На расстоянии вдоха

      Илья Малинин стоял у окна своего номера в олимпийской деревне Милана и смотрел на огни города, но на самом деле он не видел ничего, кроме образов, которые его воображение рисовало с болезненной яркостью. Петя. Петр Гуменник. Его омега. Его.       Илья думал о том, как Петя улыбается — той самой мягкой, чуть рассеянной улыбкой, от которой у Ильи внутри все переворачивалось. Думал о его волосах — длинных, темных, которые Петя собирал в небрежный хвост или пучок, открывая шею, и Илья тогда сходил с ума от желания прижаться губами к этой шее, вдохнуть запах свежескошенной травы и цветущей липы, оставить там след. Думал о его пальцах — длинных, тонких, музыкальных, которыми Петя так красиво двигал во время прокатов, и Илья мог смотреть на это бесконечно. Думал о его ногах — длинных, стройных, с узкими щиколотками и аккуратными ступнями, и Илья, честно признаваясь себе, имел на это совершенно особый кинк, от которого ему иногда становилось неловко, но Петя, кажется, это чувствовал и никогда не смеялся над ним. Не в лицо по крайней мере.       Он скучал по его запаху — свежескошенная трава и цветущая липа, такой легкий, летний, прозрачный, — и по тому, как этот запах менялся в зависимости от настроения Пети. Когда Петя был доволен, в аромате появлялась едва уловимая сладость, от которой у Ильи начинало сладко ныть в груди. Когда Петя был раздражен, липа становилась чуть более резкой, травяной, и Илья сразу понимал, что лучше не лезть. Когда Петя был в игривом настроении — а это случалось нечасто, но Илья обожал эти моменты, — запах становился почти озорным, с какими-то искрящимися нотками, и Илья чувствовал, как сам начинает улыбаться, еще не понимая почему.              Он скучал по Пете так, что иногда казалось — грудную клетку разрывает изнутри. Они начали общаться еще в тот приезд Пети к Арутюняну — кажется, это была какая-то совместная тренировка, организованная через федерации, и Илья сначала просто заметил высокого, стройного омегу с невероятно красивыми волосами и каким-то нездешним, отстраненным выражением лица.       Он отчетливо, до мельчайших деталей помнил тот день. Вошел в ледовый дворец, привычным жестом поправляя сумку на плече, и замер прямо в дверях, едва не врезавшись в косяк. Высокая, невероятно стройная фигура с длинными темными волосами, собранными в небрежный, чуть растрепавшийся хвост, двигалась по льду с грацией, которую Илья не мог сравнить ни с чем, кроме как с лебедью. Плавно, тягуче, с какой-то врожденной аристократичностью в каждом жесте и Илья, который обычно не отвлекался на чужие прокаты, вдруг поймал себя на том, что стоит и пялится, открыв рот. Петя выполнял дорожку шагов, и его руки — длинные, с тонкими, музыкальными пальцами, — рисовали в холодном воздухе катка узоры, от которых у Ильи пересохло во рту, а в груди что-то болезненно и сладко сжалось. Он тогда подумал, и эта мысль была четкой, как удар колокола, что это, наверное, самое красивое, что ему доводилось видеть в жизни. Не четверные прыжки в исполнении соперников, не идеальные вращения, а вот это — кошачья пластика и длинные темные волосы, развевающиеся при поворотах. А потом Петя подъехал к бортику, улыбнулся той самой блаженной улыбкой, от которой у Ильи до сих пор все внутри переворачивалось и плавилось, и сказал, чуть наклонив голову: «Привет. Ты, наверное, Илья? Раф много о тебе рассказывал». Илья тогда едва смог выдавить из себя что-то членораздельное, промычав что-то невразумительное, потому что его мозг отключился напрочь, оставив только одно первобытное, животное желание — вдохнуть этот запах, свежей травы и липы, как можно глубже, вобрать его в себя целиком, захлебнуться им.       Потом они разговорились в столовой — как-то само собой получилось, что сели за один столик, — и Илья понял, что пропал. Петя говорил тихо, спокойно, иногда вставлял совершенно неожиданные шутки, от которых Илья ржал в голос, и смотрел на него своими проникновенными глазами так, будто видел насквозь.       С того момента все и завертелось. Они начали переписываться — сначала просто о тренировках, потом о музыке, о книгах, о каких-то глупостях. Илья ловил себя на том, что проверяет телефон каждые пять минут, и если там было сообщение от Пети, сердце начинало биться быстрее.       Илья никогда не думал, что отношения на расстоянии могут быть такими — мучительными и прекрасными одновременно. Каждая встреча была как глоток воды в пустыне, каждое расставание — как маленькая смерть.       