give me your all and nothing else

«крошка, мы оба знаем,

что ночи созданы в основном для того, чтобы говорить вещи,

которые нельзя сказать назавтра.»

Неделя выдалась мерзотной, честно говоря. Не то чтобы у Вокса хоть когда-нибудь было всё хорошо и по плану, но в четверг в разгар рабочего дня он ловит себя на мысли, что это какой-то пиздец. Во всех смыслах. Вал гоняет своих рабочих, как пастух непослушных овец, и почти не вылезает из студии: оттуда слышатся ругательства с завидной частотой в полчаса и бьются бокалы с вычурными коктейлями. Вел заблокировала их всех ещё в понедельник, чтобы к ней не лезли ни по одному вопросу; её этаж закрыт на все замки с начала недели, и ни у кого в принципе и нет желания мешать ей работать. Вокс в какой-то момент осознаёт, что уже не видит очертаний собственного кабинета за голограммами. Всё пестрит таблицами, графиками, сводками последних новостей и отчётами личных ассистентов по каждой, мать её, программе. Рейтинги растут, как на дрожжах, и это вроде бы хорошо, но энигма в ахуе. Связано ли это с резким пополнением грешников в аду, он не знает и не очень-то хочет. Сейчас главное подняться ещё выше, не позволить планке опуститься даже на один процент, а для этого надо не только въёбывать, как проклятый, но и гонять всех вокруг. А это тот ещё труд, надо сказать. Он потирает угол экрана когтями, вздыхая. Смахивает просмотренные материалы в нужную папку и пододвигает к себе то, что ещё надо оценить. Селектор на столе загорается, и все отчёты перекрывает голограмма явно нервничающего Итана. Брови на экране ползут вверх с вопросом. — И? — Босс, — прокашливается бета. Он косится куда-то в сторону, за экран, словно его испепеляются взглядом, — госпожа Кармайн ожидает Вас в переговорной вот уже, — он сверяется с наручными часами, — сорок минут. Вы ещё задержитесь, или отменить? — на последней слове он сжимается от страха. Видимо, предложение перенести встречу, когда его уже ожидают, не слишком нравится Кармилле. Вокс с удивлением пялится на голограмму, а потом открывает внутренний календарь, перелистывая даты и планы. — Какая ещё нахуй госпожа Кармайн, Итан? — злится энигма, наконец доходя до нужных цифр. — Я договаривался на четверг, а сегодня только… Перед глазами вспыхивает календарная голограмма, где на утро назначена встреча с Кармайн, а потом… Ох, блять. Блять, блять, блять! Вокс труп. Точнее, повезёт, если его убьют, так ему и надо, бестолковому придурку. Но тот, с кем назначена встреча на следующие три-четыре дня без перерыва, куда более изощрённый в пытках, Уиттман знает это уже много-много лет. За секунду приходит осознание: те статические, требовательные разряды, которые Вокс ловил с самого утра и от которых отмахивался, как от назойливой мошкары, принадлежали не работникам, а… Вокс в дерьме. В полнейшем. Как, блять, можно было спутать среду и четверг и поставить чёртову сделку не на тот день? Как можно было забыть о том, о чём забывать категорически нельзя? Можно послать нахуй рейтинги в этой ситуации, в догонку отправить по тому же пути и Кармайн, и Зестиала, и любого другого оверлорда, кроме… Дьявол, сколько он пытается до него достучаться и сколько ждёт? Он уже планирует расчленить энигму, правда? Хоть бы да, хоть бы взял оплату за его тупизм кровью и кишками, но ничем другим. Вокс просто не переживёт другого наказания в такой день. Энигма подскакивает с места, как ужаленный. Голограммы растворяются, как грозовые тучи в знойный летний день. Ему конец, если он не поспешит. Точнее, конец ему уже в любом случае, но можно же как-то улучшить настроение того, к кому он так спешит? Можно ведь? — Итан! — рявкает Вокс, и бета сам подскакивает. — Шли Кармайн!.. Кхм, перенеси на следующую неделю, у меня появилось срочное дело, о котором я забыл, — он вздыхает, вновь ловя слабый разряд статики. Жадно впитывает его и посылает троекратный импульс обратно. — И… оформи заказ в квартале каннибалов вне очереди. — Как обычно? — Нет, — вздыхает энигма. — Удвой заказ. Любые деньги за лучшую оленью вырезку с кровью к вечеру. Если найдут протухшую недели так на две, я заплачу втрое больше. И такое же мясо грешника. Итан кивает и сбрасывает звонок. Закончившийся вызов тонет в начинающемся крике Кармиллы, которую такой расклад дел определённо не устраивает, но Воксу на это абсолютно насрать. Надо спешить. Энигма и так уже опоздал везде, где только можно. Остаётся только надеяться, что его не слишком сильно убьют. Пусть оторвёт ему руку, голову, пусть выпустит из него все органы и что-то даже съест, это всё мелочи в сравнении с тем, что с ним могут сделать. Вокс просто идиот.

