Пустота

      Дни летели в бешеном темпе, сменяя друг друга с поразительной скоростью. Каждый раз все приближали и приближали предстоящий чемпионат России. И увеличивая часы, проведенные на льду или в зале, в попытках прийти в пиковую форму.       И Влад пытался, но не наработать эту самую форму, а не упустить окончательно. Поэтому утро его начиналось раньше, чем у других фигуристов их группы, а интенсивность и продолжительность тренировок росла.       Так что и сегодня, когда электронное табло на катке бесстрастно мигало на отметке 18:06, Влад готовился к вечернему льду, разминая забившиеся после офп ноги. Все тело ныло, вибрировало от усталости. Но ему было все равно, боль была закономерной, типичной составляющей его жизни, как и Петя, уже рассекающий холодную поверхность лезвием.       Катание его всегда завораживало, заставляло остановится у бортика, и провести несколько минут за просмотром. Этот раз не исключение.       Влад замер, сжимая в пальцах чехлы от коньков. Глаза не могли оторваться от высокого силуэта на льду, что выписывал витиеватые дуги, вычерчивая ребром лезвия свою дорожку шагов из произвольной программы.       В такие моменты Владу казалось, что он смотрит не на привычного Петю вовсе, а на его особое воплощение, что раскрывается только на льду. Он сам и не знал, в чем разница. Может в легкости движений, может в особой одухотворенности, что читается на его лице, а может и в том, что Владу просто нравилось им любоваться, без какой-либо на то причины.       Сейчас чувствовалась какая-то обострившаяся грация, которая была с Петей не только в моменты катания. Даже в совершенно будничных вещах. В том, как он небрежно смахивал с лица выпавшие из хвоста темные пряди. В том, как крутил замок на кофте в длинных пальцах, когда думал о чем-то. В том, как потягивался в раздевалке, в те жалкие минуты перерыва, когда машина на катке ровняла лед между тренировками. В том, как он касался плеча или запястья Влада. А тот замечал, и всегда ему казалось это завораживающим, необычным.       Остановившись у бортика, пользуясь теми короткими секундами, когда Петя его еще не заметил, продолжая находится в своем чересчур притягательном образе Онегина, Влад пытался переварить последние пару дней.       Они не изменили его кардинально, он все еще взвешивал в уме каждый кусочек, что попадал ему в рот, все еще просыпался по ночам от голодных спазмов, что заставляли скрутится в комок под одеялом, и потянувшись к бутылке, жадно хлебать воду, в надежде на привычный обман желудка.       Но все же что-то да сдвинулось, совсем немного, но уже настраивая на нужный курс, давая возможность на ремиссию. Просто потому что теперь Петя был рядом постоянно, и в этой близости ощущалась неожиданная щемящая безопасность, которой Влад не помнил уже давно.       В голове все еще свежи воспоминания трехдневной давности, когда его разбудил стук в дверь собственной квартиры. И в сознании осталось недовольное хрипение, когда он тяжело вставал с кровати, потому что слабое тело плохо слушалось. Осталось и удивление, когда за дверью оказался Петя, который бесстыдно прошел во внутрь, зная, что отказать ему Влад просто не может.       И он помнил, с каким негодованием рылся в его напрочь пустом холодильнике Петя, извечно причитая, пока сам Влад тихо вздыхал себе под нос. И все еще временами он чувствовал фантомную тяжесть от стакана кефира, что поставили перед ним так, как будто это вообще ничего не значит.       Петя тогда сел рядом, копошась в телефоне, будто ему было все равно, выпьет Влад или выльет в раковину. А тот смотрел на стакан, провожая взглядом редкие пузырьки, что поднимались от низа стакана к его верху, растворяясь на поверхности. Он ощущал, что внутри борются привычный страх за лишний грамм веса, за тяжесть флипа в четыре оборота, и особое, незнакомое, будто бы чужое спокойствие.       Рука тогда все же обхватила холодный стакан, и медленно придвинула ближе. Он кинул быстрый взгляд на Петю. Тот продолжал что-то тыкать на экране, совершенно игнорируя то, что происходит. И от этого будто бы было легче, словно не было контроля, было право выбора.       Первый глоток обжег горло прохладой, а внутри что-то довольно сжалось, увидев не только воду. Еще несколько глотков дались с трудом, почти через силу, но Влад все равно вливал в себя, потому что боковым зрением видел, как чужие побелевшие пальцы наконец-то разжимаются, расслабляясь.       