть на свадьбе нашей дочери, — она улыбнулась. — И ты будешь рыдать, как Нино. — Я не буду рыдать. — Будешь. Ты уже сейчас готов рыдать, когда она толкается. Адриан помолчал, а потом тихо признался: — Ладно, буду. Но только потому, что она будет в твоём платье, и это будет невыносимо красиво. Маринетт рассмеялась и прижалась к нему крепче. Вечер опускался на землю мягким покрывалом, обещая покой. Никто из них не знал, что это лишь затишье перед бурей. Но это будет потом. А сейчас — музыка, смех, друзья и крошечное сердечко, бьющееся под ладонью Адриана.

***

Вечер опускался на Лавандовый холм мягкими сумерками. Маринетт лежала на диване в гостиной, положив ноги на колени Адриану. Он машинально поглаживал её щиколотки, листая что-то в телефоне, а она смотрела в потолок, задумчиво покусывая губу. — Нам нужно имя, — сказала она наконец. Адриан отложил телефон и повернулся к ней. — У нас ещё есть время. Три месяца — это целая вечность. — Три месяца пролетят как один день, а мы так и будем называть её «малышка» и «эй, ты там, не толкайся». Адриан усмехнулся. — Мне нравится «Не толкайся». Звучит солидно. Мадемуазель Не Толкайся Агрест. Маринетт пихнула его ногой, но беззлобно. — Я серьёзно. Я тут список составила, — она потянулась к блокноту на журнальном столике. — Эмма, Луиза, Клара, Розали... Адриан морщился после каждого имени. — Эмма — это девочка, которая в коллеже ела клей на спор. Луиза — слишком по-королевски, её будут дразнить. Клара — у меня была одноклассница Клара, она кидалась карандашами. Розали... — он задумался. — Розали — это мило. Но не то. Маринетт вздохнула и отложила блокнот. В комнате повисла тишина, только сверчки за окном начинали свой вечерний концерт. И вдруг она сказала — тихо, почти шёпотом, глядя не на Адриана, а куда-то в сторону: — Эмили. Адриан замер. Его рука на её ноге остановилась. — Что? — переспросил он, хотя прекрасно слышал. — Эмили, — повторила Маринетт и наконец повернулась к нему. — Имя твоей мамы. Я думаю... я хочу, чтобы наша дочь носила его. В его глазах что-то дрогнуло. Она редко видела Адриана таким — без привычной лёгкой улыбки, без шутки наготове. Просто человек, которого настигло воспоминание. — Маринетт... — начал он, но голос сорвался. Она села, насколько позволял живот, взяла его лицо в ладони. — Твоя мама была удивительной женщиной. Я хорошо помню то, что ты рассказывал мне о ней. И я хочу, чтобы её имя жило дальше. Не как память о потере, а как... новая счастливая жизнь. Наша Эмили. Адриан молчал. А потом опустил голову и уткнулся лбом в её плечо. Она почувствовала, как его плечи беззвучно вздрагивают. — Эй, — прошептала она, зарываясь пальцами в его волосы. — Ты чего? — Я не думал, что... — он замолчал, прокашливаясь. — Спасибо. — Это просто имя, Адриан. — Нет, — он поднял голову и посмотрел на неё. Глаза влажно блестели, но он улыбался — по-настоящему, той самой улыбкой, от которой у неё до сих пор подгибались колени. — Это не просто имя. Это ты. Ты всегда думаешь о других больше, чем о себе. Ты всегда знаешь, что нужно сказать. Ты... — он прижался губами к её лбу. — Ты лучшее, что случилось со мной, Маринетт. Она смущённо фыркнула, но щёки предательски заалели. — И как тебе до сир пор удаётся чертовски смущать меня? — Это моя суперсила, — прошептал он, кладя ладонь на её живот. — Эмили Агрест. Слышишь, малышка? Тебя зовут Эмили. В честь твоей бабушки, которая, я уверен, сейчас смотрит на нас и улыбается. Изнутри прилетел лёгкий толчок. Маринетт рассмеялась, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Кажется, ей нравится. — Ей всё нравится, что нравится её маме, — Адриан обнял её, укладывая обратно на диван и устраиваясь рядом. — У нас будет Эмили. Маленькая, упрямая, удивительная Эмили. За окном догорал закат, заливая гостиную золотом. Где-то далеко, в Париже, на кладбище стояло надгробие с именем «Эмили Агрест». Но здесь, в коттедже на Лавандовом холме, это имя начинало новую историю.

