The dark wizard

Коридоры академии были пусты — студенты спали, преподаватели отдыхали в своих комнатах, только магические светильники мерцали тусклым синим пламенем, создавая иллюзию покоя, которая была такой хрупкой, такой обманчивой, такой нереальной, что любой, кто обладал хоть каплей магического чутья, должен был почувствовать надвигающуюся беду. Но Малахар видел то, чего не видели они — тени сгущались, они двигались, они дышали, они жили своей собственной, древней, пугающей жизнью, как стая голодных волков, которые крадутся к добыче, затаив дыхание и прижав уши к головам. Из темноты начали появляться фигуры — сначала одна, потом две, потом пять, потом десять, и Малахар понял, что это не случайные грабители, не шпионы Корвина, не мелкие воришки, которые надеялись поживиться магическими артефактами из хранилища. Это была армия — организованная, обученная, смертоносная, и они знали, куда идут, знали, кого ищут, знали, как пройти сквозь барьеры, которые должны были защищать академию от внешних угроз. Первая фигура была высокой, в чёрной мантии с капюшоном, скрывающим лицо, и от неё исходил запах серы и древней магии, который Малахар узнал бы из тысячи — это был запах тех, кто продал душу за силу, тех, кто не остановится ни перед чем, тех, кто умеет убивать без единого слова. Вторая была ниже, шире в плечах, с руками, покрытыми татуировками, которые светились зловещим зелёным светом, пульсировали в такт сердцебиению и, казалось, жили своей собственной жизнью, перетекая с одной части тела на другую, как змеи, которые ищут добычу. Третья, четвёртая, пятая — они выходили из теней, как призраки, как кошмар, который стал реальностью, как чья-то злая воля, материализовавшаяся в плоть и кровь, и Малахар насчитал их около тридцати — молчаливых, смертоносных, обученных убивать, и каждый из них был опасен по-своему. — Тревога! — закричал кто-то внизу, и крик разнёсся по коридорам, как удар грома в ясный день, как звук трубы, который будит солдат перед битвой, как последнее предупреждение тем, кто ещё надеялся, что это всего лишь сон. Академия проснулась — не плавно, не медленно, как просыпается лес на рассвете, а резко, болезненно, панически, как человек, который чувствует, что его горло сжимают ледяные пальцы, и не знает, как вырваться. Студенты выбегали из комнат в ночных рубашках, с заспанными глазами и сжатыми в кулаки руками, преподаватели хватали посохи и артефакты, которые хранили под кроватями на случай чрезвычайных ситуаций, и их лица были бледными, потому что они чувствовали то, чего не могли объяснить — магия уходила, магия исчезала, магия таяла, как снег под лучами весеннего солнца. Малахар почувствовал это первым — его драконья сущность, которая всегда была с ним, которая текла по его венам, как огонь, как лава, как сама жизнь, вдруг начала затихать, сворачиваться, прятаться в самые дальние уголки его сознания, как испуганный зверь, который чует опасность и ищет убежище. Он поднял руку, чтобы создать барьер, но ничего не произошло — его пальцы остались холодными, сухими, мёртвыми, и магия, которая всегда была послушна, как хорошо обученная собака, вдруг отказалась подчиняться. — Что происходит? — крикнул кто-то из студентов, и его голос сорвался на фальцет, потому что он тоже почувствовал это — пустоту, которая разливалась внутри, как чёрная вода, затапливающая корабль. — Я не могу колдовать! — Я тоже! — ответил другой, и его слова потонули в общем гуле голосов, которые сливались в один сплошной крик ужаса, потому что маг без магии — это не воин, не защитник, даже не человек в полном смысле этого слова, а просто кусок мяса, который можно разорвать, уничтожить, стереть в порошок одним движением. Магические светильники погасли — сначала те, что были дальше, потом те, что ближе, и тьма накрыла академию, как саван, как могила, как то самое забвение, от которого нет спасения. Только зелёное свечение татуировок