Суицидников не отпевают

Возвращение в Сиэтл было коротким и призрачным. Чонгук вошел в их дом - теперь уже просто в коробку из бетона и воспоминаний - и первым делом навел идеальный порядок. Он поднял каждый осколок разбитой кружки, вытер пыль и расставил мебель так, как любил Чимин. На кухонном острове он разложил все конверты в один ровный, пугающе симметричный ряд. От первой записки до последней, найденной под матрасом. А рядом положил свой листок. «Мама, папа... ребята. Простите. Чимин просил меня жить за двоих, но он ошибся в одном. Мы никогда не были двумя разными людьми. Мы были одной душой, которую жизнь зачем-то разделила на два тела. Когда одна половина вырывает себя с корнем, вторая неизбежно засыхает. Я видел мир. Я честно пытался найти в нем смысл без его смеха. Но везде, от Парижа до Токио, я видел только его отсутствие. Не ищите меня. Я просто возвращаюсь к истоку». Он закрыл дом, оставив ключи в почтовом ящике, и ушел, не оборачиваясь. Следующие два года превратились в бесконечный калейдоскоп стран и лиц. Чонгук тратил деньги Чимина, как и было велено. Он жил в хижинах на Бали, в фешенебельных отелях Лондона, в тихих деревушках Италии. Он рисовал, он смотрел на закаты, он пытался «дышать ради него». Но правда была беспощадна. Его жизнь всегда была утопией. Его богом, его домом и его единственным смыслом был Пак Чимин. Без него Чонгук был не свободным человеком, а пустой оболочкой, которую ветер носил по свету. Его идеальная жизнь оказалась золотой клеткой, ключи от которой Чимин унес с собой в могилу. Он понял это окончательно, когда снова оказался на том самом пляже в Орегоне. Ноги сами привели его сюда. Ночь была тихой. Океан шептал, лениво перекатывая гальку. Чонгук стоял на песке, глядя на черную гладь воды, где лунная дорожка дрожала, как натянутая струна. Он зашел в воду. Холод сначала обжег лодыжки, затем бедра, но Чонгуку это казалось лаской. Он начал плыть. Ровно, уверенно, подальше от берега, туда, где огни маяка превращались в крошечные искры. В его голове, перекрывая шум воды, зазвучали фразы из писем. «Я - профессиональный лжец, Гукки...» «Ищи меня в шуме прибоя...» «Я уже давно принадлежу тебе...» — Я иду, — прошептал он, и соленая вода попала в рот. Он плыл, пока мышцы не сковала свинцовая усталость. Когда берег окончательно исчез из виду, Чонгук перевернулся на спину, глядя в бездонное звездное небо. Он вспомнил их первый вечер здесь. Чимин сказал тогда, что океан честен. Мысли начали путаться. Образ Чимина стал настолько реальным, что Чонгуку показалось, будто он чувствует запах лаванды прямо здесь, посреди соленой бездны. Он перестал двигать руками. Тяжелая одежда, пропитанная водой, начала тянуть его вниз, в ту самую тьму, которую Чимин так долго скрывал под ребрами. Легкие заполнились холодом. Перед глазами вспыхнул тот самый вечер в Нью-Йорке, огни отеля, сияющее лицо мужа. Чонгук улыбнулся в последний раз, закрывая глаза. Он больше не был один. Он наконец-то догнал свое «навсегда». В мире живых на следующее утро друзья найдут его записку. Намджун будет долго молчать, Тэхен закричит от бессилия, а Юнги просто закроет лицо руками, вспоминая ту самую фразу, брошенную Чонгуком на кладбище. Горькую правду о том, что общество и религия ставят клеймо на тех, кто просто не нашел в себе сил бороться с пустотой. Но Чонгуку уже было все равно. Он был там, где нет канонов и правил. Там, где соль на губах - одна на двоих.

Суицидников не отпевают.