Пустота

      Холод катка остудил разум Пети, который усиленно работал, пока он выписывал фигуры по периметру, стараясь выкладываться в полную силу, но притом не уходить в себя. И боковым зрением он следил за Владом.       Тот носился по центру катка, разогревался резкими рывками, слишком быстрыми для человека, который не ел толком несколько дней. Пытливый взгляд Пети отмечал все мелочи, как Влад перед прыжком встряхивает кистями, словно пытается вернуть онемевшим пальцам чувствительность.       Как его плечи поднимаются слишком высоко на заходе, словно компенсируя. Попытка взять высоту не мышечной силой и техникой, а какой-то отчаянной лёгкостью тела, которого почти не осталось.       Как он улыбается тренеру, но улыбка не дотягивается до глаз, застревая где-то на уровне губ, не переходя выше заученной планки. Во взгляде была одна лишь пустота и холод.       Смотреть на Петю в ответ он себе не позволял. Потому что Гуменник слишком хорошо знал, пробрался меж острых ребер, оставаясь внутри иглой заботы. Влад не разрешал себе даже взгляда кинуть в его сторону, будто бы так он сразу обличит свой проступок, тот самый батончик в мусорке.       Но даже небольшой кусочек, пятая часть от целого, казалось осел внутри свинцовой гантелей, тянущей вниз, заставляющей прилагать больше усилий к центровке вращений и маневрам дорожек.       Конечно, Влад знал, что скорее всего это психосоматика, но ничего не мог с собой поделать. Просто позволял панике мерзкими липкими щупальцами пробираться внутрь, забирая крохи спокойствия, которого и так не было.       И Петя видел, что движения Дикиджи становятся все дерганее, хаотичнее в своей сквозящей слабости. В том надломе, что ощущался в каждом скольжении по льду, в каждой дуге.       Спустя несколько десятков минут, когда все мышцы налились молочной кислотой и разогрелись, Влад заканчивает отработку дорожек и раскатки. И заходит на сальхов, четверной. Так сразу, без распрыжки, что Петя невольно выдыхает, уже открыто всматриваясь в летящую по катку фигуру.       Он набирает скорость, рвано отталкиваясь лезвиями, в надежде выехать прыжок за счет собственной легкости и инерции, того, как кинетическая энергия переходит в потенциальную и обратно.       В последний раз чирикнув коньком о лед, с характерным звуком, отдающимся эхом в Петиных ушах, Влад подлетает.       В воздухе он был прекрасен, плотная группировка, быстрые обороты, прикрытые веки. Но на выезде Петя увидел то, что, возможно, не заметил бы никто другой.       Опорная нога дрогнула. Мелко, почти незаметно, почти надломилась, но все же выдержала. Мышца не справилась с нагрузкой, не удержала вес, каким бы маленьким он теперь ни был. Влад пошатнулся, коснулся льда рукой, но устоял, выезжая дальше.       Петя выдохнул, почти облегченно, но в голове формировалась мысль. Татауров что-то крикнул про опору и колено. Влад кивнул, отмахнулся и тут же пошёл на следующий прыжок, будто ничего не случилось, будто не есть сутками — органичный способ достижения успехов.       Но Петя знал одно. Он упадет. Не сегодня, так завтра. Не на тренировке, так на соревнованиях. И это будет не просто падение, будет срыв, надлом, страшный и сильный. Потому что пустое тело не держит удара о лед, оно ломается с противным хрустом, с шелестом упаковки в кулаке.       Он отвел взгляд и сосредоточился на своей дорожке шагов, не желая переходить к прыжкам так быстро. Он думал о том, как помочь Владу, и ни один вариант не казался правильным.       Да и просто ничего дельного, кроме как банального быть рядом, в голову не идет. Просто молча поддерживать, показывать, что еда не враг. Еда — энергия и жизненные силы. Без нее никак. Как и Пете без Влада.       За него он всегда переживал по-особенному. Не так, как с остальными. Этих остальных не хотелось держать поблизости, слушая глупые, временами плоские шутки и каламбуры. Только Владу он позволял липнуть к себе, ведь иммунитет к его касаниям за годы дружбы так и не выработался.       Петя думал о том, что сейчас Влад похож на человека, который сам затягивает петлю на шее и при этом улыбается, потому что верит, что удушье, просто способ стать легче, способ взлететь. Не взирая на скорые последствия.       