тёмных магов освещало коридоры, делая их похожими на внутренности огромного, больного зверя, который умирает медленно и мучительно. — Преподаватели наложили заклинание! — крикнул Феликс, когда Малахар почувствовал потерю магии. — Они блокируют доступ к магии для всех, кто находится в академии! Чтобы тёмные маги не могли использовать свои заклинания! Но это значит, что и мы не можем! — Идиоты, — прошипел Малахар, и его голос был холодным, как лёд, как дыхание смерти, которая стоит за плечом и ждёт своего часа. — Они отрезали нас от нашей же силы. Теперь мы — мясо. — Не мы, — ответил Феликс, и его голос был спокойным, почти весёлым, как у человека, который привык к тому, что мир рушится вокруг него, и уже перестал бояться. — Я умею драться без магии. А ты? Малахар посмотрел на него — на его рыжие волосы, на его голубые глаза, которые горели той особенной, почти безумной решимостью, которая появляется у людей, когда они понимают, что терять нечего, и на его руки, сжатые в кулаки, которые были готовы нанести первый удар. — Я умею, — сказал Малахар, и в его голосе не было хвастовства — только холодная, ледяная уверенность человека, который знает, что он лучше всех. И они бросились в бой — без магии, без заклинаний, без барьеров, только с кулаками, ногами и той первобытной, животной яростью, которая живёт в каждом человеке, но которую редко выпускают на свободу. Феликс оказался хорошим бойцом — его движения были быстрыми, точными, почти танцевальными, как будто он не дрался, а исполнял какое-то древнее, забытое боевое искусство, которое передавалось в его семье из поколения в поколение. Он бил сильно, бил метко, бил так, что кости хрустели под его ударами, как сухие ветки под ногами. Первый тёмный маг упал, сражённый прямым ударом в челюсть — его голова дернулась назад, тело обмякло, и он рухнул на пол, как подкошенный дуб. Второй получил коленом в солнечное сплетение, сложился пополам и был добит локтем по затылку. Третий попытался ударить Феликса ножом, но Феликс перехватил его руку, вывернул, хрустнул костями и отбросил в сторону, как ненужную тряпку. Но Малахар был лучше. Он не просто дрался — он уничтожал. Его движения были экономными, смертоносными, почти ленивыми, как у кота, который играет с мышью, прежде чем сломать ей хребет. Он не тратил силы на лишние удары — каждый его удар был точен, каждый — смертелен, каждый — рассчитан на то, чтобы вывести противника из строя с минимальными затратами энергии. Он бил в горло, в пах, в солнечное сплетение, в те места, где боль была невыносимой, а смерть — быстрой. Тёмные маги падали вокруг него, как кегли, и никто из них не мог даже коснуться его, потому что он двигался быстрее, чем они могли видеть, быстрее, чем они могли думать, быстрее, чем сама мысль о том, что они должны защищаться. — Ты где так научился? — спросил Феликс, отбиваясь от двух нападающих одновременно, и его голос был прерывистым, но всё ещё весёлым. — В элитной школе убийц? — В жизни, — ответил Малахар, ломая руку очередному врагу и заставляя его упасть на колени с криком, который разорвал тишину, как нож разрывает ткань. Они сражались плечом к плечу, и их тела двигались в унисон, как будто они тренировались вместе годами. Феликс был хорош — очень хорош, — и Малахар отметил это с холодным, почти отеческим одобрением, но он сам был лучше, потому что он был Малахаром ван Лихтвэгом, а Малахар ван Лихтвэг был лучшим во всём. Но тёмных магов было слишком много. Они лезли из теней, как тараканы, как саранча, как чума, которая не знает пощады и не остановится, пока не сожрёт всё живое. Каждый новый бой отнимал силы, которые нельзя было восстановить, потому что магия была заблокирована, и тело Малахара, привыкшее к тому, что оно может полагаться на заклинания, на барьеры, на ту самую тьму, которая была его оружием, теперь чувствовало себя голым, незащищённым, уязвимым. — Где этот идиот, который