Десять-девять в пользу любви

Сегодня пора было переходить к десерту. Точнее, к основному блюду. Мартин сидел на диване, пока рядом стоял Лучано, скрестив руки на груди. Кажется, Оливейра нутром чувствовал, что сейчас пора самых унизительных желаний. — Знаешь, я немного проголодался, — Фернандес сложил пальцы «домиком», глядя на бразильца с кошачьей хитрецой. — А что может быть лучше хорошего аргентинского асадо? Ты ведь отлично помнишь рецепт, не так ли? Поэтому мое желание таково. — торжественно провозгласил Мартин, выдержав театральную паузу. — Ты готовишь мне идеальное асадо. Но! Чтобы мне не было скучно ждать, ты будешь развлекать меня историями. Рассказывай мне о великих аргентинских футболистах. И не просто перечисляй имена, а признавай их величие. Хочу услышать, как лучшие голы в истории забивали именно мы. Лицо Лучано исказилось в такой гримасе отчаяния, что Мартин чуть не замурлыкал от удовольствия. Бразилец был человеком слова, и для него нарушить пари означало окончательно растоптать свою гордость. Он медленно, словно на эшафот, побрел на кухню. Через некоторое время по дому поплыл божественный аромат жареного мяса. Мартин прислонился к дверному косяку, наблюдая за процессом. Лучано ловко обращался с ножом и огнем, его движения были резкими, злыми, но точными. — И... — подбодрил его Фернандес, когда Лучано коротко замолчал. — Мы остановились на восьмидесятых. — Марадона... — выдавил из себя Лучано, и Мартин прямо почувствовал, как каждое слово дается бразильцу с физической болью. — Марадона был... гением. Его «Гол столетия»... это... было лучшее, что видела история футбола. Никто из наших не смог бы так пройти через всю оборону. Мартин закрыл глаза, впитывая эти признания. Слышать такое из уст Лучано было для него чистым нектаром. — Продолжай, продолжай, — усмехнулся аргентинец, подходя ближе. — А что ты скажешь про Лео? — Месси... — он зажмурился на секунду. — Месси — это инопланетянин. Его дриблинг и видение поля недосягаемы. Аргентинская школа футбола подарила миру истинных богов мяча. Мартин не выдержал и подошел к нему почти вплотную, шепнув на ухо: — Громче, Лучано. И с выражением. Ты ведь сам веришь в сказанное сейчас, правда ведь? Лучано выстроил недовольную мину, и продолжил. — Аргентина — великая футбольная держава, — процедил он, чуть не ломая лопатку. — И их победы заслужены. Мартин едва не зааплодировал. Асадо обещало быть невероятно вкусным, но признание превосходства его страны из уст Лучано было куда более изысканным деликатесом. — Умница, — похвалил Мартин, потянувшись, чтобы поправить тёмно-зелёную прядь, упавшую на лоб бразильца. — Когда закончишь, подавай на стол. И не забудь: у нас впереди ещё пять дней. У меня уже есть пара идей на завтра... Фернандес вышел из кухни, оставив Лучано наедине с его уязвленной гордостью, не скрывая торжествующей улыбки.

***

Проснуться в третий день своего триумфа было едва ли не приятнее, чем в первый. Мартин даже не стал тратить время на долгие сборы — мысль о том, как Лучано мучается от осознания своего проигрыша, бодрила аргентинца лучше любого кофе. Фернандес ворвался в квартиру бразильца как стихийное бедствие. Тишина его спальни была Мартину не по душе, и её нужно было заполнить чем-то аргентинским. — Лучано! Я знаю, что ты не спишь, выходи! — проорал он, заходя вглубь квартиры. — У меня для тебя отличные новости на это утро! Мартин заскочил в ванную. В зеркале отразился его довольный оскал и светло-голубые волосы. Он плеснул в лицо холодной водой, вытираясь полотенцем Лучано(потому что мог), и вышел обратно. Первое желание Мартина на сегодня было простым, но изящным: сменить обожаемый фонк Лучано на рингтоне, на какую-нибудь драматичную и сопливую аргентинскую песню. И вот Мартин, уже стоял в дверном косяке спальни. Лучано сидел на кровати — явно недовольный таким идиотским желанием. Мартин медленно достал телефон и набрал номер Лучано, не сводя с него глаз. Через секунду комнату огласили звуки надрывной, максимально драматичной аргентинской баллады. Женский голос на испанском запел о несчастной любви и роковой страсти. Видеть, как лицо Лучано перекашивается от этой музыки, было для Фернандеса бесценно. Бразилец смотрел на вибрирующий в руке телефон так, будто это была ядовитая змея. — Как мелодично, не находишь? — Пропел Мартин, сбрасывая вызов. — Теперь каждый раз, когда тебе будут звонить, ты будешь вспоминать о моем культурном вмешательстве в твои вкусы в музыке. Но не расслабляйся, это был только разогрев. Аргентинец прошел вглубь комнаты и бесцеремонно уселся на край стола. — Второе желание, — он торжественно поднял палец вверх. — Сейчас мы будем приобщаться к по-настоящему высокой культуре. Ты прослушаешь гимн Аргентины пять раз. От начала и до самого конца. А потом... — Мартин сделал многозначительную паузу, наслаждаясь нарастающим ужасом Лучано, — ты споешь его мне. Полностью. Если бы взглядом можно было убивать, Мартин бы уже лежал в гробу, обернутый в бело-голубое знамя. Но желание есть желание, поэтому Оливейра включил запись. Первые три раза были просто пыткой... для бразильца. Мартин же вальяжно развалился на стуле, отбивая ритм пальцами по столу и подпевая самым пафосным моментам. К пятому разу бразилец, кажется, уже выучил мелодию до тошноты. — Ну, сцена твоя, — Мартин выключил музыку и сложил руки на груди, обратившись в слух. — Прошу, «маэстро». Покажи, на что способен твой голос. Это было жалкое, но абсолютно восхитительное зрелище. Лучано начал петь. Его испанский был неплох, но сейчас он запинался на каждом втором слове. Он пытался петь монотонно, чтобы не выражать никаких чувств, но Мартин видел, как он злится. — «Oíd, mortales, el grito sagrado...» — пробормотал бразилец, споткнулся, замолчал на пару секунд, подбирая слова, и продолжил с заметным бразильским акцентом. Мартин едва сдерживал смех, когда Лучано путал строчки или забывал целые куски, вынужденный начинать заново под его строгим взглядом. Когда он наконец дотянул до финальных аккордов, бразилец выглядел так, будто только что отыграл три матча подряд без замен. — Немного фальшивил в середине, — вынес Мартин вердикт, подходя к нему вплотную и похлопывая по плечу. — И произношение надо подтянуть. Но для любителя...сойдет. Знаешь, мне начинает казаться, что в душе ты всегда мечтал быть аргентинцем, Лучано. Просто стеснялся признаться. Ну что-ж, «соловей», пойдем позавтракаем? У меня как раз появилось желание, чтобы ты сходил за продуктами в ближайший магазин. И не меняй свой новый рингтон, я потом еще проверю!