***

— Дыши, Маринетт, дыши! — Я дышу! — прорычала она, сжимая его руку с такой силой, что пальцы хрустнули. — Если ты ещё раз скажешь мне «дыши», Адриан Агрест, я за себя не ручаюсь! Акушерка улыбнулась, привычная к таким сценам за годы практики. Адриан побледнел, но руку не убрал — только сжал губы и мысленно попрощался с пальцами, но это точно того стоило. За дверью палаты Аля нервно мерила шагами коридор. Туда-сюда, туда-сюда — как заведённая. — Почему так долго? — бормотала она, в двадцатый раз глядя на часы. — Уже восемь часов. Восемь, Нино! — Роды — это не доставка пиццы, милая, — терпеливо ответил Нино, хотя сам нервно крутил в руках бумажный стаканчик с остывшим кофе, сидя на неудобном пластиковом стуле. — Там свой график. — Откуда ты знаешь? Ты разве рожал? — Нет, но я смотрел видео на ютубе. Восемь часов — это ещё нормально. Аля остановилась и уставилась на мужа. — Ты смотрел видео родов? На ютубе? Зачем?! — Чтобы быть готовым, — пожал плечами Нино. — Если мы решим когда-нибудь завести ребенка, тебе понадобится моя поддержка. Аля открыла рот, закрыла, а потом молча села рядом, положила голову ему на плечо и прошептала: — Ты невозможный человек, Нино Лейф. — Знаю. Поэтому ты за меня и вышла. Прошло ещё полчаса, прежде чем дверь палаты приоткрылась, и оттуда выглянул Адриан. Растрёпанный, с красными глазами, но улыбающийся так, словно только что лично наблюдал сотворение мира. — Вы ещё здесь? — А где нам ещё быть?! — Аля вскочила. — Ну?! — Эмили, — выдохнул он. — Три четыреста, пятьдесят два сантиметра. И она... она такая красивая. Аля взвизгнула так, что медсестра в конце коридора подпрыгнула. Нино стиснул Адриана в объятиях, хлопая по спине. — Поздравляю, чувак! Ты отец! — Я отец, — повторил Адриан, словно пробуя эти слова на вкус. — Нино, я отец. — Заходите уже, — донесся из палаты слабый, но счастливый голос Маринетт. — Аля, хватит визжать в коридоре, иди знакомиться с крестницей. Аля влетела в палату первой. Маринетт полулежала на подушках, уставшая, но сияющая, а на её груди покоился маленький свёрток. — О боже, — выдохнула Аля, замедляя шаг. — Можно? — Можно, — улыбнулась Маринетт. Аля подошла на цыпочках, словно боялась спугнуть чудо. Заглянула в свёрток и замерла. Крошечное личико, светлый пушок, припухшие веки — Эмили спала, не подозревая, что прямо сейчас в её жизни появилась самая громкая и преданная крёстная на свете. — Она совершенна, — прошептала Аля, и в её глазах заблестели слёзы. — Маринетт, она просто совершенна. Нино встал рядом, обнимая жену за плечи. — Добро пожаловать в мир, маленькая Эмили, — тихо сказал он. — У тебя лучшие родители на свете. И лучшие крёстные. Просто чтобы ты знала. Адриан опустился на край кровати, взял руку Маринетт и поцеловал её пальцы. В палате пахло антисептиком и новой жизнью.

***

Три дня спустя они привезли Эмили домой. Коттедж на Лавандовом холме, который ещё вчера был просто красивым домом с панорамными окнами и уютной гостиной, вдруг стал гнездом. Детская кроватка в углу их спальни, мобиль с мягкими облачками над ней, гора подгузников на комоде — и бесконечная любовь, разлитая в воздухе, как запах свежей выпечки. А на четвёртый день на пороге снова возникла Аля. — Крёстная с подкреплением! — объявила она с порога, и Эмили, мирно спавшая на руках у Маринетт, вздрогнула и завозилась. — Ой. Прости, кроха. Крёстная с подкреплением, — повторила она шёпотом, но с тем же энтузиазмом. За её спиной маячил Нино с огромным пакетом в одной руке и букетом белых роз в другой. — Она скупала детский отдел, — тихо пояснил он, целуя Маринетт в щёку и вручая цветы. — Я пытался её остановить. Честно. — Зачем останавливать любовь? — возмутилась Аля, уже скидывая туфли и устремляясь к Эмили. — Дай мне её. Маринетт осторожно передала дочь подруге. Аля замерла, забрав малышку. Вся её суета, вечная жестикуляция, громкий голос — всё исчезло. Она смотрела на крошечное личико с таким благоговением, словно держала в руках не младенца, а целую вселенную. — Привет, — прошептала она. — Я твоя тётя Аля. Мы с тобой будем лучшими подругами. Твоя мама не против, я спрашивала много раз. Она согласилась. Вроде бы. Нино подошёл ближе, заглядывая через плечо жены. — А я дядя Нино. Я буду учить тебя музыке. И тому, как правильно есть пиццу. — Ананасами вниз, — хором сказали Адриан и Маринетт, негромко смеясь. — Это единственный верный способ! — возмутился Нино, но осёкся под взглядом Али. — Ладно, молчу. Ребёнок спит. Эмили действительно безмятежно спала, не подозревая, что стала центром мира для четырёх взрослых людей. — Ладно, давай к делу, — Аля бережно вернула малышку Маринетт и ринулась к пакету, который Нино успел поставить на диван. — Я тут привезла кое-что. Только самое необходимое. Она начала выкладывать на журнальный столик баночки, тюбики и коробочки. — Этот крем под подгузник, этот от опрелостей, так, этот увлажняющий, этот для купания, этот... — перечисляла она. Адриан смотрел на растущую гору баночек с выражением священного ужаса на лице. — Господи, их шесть. Шесть разных кремов. — И что? — Аля упёрла руки в бока. — У ребёнка должна быть здоровая кожа! Маринетт, укачивая Эмили, усмехнулась и переглянулась с мужем. — У неё одна попа, — мягко заметила она. — Зачем ей шесть кремов? Аля открыла рот, чтобы возразить, но Нино её опередил. — Я ей то же самое говорил в магазине! — радостно воскликнул он. — Она меня не слушала. — Потому что ты не понимаешь! — Аля всплеснула руками. — Это не просто крема, это... это арсенал! Материнский арсенал! Вот увидите, через месяц вы мне спасибо скажете. Адриан поднял руки, сдаваясь. — Я уже говорю спасибо. Правда. Просто... я чувствую, что провалю экзамен по кремам. — Не провалишь, — Аля хлопнула его по плечу. — Я составлю инструкцию с картинками. — Ужас, — прошептал Адриан, но в его зелёных глазах плясали смешинки. Маринетт рассмеялась и прижалась к мужу плечом. Эмили на её руках сладко зевнула, даже не подозревая, какие битвы разворачиваются вокруг её драгоценной попы.