держит заклинание? — прорычал Малахар, отбрасывая очередного врага. — Если я узнаю, кто это... — Это магистр Орландо, — ответил Феликс, тяжело дыша. — Он один из лучших в блокировке магии. Если мы не прорвёмся к нему и не заставим снять заклинание, мы все умрём здесь, как крысы в клетке. И в этот момент, как по команде судьбы, которая, вероятно, скучала и хотела развлечься, в коридоре раздался крик — не от боли, а от ужаса, от того, что кто-то, кто должен был быть сильным, кто должен был быть защитой, кто должен был быть опорой, вдруг оказался слабым, уязвимым, смертным. Магистр Орландо, старый, седой преподаватель с добрыми глазами и дрожащими руками, который всю жизнь изучал теорию магических блокировок и наконец применил её на практике, стоял на коленях, прижимая руки к животу, из которого торчал кинжал — длинный, чёрный, покрытый рунами, которые пульсировали зелёным светом. Его лицо было белым, как мел, а глаза — широко раскрытыми, полными непонимания и боли, потому что он не ожидал, что его найдут, не ожидал, что его убьют, не ожидал, что он умрёт так глупо, так бесполезно. — Нет! — крикнул кто-то из студентов, но было поздно. Магистр Орландо упал на пол, и его тело, ещё минуту назад такое живое, такое нужное, такое важное, стало просто куском мяса, которое никто не мог оживить. Кровь растеклась по каменным плитам, тёмная, густая, почти чёрная, и в этой крови, как в зеркале, отражались лица тех, кто смотрел на неё с ужасом и отчаянием. А потом магия вернулась. Она хлынула в коридоры, как вода в прорванную плотину, как свет в тёмную комнату, как сама жизнь в мёртвое тело. Светильники вспыхнули снова — ярко, ослепительно, почти радостно, и в их свете Малахар увидел, как лица студентов, преподавателей, даже раненых тёмных магов осветились надеждой или отчаянием, в зависимости от того, на чьей стороне они были. Магия вернулась — горячая, живая, послушная, и Малахар почувствовал, как его сила, его тьма, его драконья сущность наполняют его тело, как вино наполняет кубок, до краёв, до самых краёв, готовое пролиться при малейшем движении. — Наконец-то, — прошептал он, и его голос был полон того холодного, ледяного удовлетворения, которое бывает у людей, когда они перестают притворяться и становятся собой. Но он не мог использовать тёмную магию — не сейчас, не здесь, не перед Корвином, который, вероятно, стоял где-то в темноте и наблюдал за ним, запоминая каждое движение, каждое заклинание, каждую деталь, которая могла бы стать доказательством его вины. Если он покажет свою истинную силу, если он позволит тьме вырваться наружу, Корвин получит то, чего хотел, — доказательства, что дракон — это Малахар ван Лихтвэг, тёмный маг, убийца, монстр, чудовище, которого все боятся и ненавидят. И тогда все его планы рухнут, как карточный домик под порывом ветра. Поэтому он использовал светлую магию — ту самую, которую презирал, ту, которую считал слабой, бесполезной, недостойной, ту, которую изучал на лекциях Люциса, чтобы не привлекать внимания, и сейчас она была единственным, что отделяло его от разоблачения. — Какого дьявола ты делаешь? — крикнул Феликс, отбиваясь от двух нападающих одновременно и бросая на Малахара быстрые, тревожные взгляды. — Почему ты не используешь всю свою силу? — Не могу, — ответил Малахар, и его голос был спокойным, почти равнодушным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь, которая не гнётся и не ломается. — Корвин смотрит. Если он увидит, что я использую тёмную магию, всё кончено. — Ты серьёзно? — Феликс едва увернулся от удара, который мог бы сломать ему шею, и ответил своим — сильным, точным, почти идеальным. — Мы здесь умираем, а ты думаешь о том, что скажет этот параноидальный маньяк? — Я думаю о будущем, — сказал Малахар, и в его голосе не было оправдания — только холодная, ледяная решимость человека, который знает, что каждый его шаг, каждое его слово, каждое его действие