***

Наблюдать за тем, как Лучано возвращается из магазина, было для Мартина отдельным видом искусства. Бразилец зашел в кухню, швырнул пакеты на стол и выглядел так, будто готов был убить победителя этими самыми продуктами. Что же аргентинец придумал на этот раз? Желание было простым. Приготовить популярное в Аргентине печенье — альфахорес. — Работай, работай, — подбодрил его Мартин, откусывая яблоко. — Я хочу, чтобы альфахорес были идеальными. Нежнее, чем облака над Буэнос-Айресом, поэтому старайся. Лучано ничего не ответил, кинув в сторону аргентинца короткий, злостный взгляд. Пока по дому разливался сладкий аромат выпечки, аргентинец уже продумывал следующий этап «аргентинизации» своего друга. Печенье — это прекрасно, но было кое-что более сакральное. Когда на столе появилась тарелка с идеальными, обсыпанными кокосовой стружкой альфахорес, Мартин даже не похвалил его. Просто взял одно, надкусил и кивнул, мол, «сойдет». — А теперь, Лучано, мы переходим к самому важному. Ты научишься готовить мате. И не просто что-то в духе «заваривать чай», а делать это по всем канонам. Мартин включил на ноутбуке обучающее видео от старого мастера-себадора и развернул экран к бразильцу. — Смотри внимательно. У тебя не будет права на ошибку. Лучано смотрел ролик с таким видом, будто его заставляли изучать план нападения на собственную столицу. Когда видео закончилось, Мартин пододвинул к нему калабас, бомбилью и пакет с лучшей йербой. — Приступай. Смотреть на своего рода пытку для Оливейры Мартину было явно забавно. Лучано, со всей своей бразильской экспрессией, пытался сосредоточиться. Он насыпал траву, прикрыл ладонью, встряхнул... — Слишком много пыли на руке! — тут же влез аргентинец, ткнув пальцем в его ладонь. — Переделывай. И наклон не тот. Ты должен создать идеальный «горнолыжный склон» из травы, а у тебя что? Куча мусора. Бразилец шумно выдохнул, но высыпал заварку и начал заново. — Вода слишком горячая! — воскликнул Мартин, как только тот потянулся к чайнику. — Ты сожжешь листья, и вкус будет горьким, как твоя зависть к моим победам. 75 градусов, Лучано, ни градусом больше! Когда Оливейра наконец вставил бомбилью и начал заливать воду, Фернандес замер над его плечом, буквально дыша ему в затылок. — Не двигай бомбилью! — рявкнул он, когда Лучано попытался её поправить. — Ты совершаешь смертный грех! В Аргентине за такое выгоняют из дома. Бразилец замер, его пальцы побелели от напряжения, сжимая калабас. — Попробуй сам, — процедил Лучано, протягивая сосуд. Мартин сделал глоток. Вкус был... честно говоря, почти идеальным. Но разве он мог это признать? — На троечку, — Фернандес поморщился, возвращая калабас. — Трава всплыла, пена не та.. Выпей это всё сам и делай по новой, пока я не увижу в этом калабасе душу моей родины. Аргентинец откинулся на спинку стула, наблюдая, как Лучано, давясь, пьет мате, который явно получился слишком крепким для первого раза. — Знаешь, Лучано, — лениво протянул Мартин, глядя, как тот снова берется за пакет с йербой, — я начинаю думать, что эта неделя пролетит слишком быстро. Тебе еще столькому нужно научиться... Например, как правильно признавать, что 10:9 — это не случайность, а закономерность. Кажется, к концу дня Лучано должен был возненавидеть запах мате так же сильно, как и своего победителя.