Десять минут

Они вышли с базара, и Миша просто пошёл вперёд. Не спрашивая, куда. Илья – за ним. Как привязанный. Солнце уже не пекло, а мягко золотило всё вокруг. Алматы в это время года – город контрастов. Горы уже синеют на горизонте, а воздух такой прозрачный, что кажется – можно дотянуться рукой до облаков. Миша нёс пакет с яблоками. Илья нёс себя – растерянного, счастливого, абсолютно не вписывающегося в эти дворы и переулки. В своей льняной рубашке. С этими своими голубыми глазами, на которые оборачивались прохожие. Но Миша молчал. Илья тоже молчал. Минуту. Две. Пять. А потом Илья не выдержал. – Ты всегда такой молчаливый? – спросил он. С акцентом, который становился заметнее, когда он нервничал. – Нет, — ответил Миша. – Просто думаю. – О чём? – О том, что ты долбоеб, Малинин. Илья не обиделся. Наоборот – улыбнулся во весь рот. – Это я уже слышал. Это не новость. – Серьёзно, – Миша остановился, повернулся к нему. Взгляд серьёзный, карие глаза почти чёрные в тени тополей. – Ты приехал в другую страну. Потому что я тут живу. Мы знакомы три недели. Ты меня видел один раз. На полу. Уставшего и злого. – Два раза, – поправил Илья. – Сейчас второй. – Это не делает ситуацию нормальнее. – А кто сказал, что я нормальный? – Илья пожал плечами. – Ты сам говорил. «Ты странный». Я странный. Я согласен. Миша выдохнул. Провёл рукой по волосам – они упали на глаза, длинные, волнистые. Илья проследил за этим движением. Слишком внимательно. – Ты не ответил, – тихо сказал Илья. – Нормально это или нет. Ты не сказал, что я кретин. Ты сказал «долбоеб». Это другое. – Это синонимы. – No. Кретин – это про ум. А долбоеб – про поступки. Я совершаю поступки. Это лучше, чем быть кретином. Миша смотрел на него. Серьёзно. Долго. Потом вдруг рассмеялся. Коротко, хрипло, неожиданно для самого себя. – Ты ненормальный. – I know. – Илья сиял. – Пойдём. Тут качели. Миша обернулся. И правда – за поворотом, в небольшом скверике между домами, стояли старые деревянные качели. Такие, на цепях, с двумя сиденьями. Детские, но выглядели крепкими. – Ты хочешь на качели? – переспросил Миша с таким лицом, будто Илья предложил прыгнуть с моста. – А что? Ты боишься? – Я гимнаст, идиот. Я не боюсь качелей. – Тогда докажи. Илья уже шёл к ним. Сесть на качели в своих дорогущих брюках? Легко. Он вообще не выглядел человеком, который переживает из-за вещей. Миша вздохнул. Положил пакет с яблоками на лавочку рядом и сел на вторые качели. Скрипнули цепи. Закачались. Некоторое время они просто сидели. Раскачивались. Миша – чуть сильнее, ногой отталкиваясь от земли. Илья – мельче, будто боялся сломать конструкцию. – У вас тут красиво, – сказал Илья. – Я не ожидал. – А что ты ожидал? – Не знаю. Степь. Юрты. Верблюдов. Миша повернул голову. Посмотрел на него с выражением «ты реально идиот». – У нас тут не древний век. – I know. Я просто... – Илья замялся. – Стереотипы. Sorry. Я глупый иногда. – Не иногда. Часто. – Но ты меня слушаешь. Миша замолчал. Потому что это была правда. Он слушал. И не выключал звук. И не говорил «отвали». Хотя мог. – Зачем ты приехал? – спросил Миша тихо. Уже не про «какого хрена», а по-настоящему. Илья перестал качаться. Повернулся к нему всем телом. Голубые глаза – серьёзные, без обычной дурашливости. – I like you, – сказал он просто. – Я не умею красиво говорить. По-русски плохо. По-английски тоже не всегда. Но я хотел тебя увидеть. Не в телефоне. Не в инстаграме. А здесь. Миша сглотнул. – Мы знакомы три недели, – повторил он. Голос сел. – А мне хватило трёх минут на том полу, – ответил Илья. – Ты послал меня. Ты первый человек, который послал меня за долгое время. Ты был уставший, злой и хотел спать. Но ты был настоящий. Качели скрипели. Где-то лаяла собака. Кто-то звал детей домой. Миша