влияет на то, что будет завтра. — Если я проиграю эту битву, но выиграю войну — я буду жить. Если я выиграю эту битву, но проиграю войну — я умру. Выбирай, что тебе важнее. Феликс не ответил — он только покачал головой и продолжил сражаться, и его удары стали злее, отчаяннее, почти безумными, как будто он вкладывал в них всю свою злость на тех, кто заставлял их прятаться, притворяться, быть теми, кем они не были. Светлая магия Малахара была противна ему — она была чужой, холодной, бесполезной, как мёртвый инструмент в руках музыканта, который привык играть на другом. Он чувствовал себя связанным, скованным, задушенным, как будто вместо рук у него были гири, а вместо ног — цепи. Каждое заклинание давалось с трудом, каждый барьер требовал усилий, каждый удар был вполовину слабее, чем мог бы быть. Но он держался. Первый тёмный маг упал, сражённый световым копьём, которое Малахар метнул ему в грудь, и это копьё, золотое, яркое, почти ослепительное, было таким чужим, таким неправильным, таким неестественным для него, что он почувствовал, как внутри него поднимается тошнота — не физическая, а та, душевная, которая бывает, когда ты делаешь то, что противно твоей природе. Второй был ослеплён вспышкой, которая взорвалась прямо перед его глазами, и его крик разорвал тишину, как нож разрывает ткань, и Малахар услышал в этом крике не боль, а удивление — как можно быть ослеплённым светом, когда ты привык к тьме? Третий был отброшен к стене мощным потоком чистой энергии, и его тело врезалось в камень с такой силой, что трещины побежали по стене, как паутина, как молнии, как чьи-то кривые, злые ухмылки. Их было слишком много — тридцать, сорок, пятьдесят, — и Малахар не успевал считать, он только сражался, как машина, как тот, кто знает, что от него зависит жизнь сотен людей, которые спрятались по комнатам, которые не могли защитить себя, которые надеялись только на него. Он был связан контрактом, от которого сейчас зависимо судьбы людей. А потом случилось то, чего он боялся больше всего. Директор, старый, мудрый, спокойный, который сидел в своей башне и, вероятно, следил за битвой через магический кристалл, вдруг появился в коридоре — высокий, сухой, с длинной седой бородой и белыми глазами без зрачков, которые светились в темноте, как два маленьких солнца. Он поднял руку, чтобы создать барьер, чтобы защитить студентов, чтобы остановить тёмных магов, но в этот момент один из них — высокий, тощий, с лицом, скрытым чёрной маской, — прорвался через защиту и ударил. Чёрная молния сорвалась с его пальцев — быстрая, смертоносная, неотвратимая, как сама судьба, и Малахар, который успел нагнуться, пропуская её над собой, понял, что она летит не в него. Она летела в директора. — Нет! — закричал Малахар, и его голос разорвал тишину, как удар грома, как крик палача, который заносит топор над головой жертвы. Но было поздно. Чёрная молния ударила директора прямо в грудь, и его тело — старое, хрупкое, почти прозрачное — подбросило в воздухе, как тряпичную куклу, и он упал на колени, и его руки, которые когда-то творили чудеса, которые держали академию на своих плечах сто лет, бессильно опустились вдоль тела, и его глаза — белые, пустые, мёртвые — закрылись. Малахар бросился к нему, не замечая тёмных магов, которые окружили его, не замечая ударов, которые летели в него со всех сторон, не замечая боли. Он видел только старика, который лежал на каменном полу, и его седая борода была залита кровью, и его мантия была порвана, и его лицо было бледным, как мел, как смерть, как то самое забвение, от которого нет спасения. — Ты не можешь умереть, — сказал он, падая на колени рядом с директором, и его голос был тихим, хриплым, почти молящим, хотя он никогда никого ни о чём не молил. — Ты не имеешь права, слышишь? Ты — директор. Ты — старейший маг Анрелии. Ты... ты единственный, кто знает правду и молчит. Если ты умрёшь, я останусь один. Директор