***

В спальне полумрак, когда энигма добирается до своих апартаментов в рекордные для него сроки. Он никогда так не бежал, никогда не гнался молнией с такой скоростью, что из строя выбилась почти вся техника по пути. Вокс запирает двери, блокирует на все замки и сглатывает, когда чужой феромон, тяжёлый и явно нервный, заполняет собой всё пространство лёгких. Густой запах тянется по телу, огибает шею, как собачий ошейник, и энигма сглатывает. Тянет с себя пиджак, откидывая прямо на пол, где уже валяется чужая рубашка, развязывает мешающуюся бабочку и идёт в спальню на дрожащих ногах. На кровати уже лежит тот, ради кого и умереть не так страшно. Вокс бы убил и принёс ему в ноги столько голов, сколько бы тот попросил. — Детка, — голос срывается чуть ли не до писка. Ресницы трепещут, и алые глаза, подведённые дымкой течной похоти, неотрывно смотрят на энигму. Вокс продолжает умолять: — Детка, я такой идиот, я знаю. Эта тупорылая работа, я… Клянусь, я держал всё расписание в голове, а потом просто заработался. Ты же знаешь, я бы никогда на свете не заставил тебя ждать по своей воле, я просто… Мягкий хвост огибает подтянутые ягодицы, прикрывает требовательно место, в котором сосредоточен эпицентр аромата. Вокс в ужасе округляет глаза. Нет, нет, нет, только не это. Всё, что угодно, но не то, что Аластор, его дорогой Аластор, закрывается от него в минуту нужды. Пусть откусит ему руку, вырвет с плечевым суставом и угостится на десерт, но только не прячется от него! — Ты просто что, Вокс? — дрожит от недовольства голос сигмы, и Уиттман, как послушная собака, опускается на колени. — Просто забыл о нашем договоре? Просто посмел проигнорировать мой зов, отмахнуться от меня, как от нашкодившего щенка? — он поднимает голову, уши в ярости распушаются и тут же прижимаются к голове. — Что ещё ты посмеешь сделать, когда захочешь? Ты, наглый, невоспитанный кобель! Вокс готов заплакать. Энигма внутри скулит, пресмыкается грудью по полу, пытается показать себя в лучшем свете, но сигма напротив злится и скалится, обнажает клыки в злобной улыбке, готовый укусить за хвост. Уиттман ползёт медленно на коленях, останавливается у подножия огромной постели и чуть ли не скулит, когда Аластор злобно щурится и меняет расположение на кровати, отсаживаясь чуть дальше. Нет, это хуже пытки. У них многолетняя сделка, по которой Аластор приходит к нему раз в месяц в его естественную нужду, а Вокс делает всё, что от него требуется. А сейчас… Сейчас он посмел по неосторожности отмахнуться от мужчины, когда он в том нуждался больше всего. Первый день, первые часы течки самые изнывающие, особенно у сигм. Доминантная особь внутри Аластора требует облегчить страдания, а Вокс… Как же Вокс проебался. Он тянет к нему когтистую руку, чтобы погладить, но у Лафлёра опасно дрожат уголки губ. Острые, жёлтые зубы с предупреждением постукивают. — Малыш… — Не смей меня трогать, энигма, — приказывает Аластор, и Уиттман замирает. Он доминантен, он на вершине любой пищевой цепи, он заведует иерархией. Но когда помеченный им сигма нуждается и требует, любой энигма прекращает быть наверху. От этих слов становится плохо на каком-то животном уровне не только Воксу, но и самому Аластору. Сигма внутри беснуется: ему противно от энигмы, оттого, что тот посмел не прийти по первому требованию, но при этом ему жизненно необходимо быть покрытым этим мужчиной. Непослушным, наглым, возомнившим о себе хер пойми что. Но этот плебей всё равно принадлежит сигме. Аластор поджимает губы и прикрывает глаза. Бёдра дёргаются просяще, он трётся об чужую подушку между ног, которой удовлетворял себя последние несколько часов, но всё это не имеет значения. Ему не удалось кончить даже один раз, только сильнее повлажнеть и испачкать ткань своими выделениями. Вокс никогда не сдаст эту наволочку в химчистку, ни за какие деньги. — Ал, — умоляет энигма, и ему абсолютно точно плевать, как он сейчас выглядит: почти плачущий и на коленях. — Ал, я уже молю… Тебе же плохо, ты не сможешь справиться в течку без меня. Аластор испепеляет его таким взглядом, что можно убить. Он методично трахает себя подушкой, потирается о промокшую насквозь наволочку и всхлипывает. Он всё это знает и без Вокса, но опуститься до такого уровня, когда