смотрел на свои руки. На бинты. На мозоли. – Ты даже не знаешь меня, – сказал он. – А ты дай мне шанс узнать, – ответил Илья. Тишина. Миша поднял голову. Посмотрел на Илью. На его светлые волосы, выбившиеся из укладки. На эту дурацкую льняную рубашку, на которой уже появились складки. На улыбку — неуверенную, почти робкую, непохожую на те улыбки с билбордов. – Ты голодный? – спросил Миша. Илья моргнул. – What? – Голодный. Есть хочешь. Спросила бабушка. Я спрашиваю. – I... да. Наверное. – Пойдём. – Миша встал с качелей. Забрал пакет с яблоками. – У нас тут недалеко есть место. Самса нормальная. Не как в Америке. – Самса? – Илья попытался повторить. Получилось «сам-са?». – Еда. С мясом. Тебе понравится. Они пошли. Рядом. Не касаясь друг друга, но плечо к плечу. – Миша? – тихо спросил Илья через минуту. – М? – Ты не сказал, что я долбоеб за то, что приехал. Ты спросил «зачем». Это другой вопрос. – Я подумаю над ответом, – сказал Миша. – Потом скажу. Илья улыбнулся. Так широко, что щурились глаза. – Okay. Я подожду. Они шли дальше. Солнце уже садилось за горы, и тени становились длинными. Миша чувствовал тепло от плеча Ильи – просто от того, что они шли рядом.

***

Заведение называлось «Айжан», и оно было именно таким, какие Миша любил. Маленькое, неприметное, с дверью, которую нужно толкать плечом, потому что ручка давно отвалилась. Внутри – пять столиков, пластиковые скатерти в цветочек, и запах, от которого у любого нормального человека потекли бы слюни. Тесто, мясо, свежий лаваш. Илья вошёл и замер. – Здесь... – он огляделся, втянул носом воздух, – здесь пахнет домом. Но я не знаю, чьим. – Казахским домом, – сказал Миша. – Садись давай. За кассой стояла тётя Гульнара – женщина лет пятидесяти с добрыми глазами и вечно замотанными в узел волосами. Она увидела Мишу и расплылась в улыбке. – Миша! Давно тебя не было. Худой опять? Тренировки? – Здравствуйте, тёть Гульнара. Нормально всё. Нам две самсы. И чай. – Ой, а это кто с тобой? – она перевела взгляд на Илью. Тот стоял, разглядывая меню на стене, написанное от руки. – Турист? Американец? – Что-то вроде того, – вздохнул Миша. – Илья, иди сюда. Не стой как памятник. Илья подошёл. Улыбнулся тёте Гульнаре своей голливудской улыбкой. Та, кажется, растаяла. – Какой красивый! – сказала она громко, по-свойски. – Миш, ты мне такого друга не показывал. Светленький, глазки голубые. Прям как из кино. – Он из кино, – мрачно сказал Миша. – Можно нам уже поесть? – Я из рекламы, – поправил Илья. Гордо так. Потом повернулся к тёте Гульнаре и добавил с ужасным акцентом: – Вы очень красивая. Спасибо за еду. Тётя Гульнара умилилась. Миша закатил глаза. Они сели за столик у окна. Самсы принесли быстро – огромные, румяные, с пузырчатым тестом. Пар поднимался вверх. Илья уставился на свою порцию так, будто перед ним положили инопланетный артефакт. – Это есть руками? – спросил он. – А ты видишь вилку? – Миша уже откусил от своей. Сок потек по пальцам. Илья повторил. Осторожно. Попробовал. Глаза округлились. – О, – сказал он. – О. Это... это очень хорошо. Что это? – Самса. Я же говорил. – Я запомню. Сам-са. – Он прожевал, проглотил и тут же откусил ещё. – У вас в Казахстане вся еда такая? – Не вся. Но много. Илья жевал с таким наслаждением, что Миша невольно улыбнулся. Быстро спрятал улыбку в чай. – Рассказывай, – сказал Миша, когда первый голод был утолён. – Как ты здесь оказался. Правду. Илья отставил самсу. Взял чай в пластиковом стаканчике, подул. Помолчал. – Меня позвали на съёмки для аутдор-бренда. Горный Алматы. Обычно я не соглашаюсь на выезды. Слишком много возни. – Но согласился. – Я увидел локацию. – Илья поднял глаза. – И подумал: «Миша там живёт». I don’t know. Просто подумал. – Ты мог мне написать. – Я хотел сделать сюрприз, – повторил