не отвечал. Его тело было неподвижным, как статуя, как камень, как та самая скала, о которую разбиваются волны, но которая от этого не становится мягче. — Живи, — прошептал Малахар и прижал ладонь к груди старика, туда, где ещё теплилась жизнь, где ещё горел огонь, который мог погаснуть в любую секунду. Битва кипела вокруг, но для Малахара в тот момент не существовало ничего, кроме тела директора, которое лежало на каменном полу, залитое кровью, и его собственных рук, которые сжимали плечи старика с такой силой, что костяшки побелели. Он не слышал криков студентов, не замечал вспышек заклинаний, не чувствовал боли от многочисленных порезов и ушибов, которые покрывали его тело, потому что всё его существо, вся его тьма, вся его драконья сущность были сосредоточены на одном — на том, чтобы удержать жизнь, которая уходила из этого старого, уставшего, израненного тела. А потом случилось чудо — то самое, которое случается только в древних легендах и сказках, которые рассказывают детям перед сном, чтобы они верили, что даже в самой тёмной ночи есть место для света. Тело директора начало светиться — сначала едва заметной пульсацией, слабым, почти невидимым свечением, которое пробивалось сквозь ткань его разорванной мантии, как первые лучи солнца сквозь плотные шторы. Потом свет стал ярче, насыщеннее, живее, он разгорался, как пламя, которое подхватило ветром, как солнце, которое встаёт из-за горизонта, как сама жизнь, которая отказывается уходить, даже когда её выгоняют. Малахар отшатнулся, прикрывая глаза рукой, потому что свет был таким ослепительным, что у него заболели глаза, но он не отпустил директора — его пальцы вцепились в мантию старика, и он чувствовал, как тепло разливается по его собственному телу, проникает в кости, в кровь, в самую душу, оставляя после себя странное, почти забытое чувство, которое можно было назвать надеждой, если бы он умел надеяться. А потом директор начал меняться — не постепенно, не медленно, как стареет человек, теряя молодость год за годом, а стремительно, как река, которая прорывает плотину, как лавина, которая сходит с гор, как само время, которое вдруг решило повернуть вспять. Морщины разглаживались, исчезали, как следы на песке под действием приливной волны, и кожа, которая была тонкой, как папиросная бумага, становилась гладкой, упругой, почти фарфоровой, с лёгким румянцем на щеках, которого не было уже лет сто. Седые волосы, которые были тонкими и тусклыми, как паутина после дождя, становились густыми, белыми, как первый снег, который только начал падать и ещё не успел укрыть землю, и они развевались на ветру, который ворвался в разбитое окно, как знамя, как вызов, как доказательство того, что старость — это не приговор, а всего лишь этап. Сгорбленная спина, которая годами сгибалась под тяжестью прожитых лет, под тяжестью тайн, которые он нёс в себе, под тяжестью ответственности за сотни студентов, выпрямилась, плечи расправились, и в этой осанке появилась та особенная, почти королевская грация, которая бывает у тех, кто привык повелевать, но устал от власти. Руки — те самые, которые дрожали от старости, которые не могли удержать чашку чая, чтобы не расплескать, — стали сильными, молодыми, полными жизни, и на них проступили жилы, которые говорили о скрытой силе, о той самой магии, которая дремала в нём всё это время, ожидая своего часа. Лицо преображалось на глазах — уходила бледность, уходила та вековая усталость, которая въелась в каждую черточку, как кислота въедается в металл, оставляя после себя только пустоту и боль, и на его месте появлялось что-то новое, молодое, почти дерзкое, с острыми скулами, прямым носом и губами, которые изогнулись в лёгкой, почти озорной усмешке. И глаза — глаза открылись, и они были уже не белыми, пустыми, мёртвыми, как два бильярдных шара, которые забыли на столе после окончания игры, а голубыми — яркими, чистыми, как небо в летний