С тех пор прошло больше года. Год, состоящий из украденных моментов, бесконечных видеозвонков по ночам, когда разница во времени рвала нервы, сообщений, от которых горели щеки и ладони потели, и редких, но таких пьянящих, дурманящих встреч, после которых он еще неделю ходил сам не свой, с глупой улыбкой на лице. Илья любил Петю. Любил с такой силой, что иногда сам пугался этой всепоглощающей, жадной нежности, которая просыпалась в нем при одной только мысли об этом парне. Ему хотелось запереть Петю в своей квартире, выбросить ключи и никуда, никогда не выпускать. Целовать эти тонкие запястья, перебирать длинные шелковистые пряди, чувствовать, как Петя прижимается к нему всем своим высоким, невероятно стройным телом.              Разница в росте сводила Илью с ума, выворачивала наизнанку каким-то первобытным восторгом. Петя был выше — сто восемьдесят четыре сантиметра против его ста семидесяти четырех, — и когда Петя, чуть наклонив голову, смотрел на него сверху вниз своими проникновенными, темными глазами, Илья чувствовал себя самым счастливым и самым везучим альфой на всем этом гребаной планете. Ему до дикости, до дрожи в коленях нравилось, что Петя выше, что он может уткнуться носом в его грудь, что его омега смотрит на него с этой легкой, чуть снисходительной улыбкой, от которой хотелось подвывать и одновременно урчать от удовольствия.       Илья резко отвернулся от окна и нервно прошелся по номеру. Его внутренний зверь беспокойно ворочался, царапая когтями изнутри. Петя должен был прилететь только завтра, и это ожидание выматывало, вытягивало все жилы. Илья приехал раньше, на командный турнир, и он уже успел взять свое золото, выложившись так, что мышцы до сих пор приятно ныли и гудели. Но это была физическая усталость, почти приятная. Настоящее, изматывающее напряжение было в другом.       Вся эта Олимпиада превратилась для него в один бесконечный, высасывающий душу акт сдерживания ревности. Он знал, на что шел, когда начинал отношения с Петром Гуменником. Знал, что его парень — не просто невероятно талантливый фигурист, а ходячий магнит, чертова приманка для всех, у кого есть глаза и хоть капля вкуса. Потому что Петя был… ну, Петя. То есть, пиздец каким красивым. Илья даже в собственных мыслях не мог подобрать другого слова. Высокий, с этими ахуенными, бесконечными ногами, с подсушенным, но при этом невероятно изящным, гибким телом, с волосами, которые так и хотелось намотать на кулак и потянуть, заставляя откинуть голову или зарыться в них лицом и никогда не вылезать. Он двигался как сиамский кот — плавно, грациозно, с какой-то врожденной аристократичностью, которая заставляла всех вокруг оборачиваться, провожать его взглядами, приоткрыв рты. И, блять, они оборачивались. Все.              Илья обожал Петю. Обожал так, что иногда самому становилось страшно от силы этого чувства. Он хотел его всегда — утром, днем, вечером, ночью. В кровати, на полу, в ванной, в душе. В течку — когда Петя становился особенно горячим, влажным, податливым, и его запах сводил Илью с ума, и он не мог оторваться от него часами, вжимаясь в него снова и снова, чувствуя, как Петино тело принимает его, сжимается вокруг, как матка раскрывается, готовая принять семя. Не в течку — когда все было более спокойно, нежно, когда они могли просто лежать и ласкать друг друга часами, и Илья мог целовать каждый сантиметр Петиного тела, от кончиков пальцев на ногах до макушки. В свой гон — когда Илья становился особенно диким, собственническим, и ему нужно было прижимать Петю к себе так крепко, чтобы тот не мог дышать, оставлять на нем следы, метить его своим запахом, своим семенем, собой.       Он тяжело опустился на край кровати, уткнулся лицом в ладони и замер. Он чувствовал, как его собственный запах — теплая кедровая стружка и сладковатый, уютный шоколад — становится более резким, горьковатым, с неприятной кислинкой от нервного напряжения. Ему хотелось плакать от бессильной ярости. Нет, не плакать — выть. Выть в голос от этой липкой, удушающей ревности, которая скручивала внутренности в тугой, болезненный узел каждый раз, когда он видел, как кто-то смотрит на его Петю. Смотрит так, будто имеет на это право. А смотрели на него многие. Илья вел мысленный список — мрачный, ревнивый, почти смешной в своей дотошности, — всех, кто посмел смотреть на Петю дольше необходимого.       Женя Семененко. Этот альфа был самым частым и самым сильным раздражителем, красной тряпкой для его внутреннего зверя. Высокий, светловолосый, с вечной полуулыбкой. Илья до мельчайших подробностей помнил тот момент на каком-то шоу, когда Женя подошел к Пете и обнял его — не формально, для камер, а по-настоящему, по-свойски, прижимая к себе, что-то шепча на ухо. У Ильи тогда буквально потемнело в глазах. Он смотрел это в прямом эфире, не в силах пошевелиться, чувствуя, как клыки начинают невыносимо ныть, удлиняясь, а пальцы сами собой сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Он знал, что Петя и Женя раньше тренировались в одном штабе, у них были общие темы, они дружили. Но это ничего, блять, не меняло и Илья ненавидел это. Ненавидел, когда видел, как Женя подходит к Пете, как они начинают о чем-то говорить, как Петя улыбается ему — пусть даже просто вежливо, пусть даже без той особой теплоты, которую приберегал для Ильи. Если бы Женя не был в отношениях с Марком, Илья, наверное, загрыз бы его. Серьезно. Не в переносном смысле. Приехал бы специально, нашел и загрыз. А потом, возможно, и себя самого, потому что Петя бы его за такое по головке не погладил.       