наглый энигма может творить всё, что вздумается, и сигма на это поведётся, послушно подставится… Ни за что. Хвост дрожит, открывает мокрую расселину между ягодиц и бёдер. Вокс готов молить господа не издеваться над ним, грешником. — Ты не думал об этом, когда забыл про меня, когда проигнорировал мой зов, — всхлипывает сигма от раздражения и желания кончить. — Может, ты хочешь разорвать нашу сделку? Так вперёд! — рявкает он. — Выкинь меня прямо сейчас на улицу, и я найду… Он затыкается и издаёт болезненный писк, вцепляясь зубами в левое запястье, в место, где за мягким мехом проглядывают маленькие шрамы от зубов. Метка, которую Вокс поставил на их третью течку. В шею или плечо было слишком заметно, и Аластор разрешил пометить себя в другую гормональную железу. Теперь она вспыхивает болью, голова трещит от злобного рёва сигмы внутри, который наказывает Аластора за такие слова. За одну только мысль порвать с Воксом и идти искать ему замену в минуту нужды. Лафлёр чувствует себя жалким оленёнком, который отстал от матери, а теперь смотрит на её остывающий труп из куста. Над ней склонились охотники с огромными псами и обсуждают, как будут делить дорогое мясо. Аластор ненавидит себя в эту секунду: он мокрый, жалкий и ничего не в силах сделать с этим. Сигма смаргивает солёные слезы с пушистых ресниц и всхлипывает, утыкаясь в ладонь Вокса, принимаясь ласкаться об неё, как новорождённый котёнок. — Я так перед тобой виноват, любовь моя, — шепчет Вокс ему на ухо, опаляет пушистую кисточку своим горячим дыханием, и сигма замирает послушно. Аластор поджимает губы и недовольно смотрит в его экран, на котором застыла грустная улыбка. Он искренен сейчас в своей мольбе. — Клянусь, я никогда бы не поступил так по собственной воле, и глубоко внутри ты это знаешь, иначе бы ушёл, правда? Лафлёр скалится. — Куда бы я ушёл, когда у меня под хвостом чёртов водопад? Вокс гладит его по взмокшей спине, рисует когтями невесомые узоры прямо по тёмной линии роста шерсти, выпуская собственный феромон, и Аластор чувствует, как изнывающий пожар течки внутри начинает мягко сбавлять обороты. Конечно, она не прекратится от такого слабого фокуса, но становится каплю легче. В голове немного проясняется. — Вряд ли бы тебя остановило даже такое, — мягко напоминает энигма, и Аластор молча отворачивается, не желая продолжать диалог. Вокс прав. — Иди ко мне, малыш. Я хочу заслужить твоё прощение. — Вот уж не думаю, — бурчит сигма в ладонь. — Отпусти подушку, — шепчет ему на ухо Вокс, и Аластор только сильнее стискивает промокшую ткань своими дрожащими бёдрами. — Давай, она не даст твоей киске то, что может дать мой язык. Уши сигмы в ту же секунду заинтересованно поднимаются вверх, нервно дрожат от услышанного, и Аластор с шипением прижимает их рукой обратно к голове. Чёртовы предатели! Хвост не отстаёт: поднимается торчком и трепещет у самой кисточки, вибрирует нетерпеливо у твёрдого основания. Это не ускользает от взгляда Вокса, и на его экране расцветает довольная улыбка: Аластор может дуться, сколько угодно, но его тело не обмануть. И сейчас оно хочет энигму до скрежета зубов. Когтистые пальцы Уиттмана мягко огибают позвоночник, щекочут ягодицу, но Аластор в последний момент берёт себя в руки и шлёпает жадную ладонь хвостом. Вокс замирает и опускает глаза к чужому лицу, покрасневшему от собственного стыда. Лафлёр выглядит недовольным. — Я не разрешал. Вокс разочарованно стонет, но дальше руку не ведёт. Желание сигмы для него закон не только физически, но и ментально. Энигма внутри грустно поскуливает, но не смеет ослушаться. Аластор прячет лицо в ладонь, глухо шепчет: — Я… не хочу руки… пока, — он сглатывает, и Вокс внимательно слушает, боясь потерять хоть крупицу информации. Бёдра вновь дёргаются в конвульсии, и Уиттман машинально прижимает ладонь к ноге, нежно успокаивая. — Только… только язык, — просит Аластор, смотря на теле-демона из-под опущенных ресниц. Солёная влага дрожит на них, блестит в искусственном свете ламп, и Вокс задерживает дыхание. Он облизывает губы, чувствуя кровь в уголке рта. Уточняет: — Даже потереть нельзя? Детка, но твой… Аластор издаёт недовольный рык, и Вокс сразу же затыкается. Сигма выпрямляется, встаёт на четвереньки на дрожащих конечностей, как