Илья. – Я думал, ты обрадуешься. Миша молчал. Пил чай. Чай был сладкий, с травами. – Я рад, – наконец сказал он. – Но это не отменяет того, что ты идиот. – Okay, – легко согласился Илья. – Это справедливо. – И ты сбежал от своего менеджера, да? – Миша прищурился. – Я вижу по твоему лицу. Илья виновато улыбнулся. Так, будто его поймали за руку с воровством печенья. – Я сказал, что пойду в магазин. За жвачкой. – За жвачкой, – повторил Миша. Без выражения. – А потом я пошёл гулять. А потом бабушка дала мне яблоки. А потом я нашёл тебя. – Илья развёл руками. – Технически, я ничего не нарушил. – Твой менеджер тебя убьёт. – Мой менеджер всегда меня убивает. Это его работа. Миша глубоко вздохнул. Носом. Задержал дыхание. Выдохнул. Илья смотрел на него с любопытством. – Ты делаешь дыхательную гимнастику? – Я пытаюсь не убить тебя, Малинин. – Это мило. Миша закрыл глаза на секунду. Потом открыл. Посмотрел на Илью – на его растрёпанные волосы, на пятно от самсы на льняной рубашке (белая рубашка, господи, кто надевает белую рубашку для прогулок по Алматы), на эти бездонные голубые глаза, которые смотрели на Мишу так, будто он был центром вселенной. – Как я вляпался в тебя за три недели? – спросил Миша риторически. – Как? – Это судьба, – повторил Илья. Абсолютно серьёзно. – Не судьба. Ты просто не отвязываешься. – I know. Это моя лучшая черта. Тётя Гульнара принесла им ещё чая. Бесплатно. Потому что «Миш, ты хороший мальчик, и друзьям твоим тоже хорошо». Илья попытался заплатить, но она отмахнулась. Тогда он положил в ящик для чаевых какую-то купюру. Миша не видел какую. Но судя по тому, как тётя Гульнара охнула, купюра была немаленькая. – Ты ненормальный, – сказал Миша, когда они вышли на улицу. – I know. Ты уже говорил. – Илья потянулся, хрустнув позвоночником. – Куда теперь? Миша посмотрел на небо. Уже темнело. Горы стали фиолетовыми. – Не знаю, – честно сказал он. – Просто пойдём. Они пошли. Без карты. Без цели. Просто – вперёд. Мимо старых домов с резными балконами. Мимо детских площадок, где ещё орали пацаны в футболках. Мимо фонтана, который уже не работал, но в котором отражались огни. Илья говорил что-то про съёмки, про то, как его вчера красили гримом два часа, про то, что он не высыпается. Миша слушал. Кивал. Иногда вставлял «дурак» или «сам дурак». Они шли рядом. Плечо к плечу. Миша заметил, что больше не хочет свалить. Не хочет спрятаться. Не хочет, чтобы этот день кончался. И это было страшнее, чем любое падение с высоты. Потому что падать он умел. А вот так – не знал. – Миша, – вдруг сказал Илья. – М? – Спасибо, что не ушёл. Миша не ответил. Только ускорил шаг, чтобы Илья не видел его лица. Потому что на этом лице, мать его, была улыбка. Они вышли к какой-то смотровой площадке. Миша сам не знал, как сюда забрёл – просто ноги принесли. Место было тихое, безлюдное, с видом на огни города внизу и чёрные силуэты гор на горизонте. Илья остановился. Замер. Смотрел. – Здесь красиво, – сказал он тихо. – Очень красиво. – Ага, – ответил Миша. Встал рядом. Ветер дул с гор, холодный и чистый. Илья поёжился в своей тонкой рубашке, но ничего не сказал. Миша заметил. – Ты замёрз, – констатировал Миша. – Немного. – Идиот. Надевать белую рубашку вечером. – Я не знал, что тут будет холодно. – Илья говорил без обиды. Просто констатировал. – В моей голове Алматы был... тёплым. Потому что ты там. А ты тёплый. Миша повернул голову. Посмотрел на профиль Ильи – подсвеченный далёкими фонарями, почти скульптурный. – С чего ты взял, что я тёплый? – спросил Миша. – Я тебя послал при первой встрече. – Ты был добрым. Уставшие люди не бывают добрыми, если они плохие. А ты был добрым. – Я был грубым. – Ты был честным. Это одно и то же для меня. Миша отвернулся. Сжал пальцы в карманах. – Ты