И самое страшное в том, что Влад не идиот, и он понимает, что делает с собой. Понимает и продолжает, потому что альтернатива в его голове выглядит ещё страшнее, ведь для него одно из основ пирамиды потребностей Маслоу — это потеря стабильности, потеря прыжка, потеря себя как фигуриста.       Вся тренировка проходила нервно. Петя краем глаза следил за Владом, готовясь сорваться в любой момент, если тот оступится, упадет или просто ляжет, не в силах встать.       Но тот не падал, стойко держался, даже пытался давить улыбки и травить шутки в перерыве. Но в голосе все равно чувствовалась какая-то отстраненность, небольшая напряженность читалась во всем.       В том, как Влад резко кивал головой, а потом давал себе секунды, что бы прийти в себя, а перед глазами перестали летать черные мошки. В том, как руки, в попытке унять дрожь в пальцах, сжимали край рашгарда для тренировок, который раньше сидел в облипку, подчеркивая красивый рельеф, а сейчас трепыхался на похудевшем теле.       Петя любил раньше смотреть, гладить глазами обтянутые в ткань плечи, широкую грудь и выделяющуюся талию. Сейчас же, было больно глядеть, как Влад тонул в той одежде, что была в пору буквально месяц назад.       Тренировка близилась к окончанию, а Петя и не заметил, вновь летая в рассуждениях, пока остальные спортсмены утекали в раздевалки, а тренера в кабинеты.       Влад задержался. Он всегда задерживался теперь, делая вид, что отрабатывает что-то дополнительное, хотя Петя подозревал, что настоящая причина в другом. На пустом катке не нужно притворяться, что у тебя есть силы. Можно просто быть уставшим, и никто не заметит. Почти никто.       Петя тоже остался. Сказал Дайнеко, что хочет поработать над вращениями, но на самом деле просто облокотясь о бортик смотрел, как Влад нарезает круги.       — Петь, смотри! — крикнул Влад через весь каток. Голос звучал бодро, даже слишком. — Каскад два лутца. Ща порву этот лед.       Гуменник кивнул, пытаясь ободряюще улыбнуться, хотя внутри всё сжалось. Каскад из двух четверных лутцев, это серьезная нагрузка даже для сытого, полного сил фигуриста. Для Влада сейчас это было почти непосильно, на фоне усталости после тренировки, голода и стресса.       Но он разогнался, набирая скорость и отрываясь от земли в первом прыжке. Полет был красивый, Петя невольно засмотрелся. Первый лутц вышел чистым, высоким, с чётким отталкиванием, с хорошим выездом.       Он на секунду позволил себе поверить, что обойдется, что громкого падения не будет. Но на второй прыжок Влад начал заходить слишком резко, словно боялся, что не хватит силы. Тело вошло в винт, вращение было быстрым, но на приземлении нога подвернулась, Петя видел своими глазами, как нога сначала дрожит, а через мгновение просто перестает бороться с усталостью.       Он упал, с таким оглушающим и тихим одновременно звуком, что Пете показалось, что внутри что-то оборвалось. Влад стукнулся боком, проехал немного по инерции и замер, раскинув руки, глядя в потолок арены, даже не пытаясь подняться.       Петя сорвался, оттолкнувшись руками от бортика и подъехал к нему быстрее, чем успел подумать. Лед царапнул лезвиями, когда он резко затормозил рядом, засыпая темный костюм стружкой. Влад лежал, вдыхая слишком часто, поверхностно, не глубоко, как загнанный зверь.       Сидя на коленях рядом, Петя кажется не ощущал ни холода льда, ни боли от синяков, вообще ничего, кроме чужого взгляда на своем лице. Отчаянного, умоляющего о чем-то. То ли о помощи, то ли о том, что бы Петя не видел этого.       — Надо вставать, — он протянул руку.       Влад посмотрел на его ладонь так, будто она была из другого мира, теплая, почти спасающая. А хотел ли он быть спасенным? Он не знал.       Но все же схватился, и Петя почувствовал, какая холодная и слабая у него хватка. Раньше Влад сжимал руку крепко, по-спортивному, с азартом, со своей придурью и особой нежностью.       Влад поднялся, отряхнул крошку льда с бёдер и попытался улыбнуться, в попытке надеть привычную маску. Но от Пети не скрыть, он и так знал.       — Перекрутил немного, бывает. В следующий раз сделаю.       В ответ ничего от Пети не прозвучало. Он молчал, все еще сжимая чужую холодную ладонь в своей, желая согреть. В голове был один вопрос, с уже известным исходом.       — Ты съел?       Слова повисли в морозном воздухе катка, между ними невидимой стеной. Влад замер, и Петя увидел, как в его глазах что-то ломается, а взгляд бегает от угла в угол, не находя смирения.       Он не пытался придумать шутку, не пытался перевести тему. Просто стоял и молчал, и эта тишина была громче любых слов, уже обличающая то, что Петя видел перед тренировкой. Губы чуть дрогнули, будто он хотел соврать по инерции, по привычке, но не смог, лишь потому что знал, кто перед ним, и насколько важным было чужое доверие.       Петя смотрел на него пытливо, как и последние дни, на впалые щеки, на синеву под глазами, на ключицы, торчащие из-под ворота тренировочной кофты, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое и горькое. Всепоглощающая боль за человека, который решил, что для полета нужно перестать существовать, физически уменьшаясь до минимума.       — Я знаю. Видел в мусорке, — все же негромко говорит Петя.       Голова Влада едва заметно вздрагивает, а взгляд упирается в чужое лицо, смотря с каким-то виноватым выражением, что вызывает у Пети дрожь. Влад мнется, и как только открывает рот, его сразу же перебивают.       — Не смей извиняться, — чуть громче отрезает Петя, видя, как Дикиджи судорожно перебирает края рукавов кофты, просто чтобы не так неловко.       Влад не ответил, просто не знал, что и говорить. Он стоял, уже опустив голову, и смотрел на лёд под своими коньками, исчерченный, истоптанный, израненный лезвиями за долгую тренировку. Таким же он чувствовал себя внутри.       Рука Пети все еще сжимала его пальцы, помогая удержать равновесие после падения, и это прикосновение обжигало. Влад хотел вырвать ладонь, отшутиться, ускользнуть в раздевалку, спрятаться, но тело отказывалось слушаться.       Да и был ли смысл? Перед Петей не нужно прятаться, быть привычным, не сломленным и веселым. Можно было быть собой. Таким, какой был, без всех прикрас.       Петя, смотря на понурую фигуру перед собой, думал, что Влад неуловимо изменился, неуловимо даже для самого себя. Петя отпустил его руку, но не отъехал. Вместо этого он шагнул вперёд, сокращая то крошечное расстояние, которое Влад всегда держал между ними в последние недели.       Влад поднял на него глаза. В них метнулась паника, быстрой волной окатившая его, та самая, которую он прятал за яркой улыбкой и бесконечными шутками. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, может быть, привычное заверено о том, что он в порядке, но Петя уже обнял его. Не крепко, не требовательно, а мягко, как прикасаются к чему-то очень хрупкому, что боишься сломать неловким движением.       Ладонь легла на затылок Влада, вторая меж лопаток, туда, где под кожей проступали острые позвонки. Петя прижал его к себе и почувствовал, как тот замер на секунду, задерживая дыхание. А потом все же выдохнул, длинно, прерывисто, со звуком, похожим на всхлип, который он тут же подавил, стиснув зубы.       Петя молчал. Он просто держал его и чувствовал, как Влад дрожит. Не от холода, вовсе нет. От напряжения. Эта дрожь шла изнутри, глубокая, неконтролируемая, колотившая безостановочно. Она, накатывая, пробегала по шее, по спине, по пальцам, которыми он вцепился в Петину кофту на плечах, словно боялся упасть, хотя знал, что его словят. Петя всегда ловил.       Влад уткнулся лбом в место, между чужим плечом и шеей. В нос врывался запах, такой родной, теплый, живой. Петин. Смесь шампуня, отголоски парфюма, кожа. Сейчас этот запах казался ему единственным якорем в мире, что держал на плаву.       Он хотел отстраниться, хотел сказать, что всё в порядке, что ему не нужна помощь, что он сам справляется. Но вместо этого он вдруг почувствовал, как из глаз что-то течёт, горячее, солёное, совершенно неуместное сейчас.       Зажмурившись плотнее, он сильнее вцепился в чужие плечи, зная, что скорее всего делает больно, что останутся отпечатки на бледной коже. Он чувствовал, как Петя гладит его по спине, с особой осторожностью, будто успокаивает дикого зверя, который в любой момент может сорваться и убежать.       И от этой простой, безусловной нежности внутри что-то надломилось. Не та стена, которую он строил вокруг себя, отрицая голод и усталость. А что-то глубже, что-то простое, привычное.       