новорождённый оленёнок, только покинувший живот матери, и Вокс еле может сдержать улыбку, когда видит на нежной щеке Аластора след отпечатавшейся ладони. Мягкий мех в некоторых местах свалялся и потемнел от вязкой влаги, и энигма с наслаждением думает, как вечером искупает обессиленного мужчину и высушит до блеска полотенцем. Аластор со стоном вытаскивает подушку между ног, всхлипывая от холодного воздуха, кольнувшего где-то внизу. Вокс с жадностью ловит взглядом наволочку, которая в некоторых местах заметно потемнела от терпкой смазки. Сколько же сигма тёрся об нее, что так испортил… Это подушка Вокса, но она теперь даже близко не пахнет им, благоухает хвойным лесом, потёртыми страницами книги и совсем немного кровью. Феромон Аластора особенно раскрывается в течку, и Вокс знает, что если тот когда-нибудь понесёт, то запах претерпит конкретные изменения, чтобы подстроиться под будущего ребёнка и не напугать его резкостью. Уиттман прикрывает глаза, сглатывая. От этой постыдной мечты болезненно ноет где-то в сердце. Сигма мягко переступает коленями по постели, чтобы оказаться раскрытым прямо перед чужим монитором. Стыдливо прячет лицо в одеяле, прижимаясь грудью к постели. Мягкий хвост кружит в воздухе, ласкает покрытые мурашками ягодицы и задевает игриво экран энигмы. Тот задерживает дыхание, с болезненным стоном расстегивает штаны, выпуская оба члена на свободу: держать их за поясом брюк просто настоящая пытка, особенно когда он готов завязаться в воздух обоими. Рубашка уже давно скинута куда-то за спину, руки обхватывают бёдра и разводят немного сильнее, чтобы Вокс смог максимально прижаться экраном к просящим отверстиям. Он облизывается голодно, рассматривая то, что и так видел сотню тысяч раз. Расселина чуть ниже хвоста, скрытая густым мехом, выделяется на фоне кремовой шерсти. Она темнее, влажнее, и от вида мокрых завитков Вокс готов вознестись и проснуться у ворот рая. Он слизывает влажные дорожки, уже начинающие подсыхать между бёдер, большими пальцами обеих рук раздвигает нежные складки, открывая вид на розоватое, пульсирующее влагалище. Ебучая картина на миллион. Кому перевести всё своё состояние, все души, активы, кому продать, блять, оставшихся Ви, чтобы этот вид был с ним всегда? Хвост вновь задевает экран, словно подгоняя. Аластор издаёт хрипящий скулёж. — Ну что ты там, уснул?! Повторять больше не надо. Энигма притягивает мокрую задницу вплотную к экрану за мягкие бёдра. Язык удлиняется, влажно мажет между набухших половых губ и быстро щекочет опухший клитор сигмы, прежде чем толкнуться голодно внутрь, раздвигая бугристые стенки. Аластор издаёт протяжный стон, дёргается вперёд от неожиданности, надеясь скорее сняться с языка, но Винсент держит крепко, вынуждая сигму прижаться обратно. Смазка горячо заливается прямо в рот, и Вокс еле успевает сглатывать. Вот оно — место его мечты. Когда-то Вокс думал захватить рай, подчинить себе оба мира, чтобы у Аластора, который все эти годы воротил нос от него и его мнимого предложения быть партнёрами, не осталось выбора. Ему было словно всё равно на вторичный пол бывшего союзника, всё равно, что они буквально были предназначены друг для друга, как инь и янь, как два куска ебучей головоломки, которая не могла решиться без этих элементов. Аластор принимал свою природу, но категорически отрицал, что она что-то могла значить для Вокса. Он не отвечал на ухаживания, обрубал на корню любой флирт со стороны энигмы, пропадал каждый месяц на несколько дней в период течки, хотя определённо точно знал, что Уиттман его искал, как оголодавший пёс раненную добычу. Он выслеживал, нападал на след, а когда терял, начинал всё заново, но к тому моменту Аластор возвращался обратно, уставший, но никогда не жалующийся на своё положение. Вокс знал, какие боли в такой непростой период мог испытывать непомеченный сигма, потому что сам проживал то же самое каждый гон. С тех самых пор, как встретил Аластора много лет назад в баре и позволил своей жалкой сущности закрепиться на нём на каком-то ментальном уровне, не спросив об этом Лафлёра. Энигма готов был страдать столько, сколько ему уготовило его ебучее существование. Пока однажды Аластор не объявился на его пороге одним поздним вечером с… предложением.

