Суицидников не отпевают

Голос матери в трубке звучал так обыденно, что Чонгука едва не вывернуло наизнанку. — Гукки? Милый, почему ты звонишь в такое время? У вас же в Сиэтле глубокая ночь! — она смеялась, и на заднем плане слышался шум офиса. — У нас всё хорошо, папа на объекте, я зашиваюсь с отчетами. Чимин-и не ругается, что ты не спишь? Чонгук прижал ладонь к губам, чтобы не выпустить наружу всхлип. — Нет, мам... всё хорошо. Просто соскучился. Вы... вы долго еще будете на работе? — До вечера, родной. А что такое? — Ничего. Просто хотел услышать вас. Люблю вас. Он сбросил вызов прежде, чем она успела что-то заподозрить. Это было трусливо, но он не мог позволить ей войти в дом и увидеть его таким - разбитым призраком их сына. Дом родителей встретил его тишиной и запахом домашней еды, который въелся в стены. Чонгук поднялся на второй этаж. Его старая комната осталась почти нетронутой: постеры на стенах, полки с учебниками. В их последний приезд два года назад они с Чимином спали здесь, тесно прижавшись друг к другу на узкой кровати. Чонгук тогда еще шутил, что эта кровать слишком мала для двоих взрослых мужчин. — Ты просто прижми меня крепче, — шептал тогда Чимин, утыкаясь носом в его шею. Теперь Чонгук стоял перед этой кроватью. Его руки тряслись так сильно, что он едва смог ухватиться за край тяжелого матраса. Он рванул его вверх. Там, в самом центре, лежал белый конверт. За два года он немного припал пылью, но выглядел зловеще нетронутым. Последнее письмо. Чонгук сел на пол, прислонившись спиной к кровати, и вскрыл бумагу. Почерк Чимина здесь был другим - более неровным, словно он писал это в спешке или сквозь слезы. «Мой единственный. Мой Чонгук-и. Если ты читаешь это, значит, меня больше нет. Пожалуйста, дыши. Просто обещай мне сейчас, что сделаешь один глубокий вдох. Ради меня. Ты сейчас ищешь виноватых. Ты смотришь на свои руки и думаешь "Как я мог не заметить?". Ты винишь свою слепоту, свою радость, свою любовь. Прошу тебя, остановись. Я - профессиональный лжец, Гукки. Я учился скрывать тьму задолго до того, как встретил тебя на том пляже. Ты видел во мне свет, потому что я отдавал тебе всё сияние, что у меня было, оставляя себе только пепел. Ты не знал, что за эти года я пытался уйти трижды. В первый раз - когда ты уехал в ту короткую поездку к родителям, а я остался в Нью-Йорке. Я наглотался таблеток, но испугался и вызвал скорую до того, как стало поздно. В больнице я сказал, что это была ошибка, случайность. Во второй раз - в Сиэтле, год назад. Ты думал, я сильно порезался, когда разбил бокал на кухне. Ты так заботливо перебинтовывал мои запястья, целуя каждое из них... а я смотрел на тебя и ненавидел себя за то, что не смог довести дело до конца. Был и третий раз. Но каждый раз твоя улыбка, твой голос, твоё "я дома, Чимин-а" вытаскивали меня обратно. Не вини себя. Ты не был слеп - ты был влюблен. А я сделал всё, чтобы ты никогда не увидел монстра, который жил у меня под ребрами. Депрессия - это не грусть, Гукки. Это отсутствие всего. Это когда даже твои поцелуи ощущаются как прикосновения к мертвому камню, и от этого становится еще больнее, потому что я знаю - я должен чувствовать счастье, но внутри меня пусто. Я устал имитировать жизнь. Я устал заставлять свои легкие качать воздух. Вини меня. Вини мою слабость, мою болезнь, мой эгоизм. Но никогда, слышишь, никогда не вини нашу любовь. Она была единственной причиной, по которой я задержался здесь на целых шесть, а то и больше лет дольше, чем планировал. Живи за двоих. В ящике моего стола в Сиэтле есть документы на твое имя. Я откладывал деньги все эти годы, чтобы ты мог путешествовать, чтобы ты мог рисовать, чтобы ты никогда ни в чем не нуждался. Отпусти меня, Чонгук. Твоя тишина больше не должна быть моей. Твой навеки, даже в небытии, Пак Чимин». Чонгук выронил листок. Бумага плавно опустилась на ковер. Он вспомнил тот «разбитый бокал». Вспомнил, как Чимин сидел на полу в ванной, бледный, с полотенцем на руке. Чонгук тогда просто обнял его, посмеялся над его «неуклюжестью» и понес на кровать смотреть кино. Он не заметил. Он не почувствовал. Он верил в их идеальный мир так сильно, что реальность просто не могла в него пробиться. Крик, который он сдерживал всё это время, наконец прорвался. Это не был просто плач. Чонгук катался по полу своей детской комнаты, вцепляясь ногтями в ковер, сминая матрас, на котором они когда-то мечтали о старости. Он ненавидел Чимина в этот момент. Ненавидел за эту идеальную ложь. Ненавидел за то, что тот не дал ему шанса бороться вместе. И в то же время он любил его так страшно и болезненно, что хотел вырвать собственное сердце, лишь бы оно перестало биться в унисон с этой потерей. — Зачем... зачем ты оставил меня одного в этом свете?! — хрипел он, задыхаясь от сеульской пыли. В комнате стало темно. Родители скоро должны были вернуться. Чонгук лежал на полу, сжимая в руке последнюю записку, и впервые в жизни понимал, что тишина может не только исцелять, но и убивать. Чимин оставил ему подсказки, как жить дальше, но забыл оставить самую главную - как перестать его ждать.