Петя наклонил голову, касаясь губами макушки кудрявой головы. Волосы у него были слегка мокрые, спутанные, с запахом льда. Петя закрыл глаза и просто стоял так, чувствуя, как дрожь Влада постепенно становится реже, глуше, а тело обмякало в его руках, словно пружина наконец разжалась.       — Я не знаю, что делать. Я правда не знаю, Петь. Я не могу есть, — его голос звучал приглушенно, растворяясь в ткани чужой кофты. — Я боюсь, что если поем, то вновь наберу и перестану прыгать. И все развалится.       Ответ на откровение не прозвучал сразу, давая обоим время переварить, обдумать сказанное. Петя молчал, но продолжал гладить его по спине, чувствуя, как под ладонью проступают острые углы лопаток, как позвоночник выпирает бусинами, как мышцы, которые должны быть упругими и сильными, стали мягкими, будто уменьшаясь в размерах.       Он думал о том, что Влад только что признался вслух, впервые сказал о проблеме, начав свой путь к восстановлению. И на протяжении этого пути, Петя будет рядом.       — Мы придумаем. Не сейчас, и может не сегодня, и не завтра. Но мы придумаем, Влад. Я рядом, ты ведь знаешь, — сказал он, просто констатируя факт, давая этим надежду на то, что в итоге все будет хорошо.       Один лишь всхлип, короткий, стыдливый, разорвал тишину катка. Влад сжался, пытаясь подавить звук, не чувствовать второй слезы, скатившейся по щеке и впитывающейся в чужую кофту.       Но Петя только прижал его крепче, и Влад вдруг понял, что тот не осуждает. Не читает нотаций о вреде и последствиях. Не пытается насильно запихнуть в него еду. Он просто здесь, теплый и надежный, становящийся точкой опоры.       Они стояли так посреди пустого катка, в тишине, нарушаемой только гулом вентиляции и далекими голосами из глубин арены. Свет прожекторов падал на них сверху, выхватывая из полумрака две фигуры, вцепившиеся друг в друга, как в единственную константу в этом мире.       Влад дышал ему в плечо, неровно, сбивчиво, но постепенно дыхание выравнивалось, убирая нервозность. Дрожь утихала, оставляя после себя странную пустоту и усталость. Не физическую, а ту, более сложную, эмоциональную.       — Завтра принесу два батончика, — сказал Петя, разжимая руки, и поворачивая обоих в сторону выхода с катка. — Один съешь при мне. Второй, на твое усмотрение. Но учти, я теперь проверяю мусорку.       Влад фыркнул, уловив в голосе улыбку и небольшую иронию, которую Петя себя позволил на свой страх и риск.       — Шантажист, — пробормотал он, находя рукой чужую ладонь, и переплетая пальцы. Просто потому что так спокойнее, надежнее.       Просто потому что к Пете тянуло, как мотылька к огоньку. Да и хотелось заразится его всепоглощающим спокойствием, уверенностью в том, что все будет хорошо.       — Могу себе позволить.       Влад растянул улыбку, усталую, но широкую, и они вместе поехали к бортику. Лёд скрипел под лезвиями, и он вдруг подумал, что завтра, он может упадет ещё много раз, может быть, через неделю, может быть, на самом чемпионате России. Но прямо сейчас есть кто-то, кто подаст руку. И это почему-то делало страх чуть менее острым, не таким диким.       Уже в раздевалке, откуда ушли почти все спортсмены их группы, Петя сел на скамейку рядом с ним, и молча достал из своей сумки яблоко, кладя между ними. Не навязывал, а просто оставил.       Влад смотрел на яблоко долго, почти завороженно, думая о калориях, о тяжести, о том, как завтра это отразится на прыжке. Или не отразится? А потом взял. И откусил маленький кусочек, чувствуя, как рот наполняется слюной, а желудок громко урчит, впервые за сутки подавая признаки жизни.       Он понял, что на беспокойство в таких родных глазах смотреть намного больнее, чем на привес в сто грамм по утрам. Эта мысль отдавалась чем-то привычным, как раньше. Когда яблоко не вселяло ужас, как и мысль о приеме пищи. И Влад надеялся, что сможет прыгать завтра, после этого же яблока, и еще чего-нибудь, потому что видеть радость в глазах Пети даже приятнее, чем приземлять лутц. Хотя второе конечно тоже неплохо. Но не такими жертвами. Мысли, что роились в голове, пока он тщательно жевал небольшие кусочки, стараясь не думать о весе и калориях. Он думал о Пете, и это отзывалось приятным теплом.