Петя и сам будто выдыхает, видя, как стакан пустеет, хоть и не полностью. Уже начало. Уголок его губы поднялся вверх, на пару мгновений, и краем глаза он увидел, как Влад зеркально повторил его движение, смешно вытерев рот тыльной стороной ладони.       Тем же самым днем, уже после тренировки, когда оба были взмыленные и уставшие, Петя потянулся к сумке, выуживая из нее два яблока. Большие, зеленые, наверняка сочные. Он вгрызся в свое, наполнив раздевалку хрустящим звуком, а второе подвинул ближе к Владу, и вновь принялся за свои рутинные сборы, делая вид, что не следит за чужим лицом.       А Влад думал, вновь гипнотизируя яблоко глазами. Уши слышали звонкий хруст второго такого же яблока, а нос уже чуял фруктовую сладковатость. Пальцы слегка подрагивали, когда он взял его в ладони, чувствуя шероховатость кожуры.       Взгляд Пети стал более открытым, ожидающим, но позволяющим Владу самому решить, будет ли он или нет. Это подкупало, позволяло ощущать мнимую власть над ситуацией, которая давно подмяла его под себя. Но в этот раз хотелось вновь увидеть удовлетворение в чужих глазах. Поэтому объемный хруст раздался по раздевалке, вторя другому, такому же. И Петя вновь улыбнулся.       Вечером следующего дня, когда оба отдыхали на скамье в раздевалке, обсуждая всякий неважный бред, Влад поймал себя на том, что взгляд его на Пете задерживается чуть дольше нужного, а рука то и дело норовит лечь на чужую, обвив холодной ладонью теплое запястье.       И это пугало тем, что не ощущалось как что-то запретное, инородное в резком проявлении привязанности. Он просто повиновался, на секунду сжимая ладонь Пети своей, быстро переплетая пальцы, а потом вовсе отпуская. Влад продолжил методично протирать лезвия коньков, пытаясь не замечать замолчавшего на полуслове Петю. Так было проще, однако молчание затягивалось, становилось неловким.       — Чего заткнулся? — Дикиджи пытается звучать непринужденно, почти безразлично, но взгляд, метавшийся по помещению, выдавал его беспокойство.       — Думаю, — настолько привычно по-философски заключил Петя, заставив Влада фыркнуть и улыбнуться сквозившей в чужом голосе высокопарности.       — О чем?       Владу всегда было трудно удержаться от вечных вопросов, что обычно сыпались из его рта направо и налево. Поэтому Гуменник даже не удивляется, давно привык к попыткам залезть ему под кожу, в голову, затеряться в мыслях. Весьма успешно, кстати.       Однако вместо ответа, Петя вновь роется в сумке, стоящей неподалеку. В руке блестит знакомая шелестящая упаковка, с яркими буквами и заверением о шугар фри и куче протеина в составе.       Увидев это, Влад шумно сглатывает, а сердце начинает колотится быстрее. Однако он уже не уверен, от опасности батончика для его прыжков, или от того, что рука Пети сжимает его колено, в каком-то особом успокаивающем жесте, понятным только им двоим.       Но в голове, совершенно против воли, уже проносятся мысли с цифрами калорийности, будущим привесом на весах и миллиметрами на талии. Сладкое — страх. Хоть раньше он и жевал эти самые батончики в перерывах между тренировками, после них, и просто так, забивая карманы фантиками.       В противовес липкому чувству отторжения неловко возникает аргумент о том, что когда он уплетал их за обе щеки, то лутц не сыпался. Флип был докручен и без подрагивающий ноги на выезде, а аксель в четыре оборота просто был в его арсенале прыжков. Да, не стабильно, но был. Сейчас на него даже зайти страшно. Не покидает ощущение о том, что он сломается, не взлетит так высоко, как нужно, несмотря на то, что вес стремительно снижался.       Все эти мысли заняли сознание на доли секунд, быстро сменяя одну за одной, пока Петя искал еще один батончик, уже для себя. Еще один такой же лег в руку, а глаза, зеленые, что в ярком свете раздевалки казались вовсе прозрачные, наконец посмотрели на него.       — Хочешь? — просто бросил Петя, стараясь не вкладывать в голос надежду на то, что услышит согласие.       — Нет. Но буду, — Влад улыбнулся, но получилось вымученно.       Есть не хочется не физически, а где-то на подсознании, там где воет страх за прыжки и вес, там, где сидит тепло от того, что Пете не все равно.       