слишком много во мне видишь, – сказал он. – Мы не знаем друг друга. – А мне кажется, что знаем. – Илья повернулся к нему. В темноте его глаза казались почти белыми. – Я знаю, что ты встаёшь в шесть утра. Потому что в шесть утра по Алматы ты отвечаешь на сообщения. Я знаю, что ты улыбаешься, когда думаешь, что я не знаю. Потому что в голосовых иногда слышно. Миша молчал. – Я знаю, что у тебя болит спина после тренировок, но ты никогда не жалуешься. Я знаю, что ты любишь панд. Я знаю, что ты красивее, когда не стараешься быть красивым. – Хватит, – сказал Миша. Голос чуть дрогнул. – Sorry, – Илья тут же замолчал. Отступил на шаг. – Я опять много. Я умею только так. Либо молчу, либо несу херню. – Это не херня. Илья замер. – Что? – Это не херня, – повторил Миша. Он смотрел куда-то в сторону, на огни города внизу. – Просто странно, когда тебя так... видят. Я не привык. Илья не двигался. Боялся спугнуть. – А я привык, что меня не видят, – сказал он тихо. – Видят картинку. Блондин, модель, красивое лицо. А внутри – просто Илья, который хочет, чтобы его кто-то заметил. По-настоящему. Миша медленно повернул голову. Посмотрел на Илью. Долго. Внимательно. – Я тебя заметил, – сказал он. – Ещё на том полу. Ты был слишком ярким для пустого зала. Илья выдохнул. Так, будто до этого не дышал. – Можно я... – начал он и не закончил. – Что? – Ничего. Не важно. – Говори. Илья помялся. Провёл рукой по своим светлым волосам – нервный жест, который Миша уже узнал по видео. – Можно я тебя обниму? – выпалил Илья. – Я знаю, это странно. Мы не так долго знакомы. И ты не любишь, когда... Я просто хочу. Но ты скажи нет, и я не буду. Миша смотрел на него. На этого нелепого, слишком искреннего американца с русскими корнями, который прилетел через полмира, потому что «Миша там живёт». – Иди сюда, – сказал Миша. Илья шагнул. Осторожно, будто Миша был из стекла. Обхватил руками – сначала робко, потом сильнее. Уткнулся носом в Мишину макушку. Волосы пахли шампунем и потом – Илье не понравилось, что он заметил даже это. Понравилось. Миша стоял. Не отстранялся. Не обнимал в ответ – просто не убирал руки из карманов. Но не двигался. Позволял. – Ты пахнешь потом, – сказал Илья в его волосы. – Я только с тренировки, идиот. – Мне нравится. – Ты больной. – I know. Илья не отпускал. Миша не просил. Где-то лаяла собака. Горели окна. Шла обычная жизнь. А здесь стояли двое – гимнаст с бинтами на руках и модель с билбордов. И ничего не говорили. Потому что уже всё сказали. – Малинин, – через минуту сказал Миша. Голос глухой, в плечо Илье. – М? – Твой менеджер тебя убьёт. Ты пропал на три часа. – Пусть убивает, – Илья не отпускал. – Я хотя бы умру счастливым. Миша фыркнул. Но в этом звуке было что-то тёплое. – Отпусти, – сказал он. Илья нехотя разжал руки. Отступил на шаг. Улыбался – так, что глаза щурились. – Ты покраснел, — заметил он. – Ветер. – Там нет ветра. – Отвали, Малинин. – Не отвалю. Миша вздохнул. Запустил руку в карман, достал телефон. – Давай свой отель. Я вызов такси. А то ты пропадёшь в этом городе. Бабульки тебя окончательно усыновят. – Это плохо? – искренне спросил Илья. – Для них – нет. Для твоего менеджера – катастрофа. Илья рассмеялся. Тем смехом, который Миша сохранял в голосовых. – Пошли, – сказал Миша. Они пошли вниз, к огням. Илья снова заговорил – про съёмки, про то, что завтра его будут снимать в горах, про то, что он ничего не понимает в режиме. Миша слушал. Кивал. Иногда усмехался. И думал о том, что Илья уедет. Съёмки – пара дней – и обратно в Верджинию. А потом снова экран. Снова разница в десять часов. Снова «как тренировка?» и «я волнуюсь». Миша подумал: «А я тоже волнуюсь, Малинин. Только не умею говорить». Но вслух ничего не сказал. Просто шёл рядом. Плечо к плечу. Пока хватало улиц.