***

— Повтори. Конечно, он расслышал всё с первого раза. Такое нельзя было не услышать хотя бы потому, что Вокс мечтал об этих словах много десятилетий. Аластор прижал уши к голове, и Винсент уловил в его глазах желание плюнуть на всё и раствориться в тени. Было видно невооружённым взглядом, что Лафлёр ни о чём и никогда так не жалел, как сейчас. Он стоял, опираясь на свою трость-микрофон, и Уиттман поймал себя на мысли, что Аластор так истощён, что просто-напросто бы упал без неё. Мужчина выдохнул, свистящие помехи разнеслись по пустому коридору. — Сделка, — хрипло повторил сигма, и Вокс усилием воли сдержался, чтобы не задрожать от предвкушения. — Ты… помогаешь мне в течку и не треплешься об этом. Так начинался каждый сон энигмы. Пришлось незаметно царапнуть себя когтем, чтобы осознать, что в этот раз это чёртова реальность. Аластор на грани течки, живой, тёплый, настоящий. Стоит перед ним на дрожащих копытах и предлагает заключить сделку, предлагает ублажать его каждую течку, потому что, видимо, сил терпеть больше не осталось. Сигма не омега, который может хоть как-то справиться в этот период самостоятельно. Для сигмы нет таблеток, нет помощи, потому что их составляет один процент, а то и меньше. Вокс более, чем уверен, что Аластор в принципе такой один. Ох, и прикольнулась же Рози, пообещав силу, а подарила впридачу это. Экран моргает, мужчина беззастенчиво разглядывает Лафлёра, и тот недовольно прячет улыбку. Уши прижаты, хвост беснуется сзади, а свободная рука лежит на животе, пытаясь унять противную тягу внутри. Он не сможет это сделать без посторонней помощи. Ни один альфа, которого Аластор, возможно, когда-нибудь подпускал к себе, не способен удовлетворить такую особь, как сигма. Вокс уверен, что если Аластор и подставлялся, то ни разу не кончил и был вынужден переживать все три дня в агонии и желании. Винсент облизывается. Нет, может, раньше он бы и бежал жать ладонь и рыдать от счастья, как ребёнок от привалившего пакета конфет, но сейчас… Нельзя выйти из такого и не поиметь что-то себе. Аластор недовольно скалится и шипит помехами. — Что? — Заманчиво, — кивает Вокс настолько равнодушно, насколько может в такой ситуации. — А как же мои прошлые попытки предложить тебе равноценное партнёрство, м? — он выгибает бровь. — Что случилось, Ал? Внезапно осознал, что никто, кроме меня, не может утихомирить твою блядскую натуру? У Аластора сужаются зрачки от гнева, но Вокс не может не подразнить его в такой момент. Когда вообще ещё представиться такая возможность? — Да и что я получу в ответ? — делает шаг вперёд Вокс, и Аластор немного дёргано отступает на короткий шажок назад, держась за трость. — Я услышал твои требования, меня они устраивают. Что теперь ты можешь предложить мне взамен? Ох, и это выражение на лице демона лучше любого секса. Замешательство и непонимание. Аластор серьёзно надеялся заключить сделку на выгодных только для него условиях, рассчитывая, что помешанный на нём Вокс услышит только разрешение трахать его в течку и его это устроит. — Себя?.. — не понимает Лафлёр и сглатывает. Вокс ухмыляется. Попался. — Какого чёрта, Вокс? Разве ты не… — Я согласен удовлетворять тебя в течку и не трепаться об этом, — кивает он и вновь делает шаг вперёд, ближе. Преследует нежную дичь, вдыхает его просыпающиеся феромоны. Дьявол, как же он пахнет, как же он пахнет на грани бесстыдства и пика своей фертильности… — Взамен ты… Всего ничего: выйдешь за меня или подаришь мне ребёнка, не сейчас, но в обозримом будущем. Не надо таких глаз, ты очень хорошо знаешь, что способен на такое, Ал, ты же сигма. Единственная особь в аду, кто может сделать… такое чудо, — он ухмыляется, акульи