Уходящее солнце

Выстрел прозвучал оглушительно громко в тишине старой мельницы. Птицы за окнами сорвались с веток и с криком унеслись прочь. Внутри повисла звенящая тишина. А потом Адриан начал оседать. — Папа! — крик Эмили разрезал воздух. Маринетт подхватила мужа, не давая ему упасть, и вместе с ним опустилась на пыльный пол. Горячая, тёмная кровь растекалась по его рубашке, по её рукам, по старому деревянному полу. Лоран стоял с пистолетом в вытянутой руке, и его лицо было белым как мел. Он смотрел на дело своих рук с ужасом — словно только сейчас осознал, что натворил. — Я не хотел, — он схватился за голову. — Я не... я просто... он шагнул вперёд... — Заткнись! — сдавленно всхлипнула Маринетт. — Что  ты наделал?!.. Адриан дышал. Тяжело, с хрипом, но ещё дышал. Пуля попала в плечо, но кровь... её было так много... И с каждой секундой становилось всё больше. Маринетт пыталась зажать рану руками, но ничего не выходило. Лицо Адриана бледнело на глазах. — Маринетт... — его голос был слабым, едва слышным. — Эмили... уведи её... — Нет! — Эмили вырвалась из рук матери и упала на колени рядом с отцом. — Папа! Папочка, не уходи! Я помогу! Я сейчас помогу! — Нет, солнышко, — Маринетт попыталась оттащить её. — Ты не можешь, ты слышишь? Ты не можешь! Но Эмили уже не слушала. Она положила обе ладошки на грудь отца — туда, где сердце билось всё слабее и слабее, — и закрыла глаза. Её лицо стало серьёзным, сосредоточенным, совсем как тогда, с птицей. Только  сейчас на грани жизни и смерти был её папа. Золотистый свет полился из-под её пальцев — ярче, чем в прошлый раз. Он окутал Адриана, проник под кожу, заставил его выгнуться и застонать. Кровь остановилась. Рана начала медленно затягиваться. — Эмили, хватит! — закричала Маринетт. — Остановись! Но девочка не останавливалась. Она отдавала и отдавала, и свет становился всё ярче, а сама она — всё бледнее. Её губы посинели, веки задрожали. — Папа, — прошептала она. — Живи пожалуйста, папа. Я тебя люблю. Адриан резко распахнул глаза. Кровь перестала течь, рана полностью затянулась. Но Эмили упала. — Нет! — Маринетт подхватила дочь, прижала к груди. — Эмили! Эмили, открой глаза! Открой глаза, слышишь?! Мама здесь! Мама с тобой! Девочка не открывала. Её лицо было спокойным, почти умиротворённым. На губах застыла лёгкая улыбка — та самая, с которой она всегда говорила: «Я помогла, мама. Просто помогла». — Эмили... — Адриан приподнялся, ещё слабый, но уже точно живой. Он смотрел на дочь в руках жены, и до него медленно доходило. — Что она... что она сделала? — Она спасла тебя, — голос Маринетт сорвался. — Она отдала тебе всё. Всё, что у неё было. Лоран стоял в углу, уронив пистолет. Он смотрел на маленькое неподвижное тело, и по его щекам текли слёзы. — Я не этого хотел, — прошептал он. — Я не хотел, чтобы она... только немного... не всю... Адриан поднялся. Медленно, как во сне, он подошёл к Лорану. Тот даже не попытался убежать — просто стоял и плакал, как ребёнок. — Ты, — голос Адриана был тихим, но в нём звенела такая сталь, что Лоран вздрогнул. — Ты забрал мою дочь. — Я не хотел... я не думал... — Ты забрал мою дочь, подонок! - В лицо Лорана прилетел смачный удар, как будто у Адриана открылось второе дыхание. Адриан развернулся и пошёл обратно к Маринетт. Он опустился на колени рядом с женой, обнял её, обнял Эмили — их маленькую девочку, которая так и не проснулась. — Я здесь, — прошептал он, уткнувшись лбом в её волосы. — Я здесь, моя хорошая. Папа и мама здесь. Мы с тобой. Где-то вдалеке завыли сирены. Камилла всё-таки вызвала полицию. Только уже было поздно.

***

Следующие дни прошли как в тумане. Полиция, допросы, протоколы. Лорана увезли — он не сопротивлялся, только всё повторял: «Я не хотел, я не думал, что так получится». Камилла пришла к Агрестам на следующий день — бледная, осунувшаяся, с красными от слёз глазами. Она упала на колени прямо на пороге. — Простите меня, — рыдала она. — Я не знала. Клянусь, я не знала. Я думала, он смирился. Я думала... Маринетт молча закрыла дверь. У неё не было сил ни на прощение, ни на ненависть. У неё вообще больше не было сил. Аля и Нино приехали в тот же вечер, как только узнали. Аля ворвалась в дом, увидела Маринетт — и замерла. Ни слов, ни вопросов. Она просто обняла подругу и держала так, пока у той не кончились слёзы. Нино стоял рядом с Адрианом, положив руку ему на плечо, и молчал. Потому что слов ни у кого из них не было. Да и что тут вообще можно сказать...

***

Хоронили Эмили в субботу. Было солнечно. Почему-то в такие дни всегда солнечно — будто мир издевается над твоим горем. Лавандовый холм утопал в зелени и цветах, пели птицы, где-то смеялись соседские дети. Эмили положили под старым дубом — тем самым, в кроне которого когда-то скрылась спасённая ею малиновка. Адриан сам выбрал это место. Сказал, что она любила здесь играть, любила смотреть, как ветер шевелит листья. Говорила, что дерево живое и доброе. На прощание пришли все. Соседи, которых они едва знали. Какие-то люди из города. Камилла стояла в стороне — никто не просил её уйти, но никто и не звал подойти ближе. Аля держала Маринетт за руку. Нино стоял рядом с Адрианом, готовый подхватить, если тот рухнет. А когда гроб начали опускать, Адриан вдруг шагнул вперёд. — Подождите, — сказал он. Он достал из кармана маленького плюшевого дракона — того самого, с которым Эмили никогда не расставалась. Потрёпанного, с оторванным наполовину крылом и выцветшим от стирок фиолетовым боком. Дракона, который прошёл с ней через всё — через радость, через боль, через последний миг. Адриан наклонился и осторожно положил игрушку на крышку гроба. — Пусть он будет с ней, — сказал он тихо. — Ей будет... спокойнее. Маринетт всхлипнула и уткнулась лицом в плечо Али. Гроб опустили. Земля приняла свою самую светлую пленницу.

***

Вечером они сидели на веранде вчетвером. Аля и Нино не уехали — остались ночевать, потому что оставлять друзей одних в пустом доме было невозможно. Солнце садилось, окрашивая небо в розовый и золотой. Точь-в-точь как в тот вечер, много лет назад, когда Адриан обнял Маринетт у окна и сказал, что никакой закат не сравнится с ней. — Красивый закат, правда? — прошептала Маринетт. Адриан вздрогнул. Он помнил. Он всё помнил. — Правда, душа моя, — ответил он, и голос его сорвался. — Но знаешь... никакой закат не сравнится с ней. Он посмотрел на старый дуб, под которым теперь спала их дочь. Ветви дерева тихо покачивались на ветру, и в их шелесте ему слышался детский смех. Маринетт взяла его за руку. Аля прижалась к Нино, не скрывая слёз. А солнце опускалось всё ниже, забирая с собой ещё один день. Ещё одну страницу их жизни, но не память. Память оставалась — светлая, тёплая, как улыбка маленькой девочки, которая просто хотела всем помочь.