Десять-девять в пользу любви

Суббота стала финальным аккордом триумфа Мартина и, как ему казалось в начале недели, последним днем «ада» для его заклятого друга. Но чем ближе стрелка часов подползала к утру, тем отчетливее аргентинец понимал: он не хочет, чтобы это заканчивалось. Всю неделю Фернандес планомерно ломал гордость соперника. В четверг он упивался тем, как Лучано на его родном испанском признавал, что аргентинская сторона Игуасу живописнее. Голос бразильца тогда дрожал, а Мартин чувствовал себя императором. В пятницу пять секунд зрительного контакта превратились в настоящую дуэль, где искры летели так, что можно было поджечь весь Буэнос-Айрес. Но сегодня всё изменилось. Мартин вошел к Лучано без стука, в прочем, как и во все прошлые дни. Оливейра сидел на диване. Флаг на щеке чуть потускнел, и стерся со временем, но всё еще был там. — Последний день, Лу, — Мартин подошел к нему, глядя сверху вниз. — И желания будут особенными. Де Оливейра напрягся, а его зеленые глаза сузились. — Первое: сегодня я имею право касаться тебя. Где угодно и когда угодно. Без твоего нытья и возражений. И второе. Если ты захочешь что-то сказать..ты не будешь орать на меня, как ты это любишь. Ты подойдешь ко мне вплотную и прошепчешь это на ухо. Лучано поморщился, его лицо выражало смесь брезгливости и..чего-то еще, что Мартин не мог прочесть. Но Оливейра промолчал. Конечно, ведь любая попытка возразить теперь требовала интимной близости, к которой он не был готов. Весь день аргентинец вел себя как настоящий диктатор, но его прикосновения... они перестали быть просто издевкой. Когда они сидели на кухне, Мартин медленно провел ладонью по затылку Лучано, зарываясь пальцами в его растрепанные темно-зеленые волосы. Аргентинец чувствовал, как тот замирает под его рукой, как напрягаются плечи бразильца. Позже, когда они переместились в гостиную смотреть аргентинскую классику, Фернандес обнаглел окончательно. Он положил руку другу на бедро, чувствуя жар его кожи через ткань брюк. Мартин ждал, что тот отпрянет от его, что взорвется, как подожённая пороховая бочка... Но бразилец сидел неподвижно, уставившись в экран, хотя аргентинец был уверен — тот не запомнил ни одного кадра. — Мартин... — вдруг раздалось едва слышное дыхание возле его уха. Фернандес вздрогнул. Лучано, следуя правилу, наклонился к нему так близко, что его дыхание обжигало кожу. — Я ненавижу тебя.. — прошептал он. Его голос был низким, хриплым, и от него по позвоночнику Мартина пробежал табун мурашек. Аргентинец повернул голову, и они оказались в опасной близости. Пять секунд? В этот раз они смотрели друг на друга вечность. Рука Мартина скользнула с его бедра на талию, притягивая Лучано чуть ближе. Он чувствовал запах его парфюма, смешанный с легким ароматом того мате, которое бразилец теперь заваривал более удачно. — Ненавидь, — так же шепотом ответил Мартин, не разрывая контакта. — Тебе это идет. Он потянулся и медленно провел большим пальцем по губе Лучано, а затем коснулся щеки, где был нарисован флаг. Мысль о том, что скоро наступит понедельник и Лучано больше не будет ничего обязан делать, причиняла ему почти физическую боль. Фильм на экране продолжался, какая-то драма о любви в Буэнос-Айресе, а Мартин просто сидел, прижимаясь плечом к плечу бразильца, и чувствовал, как его высокомерная усмешка медленно тает, сменяясь чем-то гораздо более опасным. — Лучано? — прошептал аргентинец, не оборачиваясь. Тот наклонился к его уху, и его волосы щекотали щеку Мартина. — Что? — Завтра...если я приду, ты не закроешь дверь? Лучано промолчал. Но Мартин почувствовал, как бразилец едва заметно, почти неощутимо, расслабился под его рукой и на мгновение склонил голову к плечу аргентинца. Похоже, эта неделя изменила не только рингтон на телефоне Оливейры. Она изменила всё.