зубы нервно постукивают друг об друга в предвкушении. — Можно, конечно, сразу оба варианта. Не то чтобы я против. Вот и всё. Клетка схлопывается за испуганным оленем, теперь он в ловушке опытного охотника. Долгожданная дичь наконец-то принадлежит ему, полностью и без остатка. Вокс облизывается, вдыхает ещё раз феромон, желая пропитать всё своё существование этим восхитительным запахом. Аластор стоит перед ним, опустив голову, как олень в свете фар, и энигма тянет руку. Один шаг разделяет его от ожившей мечты, одно рукопожатие для того, чтобы отдаться в эту желанную пучину разврата, всего одно слово, — и они… — Спасибо за предложение, Вокс, — слышит энигма голос с нотками веселья и внезапно трезвеет от накатившей радости. — Вынужден отказать. Всего доброго. — Что?.. И что-то ни на секунду в тупой коробке не коротнула мысль, что перед ним Аластор, манипулятор и главный мастер сделок во всём аду. Всё ещё тот, кого Вокс отчаянно желает на уровне собачьей преданности, кому готов лизать копыта просто за равнодушное «спасибо, свободен». Вокс с ужасом смотрит в спину сигме и на то, как он уходит дрожащей походкой, опираясь на трость. Какого?.. Он что, отказался?.. Твою, блять, мать! Такого что-то спятивший на секунду Винсент не учёл: ни в одном варианте событий изнывающий от желания сигма не говорит ему чёртово «нет»! — Ал… Аластор, стой! — он чертыхается от испуга и делает несколько нервных шагов вперёд, перед тем как запнуться и позорно полететь на пол, зацепившись когтями о чужие брюки. Сигма противно морщится и косит взгляд вниз, словно к штанине прилип уродливый жук. — Как это «нет»?! Но ты… ты… ты же почти в течке! Лафлёр злостно хмурится, скалясь. Нет, Вокс как был паршивой овцой, так и остался. Ещё и отупел за эти годы. Сигма мысленно бьёт себе по щеке за то, что вообще поддался минутной слабости и явился сюда. Он надеялся на крупицу адекватности, а получил… Вот это. Он дёргает ногой, пытаясь выбраться из когтистой хватки, но его держат крепко, как грешник, у которого не осталось надежды, икону. — И что? — раздражённо уточняет радио-демон, дёргая ушами. — Раз в течке, значит должен соглашаться на любой бред, что ты считаешь прекрасной идеей? Ради всего проклятого, Вокс, ты всегда был таким, и это я просто не замечал, или ты с недавних пор начал деградировать? Вокс выглядит… жалко. Аластор мысленно признаётся себе, что никогда его таким не видел. Тогда в баре, пережив отказ, энигма выглядел грустно и подавленно, но это не оттолкнуло Лафлёра. А сейчас Винсент выглядит на грани детского плача и настоящей мужской истерики. Какой позор, и ему Аластор собирался подставиться… Сигма трёт переносицу. Угораздило же именно Воксу оказаться в аду энигмой, чуть ли не единственным представителем вторичного пола, который мог помочь ему с этим недоразумением. Вокс сам как недоразумение. Оно и понятно тогда, почему он почти единственный вариант. Насколько знал Аластор, Люцифер тоже был энигмой, но такой вариант даже не рассматривался. Уиттмана хотя бы можно потерпеть, если закрыть глаза. Иногда из его глупой коробки вылетает хоть что-то интересное и умное, а сейчас… — Т-тогда свидание! — прекрасно. Пошли торги. Аластор выдыхает, закатывая глаза. Что ж ему дома не сиделось… — Раз в неделю! Где захочешь! Ал, умоляю, не можешь же ты вот так… — Нет, — обрубает его сигма, вновь дёргая копытом. Тень за его спиной весело поглядывает за этой жалкой картиной и беззвучно смеётся. — Отпусти, Вокс, пока я не разбил тебе лицо. — Раз в две недели?.. — Вокс, — угрожающе начинает Аластор, искря стрелками радиоприёмника в зрачках. — Раз в месяц! — Вокс уже натурально умоляет. — Одно свидание в любое время и в любом