полдень, когда ни одного облачка и солнце печёт так, что хочется нырнуть в прохладную воду. В них не было той пустоты, которая пугала студентов и заставляла их отводить взгляды на лекциях, в них не было таинственного, ледяного спокойствия, которое заставляло преподавателей нервничать, в них была жизнь — молодая, сильная, почти дерзкая, с искорками озорства и той особенной, почти детской радостью, которая бывает у тех, кто получил второй шанс и не собирается его упускать. Директор — теперь уже не старик, а молодой мужчина лет двадцати пяти, с белыми волосами, голубыми глазами и лицом, которое могло украсить любую картину, — сидел на коленях, смотрел на свои руки, поворачивал их, сжимал и разжимал пальцы, изучая их, как человек, который видит их впервые, и тихо смеялся — смех был хриплым, неуверенным, как будто он пробовал его впервые за сотню лет, как будто забыл, как это делается, но постепенно он становился громче, свободнее, почти радостным, эхом отражаясь от разбитых стен и выбитых окон. — Я думал, я умру, — сказал он, и его голос был молодым, звонким, почти мальчишеским, с той особенной, звонкой ноткой, которая бывает у тех, кто только вступил во взрослую жизнь и ещё не знает, что такое настоящая боль. — А я помолодел лет на двести. Боги, видно, решили надо мной посмеяться. Он поднял голову и посмотрел на Малахара, и его голубые глаза, яркие, живые, почти прозрачные, встретились с чёрными глазами дракона, в которых всё ещё мерцало золото — не золото битвы, а золото удивления, смешанного с недоверием, с той особенной, почти детской растерянностью, которую Малахар не испытывал с тех пор, как стал тем, кем стал. — Ты чего такой бледный? — спросил директор, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти озорная усмешка, как у мальчишки, который поймал старшего товарища на слабости и не может удержаться, чтобы не подколоть. — Увидел привидение? Или я так хорошо выгляжу, что ты потерял дар речи? Малахар смотрел на него, и его рот был открыт — это было так нелепо, так неправильно, так не в его стиле, что директор, заметив это, рассмеялся ещё громче, и его смех разнёсся по коридору, как колокольный звон, как предвестие чего-то нового, чего-то, что должно было изменить всё. В этот момент из-за угла, тяжело дыша, выбежал Феликс — его рыжие волосы теперь были мокрыми от пота и прилипли ко лбу, его голубые глаза горели той особенной, почти безумной решимостью. — Анхель! — крикнул он, и его голос сорвался на хрип, потому что он бежал долго и быстро, не жалея сил. — Там ещё... там ещё... — он замолчал, потому что увидел директора — молодого, красивого, сидящего на коленях на каменном полу с выражением лёгкого удивления на лице, и его слова застряли в горле, как кость, которую не проглотить и не выплюнуть. — Это... это... кто это? Директор посмотрел на него, и его голубые глаза, такие яркие, такие живые, такие неожиданные в этом мире тьмы и крови, смотрели на Феликса с лёгким любопытством, как на забавного зверька, который выбежал из норы и замер, не зная, бежать или нападать. — Феликс Грей, — сказал директор, и его голос был мягким, почти отеческим, но в этой мягкости чувствовалась та особенная, ледяная сталь, которая бывает у тех, кто привык, чтобы его слушались. — Ты не узнаёшь меня? А я тебя узнаю. Ты стал выше. И волосы отросли. И, кажется, даже веснушек стало больше. Твоя мать была бы рада. Феликс смотрел на него, и его глаза расширялись, рот открывался, и на его лице, в его позе, в его дрожащих руках было столько изумления, столько недоверия, столько того самого, детского, почти панического ужаса, который бывает, когда мир переворачивается с ног на голову, и ты не знаешь, как теперь жить. — Директор? — прошептал он, и его голос дрожал, как струна, которую перетянули слишком сильно. — Но вы... вы были старым. Вы были очень старым. Вы были... — он замолчал, потому что слова кончились, а мыслей не было, только