Тот кивает, с каким-то проклевывающемся во взгляде уважением, признанием, тихой благодарностью. Влад пытается не разочаровать, понимая, для чего это все старается Гуменник накормить его, сделав так, чтобы это не ощущалось насильно, не по собственному желанию.       Дикиджи крутит в руках батончик, загибая пальцами упаковку, разрывает ее по шву, обнажая содержимое. Шоколад, нуга, орехи и протеиновая чушь. Краем уха он слышал шелест и едва слышное чавканье. Это подстрекало присоединится, но он гипнотизировал батончик взглядом, пытаясь убедить себя в том, что это не страшно, вовсе нет.       Однако он все же откусил, чувствуя как рот обволакивает вкус. Такой живой, многогранный, кажущийся настолько сладким и далеким, что непривычно. Жевал он медленно, перемалывая каждый орешек, смешивая текстуры. Проглотил с трудом, принимая из рук Пети бутылку с водой, уже приевшейся за это время.       Следующий укус оказался легче, и он так же неспешно мял упаковку в руках, чувствуя как оставшийся шоколад подтаивает. Доесть полностью он не сможет, но осилит столько, сколько получится. Потому что нужно, потому что без еды нельзя. Потому что Петя будет рад.       — Спасибо, — слетело с губ Влада едва слышно, однако в тишине раздевалки звучало оглушительно.       Петя обернулся на него, комкая фантик от своего батончика в руках. На уголках его губ отпечаталось немного шоколада, но это блекло по сравнению с тем вязким теплом, что отразилось в его глазах на мгновение.       Он ничего не ответил, только приобнял Влада одной рукой. Так, как делал тысячи раз до этого, но почему-то сейчас воспринималось иначе. Только лишь этого касания хватило для того, чтобы на секунду у него перехватило дыхание. И тогда Влад понял, что пропал.       Вчерашний вечер тоже остался в памяти приятным осадоком осознания. Тренировка закончилась, и они сидели в раздевалке вдвоем, извечно болтая. Влад разматывал шнурки на коньках быстрыми, отработанными за года движениями, и думал о том, что сегодня он прыгнул чисто.       Не идеально, вовсе нет, но чисто, без падений через раз, и на выезде нога не дрожала. Может быть, дело было в кефире, или яблоках и батончиках, которые он, вместе с Петей, съедал в обед. Может быть, в том, что он позволил себе съесть эти крохи не тайком, не с ненавистью к себе и опасением, а с пониманием того, что без них никак.       Петя сидел напротив, на соседней скамейке, и читал что-то в телефоне, изредка вставляя реплики в монолог Влада. А тот смотрел на него, впервые замечая то, что раньше углядеть и не мог. Или не хотел признавать.       Петя был красивым, и это осознание чужой красоты ударяло в солнечное сплетение, выбивая удивленный вдох. Красив не так ярко и привычно, что замечают все. А как-то тихо, надежно, скрыто от постороннего глаза.       Растерявшись даже для себя, он поймал в сознании глупое, чересчур поэтичное сравнение со звездами. Если не поднять голову — не увидишь, но если заметил, уже не можешь оторваться, и впредь всегда вглядываешься. Так и случилось с Владом.       Ему нравилось, как Петя хмурится над текстом, а взгляд бегает по тексту. Как он закусывает губу, когда думает о чем-то важном. Как его пальцы — длинные, с вечными мозолями от шнурков, держат телефон. Или чужое запястье.       Влад осекся в собственных мыслях, пытаясь остановить поток сознания, что вел его не туда, куда нужно. Это было слишком. Это было опаснее любого падения с четверного или привеса утром. Потому что это можно вылечить и вернуть к нормальному, а с этим чувством он не знал, что делать. Оно делало его уязвимым, открытым, мягким — таким, каким он быть себе запрещал вовсе.       — Петь, — позвал он, не успев подумать, и тут же закрывая рот.       — А? — Гуменник поднял глаза от экрана.       Он замолчал, не зная, что сказать. Может быть благодарность за то, что Петя рядом? Может быть поделиться опасениями на счет предстоящего чемпионата России? Но слова застряли в горле колючим комом.       Петя, казалось, понял все без единого звука, как и всегда. Он отложил телефон, и неспешно приблизился, опускаясь на скамью рядом, касаясь своим плечом чужого.       — Тяжелый день? — спросил он спокойно.       — Не тяжелее обычного. Просто устал, — Влад кривит улыбку, вдыхая глубже.       — Тогда пошли домой, отдыхать надо.       