месте, где ты захочешь, взамен я становлюсь твоим рабом в течку! И никому не говорю! — он трётся об его бедро, втихую ловя умопомрачительный запах под хвостом. Уиттман уже готов на всё, лишь бы Аластор не ушёл отсюда без скреплённого обязательства. Ухо сигмы вновь нервно, но при этом заинтересованно дёргается. Одно бестолковое свидание в обмен на три дня спокойствия и наслаждения вместо терзающей боли и глубокой пустоты внутри, ощущения ненужности, жалкой никчемности… Как Вокс сказал? Заманчиво? Аластор дёргает легонько копытом, фыркая. — Встань. — Аластор… — Встань, как ты должен пожать мне руку, когда пресмыкаешься у меня в ногах? — сдаётся он и видит в глазах Винсента секундное замешательство. Энигма подскакивает, нервно отряхивая когтистые ладони об собственные штаны, и берёт свободную ладонь Аластора, прикладывая осторожно к экрану, целуя. Лафлёр вновь закатывает глаза. — Что за цирк ты мне устроил десять минут назад, чтобы сейчас быть таким жалким идиотом, а? — Я подумал, что… Неважно, — хрипло выдает энигма, вновь целуя пушистую ладонь, мягко перебирая красные когти радио-демона. — Сигма, которого я желаю столько лет, приходит и предлагает себя, я что, по-твоему, должен был дипломатически подойти к этому вопросу? — искренне не понимает Вокс. Из Аластора выходит тихий смешок. До чего наивный. — Скажи спасибо, что я не расплакался от счастья. — Ты был на грани. — Я сейчас на грани, Аластор, — он трётся об его ладонь, мягко пытается передать феромон и позорно краснеет, когда сигма, вздохнув, позволяет ему эту вольность, принимает запах на себя. Тугое желание в низу живота медленно стихает. Лафлёр осторожно высвобождает ладонь, отряхивает её под щенячьим взглядом Вокса и протягивает для рукопожатия. Вокруг вспыхивают неоново-зелёные символы вуду, кружат, цепляясь. Энигма сглатывает. — Ты обещаешь помогать мне с течкой в любой момент и никому — абсолютно никому, Вокс, — не говоришь об этом, — голос у Аластора хриплый. За окном сгущаются тучи, бьёт молния. — Я обещаю ходить с тобой раз в месяц на свидание. Уговор? Вокс нервно потирает шею. — Пообещай проводить со мной не только течку, — внезапно просит энигма, и у Аластора дёргается глаз. Паршивая овца, надо было прирезать его ещё в баре. — Вокс, — злостно хрипят помехи в его голосе. — Пообещай, что, если тебе когда-нибудь захочется близости не в течку, ты придёшь ко мне, — просит Винсент отчаянно, прекрасно понимая, что если Аластор сейчас ему откажет, то он всё равно пожмёт ему ладонь, скрепляя сделку. — Не пойдёшь искать кого-то другого, — молит он. — Я никогда тебе не откажу, я… Аластор вскидывает нервно ладонь, прося заткнуться. Символы вуду кружат сильнее, шипят помехами, как в старом, поломанном радио. — Ты обещаешь помогать мне с течкой в любой момент и никому не говорить об этом. Я обещаю ходить с тобой один раз в месяц на свидание и приходить каждый раз, если мне вдруг захочется заняться такой омерзительной вещью, как секс, вне течки, — трость трещит под его пальцами. Аластор выглядит, как волк, готовый метнуться и втиснуться пастью в медленного зайца. — Уговор? Только попробуй сейчас придумать что-то ещё, я тебя… Молния гремит на весь город, когда руку сигмы обжигает когтистая ладонь, стискивающая её в просящей нужде. Вокс послушно сжимает пальцы, клятвенно скрепляя сделку. По телу проносится слабый разряд, пронизывает с ног до головы обоих, закрепляя невидимые ошейники друг на друге. Теперь они связаны. Теперь они… Вокс тянет его за руку к себе и впивается требовательным поцелуем в губы Аластора. И с восхищением стонет в чужой жаркий рот, когда сигма обнимает его в ответ, позволяя трости с тихим стуком упасть на пол.