один сплошной, оглушительный звон в голове. — Был, — ответил директор, пожимая плечами, и в этом жесте было что-то такое молодое, такое непривычное, такое непохожее на того степенного, медленного старика, которого Феликс знал все эти годы, что у него закружилась голова. — А теперь не старый. Боги, видно, решили, что я ещё не наигрался. Феликс перевёл взгляд с директора на Малахара и обратно, и в его глазах, в их глубине, где-то там, куда невозможно заглянуть, мелькнуло что-то, похожее на понимание — не полное, не чёткое, а смутное, как тень, которая скользит по стене, но не останавливается. — Вы... вы... — начал он, но не закончил, потому что в этот момент из другого конца коридора донёсся новый крик, и он вспомнил, зачем прибежал. — Там ещё тёмные маги, — сказал он, и его голос снова стал деловым, собранным, почти спокойным, хотя в глазах всё ещё плескалось недоумение, смешанное с ужасом и восторгом. — Их много. Они прорвались к библиотеке. Если они доберутся до хранилища артефактов... — Они не доберутся, — сказал Малахар, и его голос был холодным, как лёд, как дыхание зимы, которая приходит внезапно и убивает всё живое, не спрашивая разрешения. Он встал, и его движения были плавными, текучими, как у хищника, который затаился в засаде и наконец решил, что время пришло. Он не чувствовал усталости, не чувствовал боли, не чувствовал ничего, кроме той холодной, ледяной ярости, которая копилась в нём всю ночь, с тех самых пор, как он понял, что Корвин устроил это нападение, чтобы спровоцировать его, чтобы раскрыть его, чтобы уничтожить его. Но Корвин ошибался. Малахар не собирался проигрывать. Он не собирался поддаваться. Он не собирался позволить какому-то одержимому магистру разрушить то, что он строил годами. — Феликс, защищай директора, — сказал он, и его голос был приказом, который не обсуждается, не оспаривается, не принимается на обсуждение. — Я разберусь с ними. — Но их много, — сказал Феликс, и в его голосе прозвучало беспокойство — не за себя, за него. — Даже с магией... даже с твоей силой... — Я сказал, я разберусь, — повторил Малахар, и в его голосе была такая уверенность, такая непоколебимая, почти пугающая уверенность, что Феликс замолчал и только кивнул. Малахар пошёл по коридору — не быстро, не медленно, а так, как идёт человек, который знает, что все его враги уже мертвы, просто ещё не знают об этом. Его шаги были тяжёлыми, уверенными, и в них не было ни капли сомнения, ни капли страха, ни капли той человеческой слабости, которая заставляет людей колебаться перед решающим ударом. — Удачи, — сказал директор ему вслед, и в его голосе не было насмешки, только то особенное, почти отеческое одобрение, которое бывает у тех, кто видит, как их ученики превосходят их. Малахар не ответил. Он свернул за угол и оказался в коридоре, который вёл к библиотеке, — узком, длинном, с высокими потолками и старыми гобеленами на стенах, которые когда-то были красивыми, а теперь висели лохмотьями, разодранными заклинаниями и клинками. Тёмные маги стояли у входа в хранилище, и их было много — больше двадцати, все в чёрных мантиях, с лицами, скрытыми капюшонами, и их татуировки светились зловещим зелёным светом, пульсировали в такт сердцебиению, как живые, такие чужие, такие неправильные в этом коридоре, где пахло пылью и временем. Они повернулись к нему, и их глаза — чёрные, как бездна, как сама смерть, — смотрели на него без страха, без удивления, без той человеческой эмоции, которая могла бы выдать, что они — люди, а не машины для убийства. Малахар остановился посреди коридора, скрестил руки на груди и посмотрел на них сверху вниз — даже тех, кто был выше его, он смотрел сверху вниз, потому что такова была его природа, его сущность, его способ быть. В его чёрных глазах не было золота — только чернота, только пустота, только та ледяная, непроницаемая стена, которую он строил годами и которая сейчас держала его