Влад почувствовал, как в груди разливается тепло, глупое, девчачье, совершенно непрофессиональное и непривычное для него. Дело было вовсе не в словах и не в Пете, вероятно. А в ощущении спокойствия, что крыло его в последнее время. И будто бы становилось легче.       Они вышли из раздевалки вместе, под Петины рассуждения о релевантности изменения программы за неделю перед стартом. На улице стемнело, и снег искрился под фонарями, невесомыми хлопьями опускаясь вниз.       — Твоя пятиквадка хорошо идет. Зачем тогда менять что-то? — Влад говорил с усталой, после тяжелого дня, улыбкой.       — Думал облегчить немного, чтобы пиковую форму для февраля оставить, — задумавшись отвечает Петя, останавливаясь рядом.       Он мягко улыбался, смотря на то, как на чужих кудрях оседают снежинки. Некоторые сразу таяли, но несколько осталось, отблескивая в далеком свете фонаря. Петя невольно засмотрелся, сам не давая себе отсчета.       Влад, случайно коснувшийся чужой руки, теплее его собственной на каких-то жалких полградуса, не спешил разрывать контакт. И отвечать не спешил. Сейчас вообще казалось, что все, кроме их самих, смысла не имеет. Ни программы, ни холод, пробирающийся под куртку, ни чувство усталости.       — Завтра утром заеду за тобой. С кофе. Я турку купил, — вдруг сказал Петя, вырывая из раздумий.       — Варить-то умеешь? — Влад ярко улыбнулся, поднимая глаза.       — Ни в коем случае, — лицо его было непроницаемо, но в уголках глаз пряталась улыбка.       — Ладно, тогда будем пробовать.       Тогда они простояли еще несколько минут, прежде чем разойтись на парковке, каждый к своей машине. Влад тогда ощущал непривычную легкость, которой не было уже давно. И мысль о кофе не пугала так сильно.       Дверь машины закрылась с глухим хлопком, зажегшийся тусклый свет в салоне осветил его отражение в зеркале. Лицо, все еще слишком худое, с кругами под глазами и впалыми щеками. Но в нем появилось что-то новое. Что-то, чего не было недели назад. Надежда.       И сейчас Влад ощущал ее ярко, почти остро, стоя у борта, наблюдая глазами за силуэтом Пети, что все еще плавно носился по льду. Утром он и правда заехал за ним, с двумя термокружками в машине, как и обещал, и с привычной улыбкой.       Они неспешно ехали по Петербургу, собирая все красные светофоры, а Петя рассказывал что-то про разницу между арабикой и робустой, вновь провоцируя Влада на новую порцию шуток про его гиковость.       Кофе давно был выпит, даже без привычных уговоров самого себя. Хватило того факта, что это Петя готовил, и лично для него, стараясь и вкладывая усилия. И это ценилось больше, чем лишняя сотня калорий.       Тем временем, Гуменник уже закончил прокат своей программы, остановившись посреди катка, переводя дыхание. Грудь его тяжело вздымалась, а нос то и делал рваные вдохи. И вдруг он поднял голову и посмотрел на Влада, сразу найдя того глазами.       Тот замер, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом догоняет его двумя быстрыми, неровными толчками. Петя смотрел на него не вопросительно, не тревожно, как в предыдущие дни, а как-то иначе. Будто бы теплее, мягче, с легкой улыбкой.       Не с той вежливой, адресованной тренерам, или кривой, с которой он слушал дурацкие шутки. Это была настоящая, спокойная, открытая, чуть удивленная, будто Петя тоже заметил что-то новое в их переглядываниях.       Уголки его губ дрогнули, глаза сузились с почти незаметной нежностью, и весь он на секунду стал похож на того Петю, который существовал очень редко, не собранный и рассудительный, а просто счастливый.       Влад почувствовал, как к щекам приливает тепло, слегка позорное, от которого хочется убежать. Он хотел отвести взгляд, по привычке, по старой привычке прятаться за шуткой или еще чем-нибудь, но не смог. Его тело будто приросло к бортику, а глаза приклеились к Пете. Он просто смотрел на него, и радость самостоятельно выползла на лицо, поднимая уголки губ вверх.       Ему не нужно было сейчас подъезжать к нему, что-то говорить, объяснять. Достаточно было того, что они оба знали — что-то изменилось. Что-то встало на свои места.       Он оттолкнулся от борта и пошел ко входу на лед, на свою половину, разогревать мышцы. Перед тренировкой он обычно выкидывал все лишнее из головы, но сегодня одно «лишнее» он решил оставить. Пусть Петя будет в его мыслях. Пусть его улыбка греет изнутри, когда он пойдет на новый прыжок.