***

Они оба плавятся, как под палящим солнцем, хотя Вокс строго следит за температурой в комнате. В течку опасно перегреваться даже Аластору, который вряд ли когда-нибудь сможет умереть от солнечного удара или нехватки кислорода. Он весь дрожит: от влажных ушей до кончика искусанного хвоста. Вокс видит, насколько тот устал, но требовательное желание вынуждает вновь и вновь двигаться вверх-вниз, доводя себя до исступления. Винсент думает о том, когда же у сигмы откажут колени и он позволит вести энигме. А пока… Вокс запрокидывает голову и стонет помехами в поехавшем от страсти модуле, когда Аластор в очередной раз с громким, торопливым хлопком усаживается обратно на оба члена. Ладони с тяжёлыми когтями обхватывают его за выпяченные ягодицы, но едва ли поспевают за неровным темпом: Аластор скачет на нём, как голодный кролик, в погоне за необходимым удовольствием. Его собственные когти царапают Воксу колени, которые сигма использует, как поддержку, и он вновь торопливо двигается вверх-вниз. — Давай же, — стонет на грани слёз Аластор, и Винсент принимается мягко поглаживать напряжённую поясницу любовника. Хвостик послушно ласкается об прохладную ладонь. — Сколько можно… — сигма выдыхает, чуть останавливаясь, и оборачивается, опуская взгляд на вопросительные глаза Вокса. — Сколько ещё мне скакать на тебе, чтобы я получил чёртовы узлы!? В глазах Винсента пляшут искорки веселья, и Аластор разочарованно стонет. Он раздвигает пушистые ягодицы, жадно разглядывает растянувшийся анус, в котором по основание виднеется верхний член, и гладит ненасытную дырку по краям, выбивая из сигмы протяжный стон. Он даже не близко, основание члена едва твердеет, обещая узел, а Аластор успел кончить уже второй раз за эти двадцать минут. Сигма тяжело дышит. Чёртов ненасытный монстр. — Даже не знаю, дорогой, — задумчиво произносит Вокс. — Возможно, дело пойдёт быстрее, если ты позволишь мне вести, — предполагает он. — Или… — Никаких два в одной, ты не в том положении, чтобы!.. — рявкает Аластор и замолкает на полуслове, содрогаясь, когда Винсент тянет его назад, усаживая до конца на себя. Оба припухших основания протискиваются в напряжённые дырки, замирая там. Вокс с наслаждением делает болезненный толчок внутрь, и сигма испускает плачущий всхлип. Слишком хорошо. — Я могу играть с тобой долго, Ал, детка, — шепчет он, обводя тонкую пушистую талию. Чувствует, как любовник на нём покрывается мурашками, и сильнее скалится. — Ты совсем устал, малыш, тебя еле держат ноги. — Я в порядке, — всхлипывает Аластор. — Нет ничего плохого, чтобы я вёл, — мягко просит энигма. — Я делаю это ради тебя, разве нет? В любой позе, в любом темпе, как ты хочешь. Давай, — он мягко тянет ослабшего от течки сигму с себя, осторожно подхватывает и укладывает на бок, удерживая под дрожащее колено. Аластор приподнимается, обхватывает руками мягкую подушку, как опору, и просяще шевелит хвостом, щекоча торс энигмы. Вокс рычит на это, целует сигму во влажное плечо и мажет эрекцией между его мокрых ног. У Аластора натурально нет сил даже податься назад, помочь мужчине удовлетворить себя. Течка в первый день забирает все силы, вынуждает покориться желанию собственного тела и рассчитывать только на партнёра. У Аластора больше нет проблем с доверием. Вокс же с ужасом думает, как любовь всей его смерти проводила этот ужасный период в одиночестве, когда не можешь буквально встать с кровати и утолить жажду. — Вот так, — входит он под новым углом, толкается жадно и быстро до основания. Аластора передёргивает, он цепляется когтями за руку, обхватившую его поперек груди. Второй ладонью Вокс держит его под правым коленом, раскрывая до максимума. — Ал, смотри на меня, — хрипло просит энигма, и Лафлёр послушно поворачивает голову из последних сил, позволяя утянуть себя в нежный поцелуй. — В-винни… — Я тут, — целует он его в опустившееся ушко. — Ещё немного, малыш, совсем каплю, и я дам тебе то, что ты так хочешь. — Я хочу тебя, — шепчет Аластор уже в бреду. Он слышит всё через вату, чувствует только тягучее желание, заполняющее его между ног до основания; холодную руку, ласкающую сосок; разряд статики в районе ушей, когда Вокс мажет нежный пушок поцелуем. Винсент содрогается. Он слышит это каждый раз, должен был привыкнуть, но это просящее желание, нежный зов к нему где-то глубоко внутри каждый раз проносится остриём ножа по груди. Он хочет его. Он нуждается в нём. Он слабый и нежный сейчас, и ему нужно, чтобы Вокс позаботился о нём в такой ослабленный период его жизни. Вокс стонет, с силой толкается внутрь, загоняя оба узла в быстро намокающие отверстия и старается перевести дыхание, удовлетворённо выдыхая: Аластор кончил в третий раз. Он принимается осыпать его уставшее лицо мягкими поцелуями, опускает дрожащую ногу обратно на постель и прижимает к себе, укутывая запахом, слушая размеренное сердцебиение. Уснул. Узлы помогут первой фазе протечь быстрее, сон восстановит все его силы, и через пару часов сигма проснётся отдохнувшим и с новым голодом. Изнывающее состояние отпустит его после лёгкой дремоты, и станет легче, Вокс знает. Ему потребовался ни один месяц, чтобы выучить, что и как нужно Аластору в это время, чтобы удовлетвориться лучшим способом. И самый главный из них — это любовь.