ярость в узде, не давая ей вырваться раньше времени. — Вы, — сказал он, и его голос был тихим, но в этой тишине слышалось столько угрозы, что даже тёмные маги, которые не боялись ничего, на секунду замерли, как кролики перед удавом. — Вы сделали одну ошибку. Не ту, что напали на академию. Не ту, что ранили студентов. Не ту, что убили преподавателя. Ваша ошибка в том, что вы заставили меня использовать светлую магию. Один из тёмных магов — высокий, тощий, с лицом, скрытым чёрной маской, — усмехнулся, и его усмешка была слышна, даже если лица не было видно. — Что ты сделаешь, дракон? — спросил он, и его голос был хриплым, как у человека, который слишком много курил и слишком мало спал. — Светлой магией? Мы не боимся света. — Вы боитесь смерти, — сказал Малахар, и его голос стал ещё тише, ещё холоднее, ещё опаснее. Он поднял руки, и его пальцы, которые ещё минуту назад были сжаты в кулаки, расслабились, расправились, как крылья птицы, готовой к полёту. Светлая магия вспыхнула в его ладонях — золотая, яркая, почти ослепительная, но в этом золоте было что-то неправильное, что-то чужое, что-то, что не должно было быть у того, кто привык к тьме. Это была не та светлая магия, которую изучают на лекциях Люциса — мягкая, целебная, защитная. Это была светлая магия, которую никто не видел раньше, потому что никто не додумался использовать её так, как использовал он. Она вырвалась из его ладоней, как жидкий огонь, как расплавленное золото, как сама ярость, облечённая в свет, и понеслась по коридору, заполняя его, сжигая, уничтожая. Тёмные маги попытались создать барьеры, но их чёрные щиты расплавились, как воск, как лёд под лучами солнца, как всё, что пыталось противостоять этой чистой, абсолютной, почти божественной силе. — Что это? — крикнул кто-то из них, и его голос сорвался на фальцет, потому что он чувствовал, как его магия исчезает, как его сила тает, как его жизнь уходит вместе с ней. — Это свет, — ответил Малахар, и его голос был спокойным, почти равнодушным, как будто он разговаривал с детьми, которые задают глупые вопросы. — Вы же не боитесь света. Мммм Светлая магия накрыла их всех сразу, и это была не боль, а что-то другое — исчезновение. Их тела начали растворяться, превращаться в пыль, в пепел, в ничто, и они не кричали, потому что не успевали — процесс был слишком быстрым, слишком необратимым, слишком совершенным. За секунду, за одну единственную секунду, все двадцать тёмных магов исчезли, оставив после себя только чёрные мантии, которые упали на каменный пол, как пустые мешки, как сброшенная кожа, как доказательство того, что они когда-то здесь были. Малахар опустил руки. Свет погас, и коридор снова погрузился в темноту, только мантии лежали на полу, и в них ещё дымились остатки магии, которая умирала медленно, как угли костра, который никто не затушил. Феликс, который подбежал к повороту коридора, чтобы увидеть, что происходит, замер, открыв рот, и его глаза, голубые, широкие, полные ужаса и восхищения, смотрели на пустой коридор, на пустые мантии, на пустоту, которая осталась после того, как двадцать человек перестали существовать. — Что... что ты сделал? — прошептал он, и его голос дрожал, потому что он видел многое, но такого не видел никогда. — Я использовал светлую магию, — ответил Малахар, и в его голосе не было гордости, только усталость и отвращение. — Просто я использовал её правильно. Феликс хотел сказать что-то ещё, но в этот момент из-за его спины вышел директор — молодой, красивый, с белыми волосами и голубыми глазами, которые смотрели на Малахара с выражением, которое трудно было описать. — Это была не светлая магия, — сказал директор, и его голос был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась та особенная, старческая мудрость, которая не исчезла даже с молодостью. — Это была твоя магия, Малахар. Просто ты обернул её в свет. Ты всё тот же. Даже когда пытаешься быть другим.