Но Семененко был не единственной проблемой. Существовал еще этот малолетний альфа, Коля Угожаев. Мелкий — ну, не то чтобы мелкий, но моложе Ильи, моложе Пети, — и совершенно очевидно влюбленный в Петю по уши. Илья видел эти гребаные комментарии в соцсетях, эти восторженные призывы болеть за Петю, эти фотки, где этот смотрит на его омегу с таким неприкрытым, голодным обожанием, что Илье хотелось разбить телефон о стену, а потом найти этого Угожаева и объяснить ему популярно, чей это омега.       А Лиза Туктамышева? Красивая, статная бета, уверенная в себе, с этой своей императорской манерой держаться. Ходящие слухи об их романе доводили его до зубного скрежета, до боли в скулах. А тот злополучный, идиотский комментарий в тиктоке, на который он наткнулся совершенно случайно, «Лиза отправилась на Олимпиаду ради Петра», Илья помнил дословно, до каждой запятой. Он тогда так сжал челюсти, что, казалось, зубы сейчас раскрошатся в пыль.       Аня Щербакова, еще одна олимпийская чемпионка, которая, как все знали, горячо и открыто поддерживала Петю.       Влад Дикиджи. Вот кто был настоящей, постоянной головной болью. Альфа, лучший друг Пети, который постоянно, с каким-то маниакальным упорством крутился рядом. Обнимал его, прижимал к себе, куда-то тащил, смеялся с ним так, будто имел на это какое-то исключительное право. Илья понимал головой, что они друзья, что Влад — практически брат для Пети. Он даже был благодарен ему где-то глубоко внутри за то, что тот отгонял совсем уж наглых ухажеров. Но, блять, вешаться на его парня, класть руки на его талию, прижиматься щекой к его плечу было совершенно не обязательно! Каждый раз, когда Илья видел очередное фото или видео в соцсетях, где Влад фамильярно обнимает Петю, его внутренний зверь начинал рычать, а из горла вырывался глухой, утробный звук.       Аделия Петросян, альфа, фигуристка, которая тоже была допущена к олимпиаде, которая смотрела на Петю с каким-то слишком уж заинтересованным, изучающим блеском в глазах.       Ника Эгадзе, бета, который постоянно, словно случайно, оказывался рядом, поправлял Пете волосы, если они были распущены, предлагал оплатить обед в столовой. Илья скрипел зубами, но Петя всегда вежливо и непреклонно отказывался, и это немного, самую малость, успокаивало.       И Миша Шайдоров. Его собственный друг, которому он не раз рассказывал об этом всем, омега, с которым он не раз катался на одних соревнованиях. Ему конкретно так хотелось надавать по шапке, потому что он демонстративно улыбался и мило общался с Петей, обнимая его при встрече, и похихикивал, бросая на Илью ехидные взгляды, прекрасно понимая, что делает. Илья ненавидел его в эти моменты лютой, черной ненавистью.       Илья откинулся на кровать и уставился в потолок, чувствуя, как под веками жжет от усталости и напряжения. Он должен был предложить Пете выйти за него. Здесь, на Олимпиаде. Это было его твердое, окончательное решение, которое он принял уже давно. Он больше не мог так жить — на расстоянии, постоянно сходя с ума от ревности и неопределенности, не имея официального, закрепленного меткой и кольцом права заявить на весь мир: «Он мой. Только мой. Отвалите все». Он хотел поставить Пете постоянную метку, хотел просыпаться с ним рядом каждое гребаное утро, хотел засыпать, уткнувшись носом в его волосы, пахнущие липой и летом. Он хотел семью. Детей. Не сейчас, конечно, после завершения карьеры, когда они оба наиграются в эти бесконечные разъезды и соревнования. Но он часто представлял, как Петя, его прекрасный, грациозный, невероятный Петя, будет носить их ребенка, и от этой мысли внутри все сладко и щемяще сжималось, а на глаза наворачивалась непрошеная влага. Где они будут жить? Да хоть в Антарктиде, среди пингвинов и вечной мерзлоты. Илье было глубоко плевать. Лишь бы с Петей. Лишь бы вместе.       Он снова глубоко, судорожно вдохнул, пытаясь успокоить себя и свое разбушевавшееся либидо. Оно у Ильи всегда было высоким, гораздо выше, чем у Пети. И расстояние, чертово расстояние в тысячи километров, делало эту пытку просто невыносимой.       Секс по переписке стал их спасением. Илья начал первым, просто чтобы посмущать обычно сдержанного Петю, увидеть, как тот краснеет и начинает запинаться в ответных сообщениях, сбиваясь на бессвязное бормотание в голосовых. Но он не учел одного — Петя был способным учеником. Очень, блять, способным. И довольно быстро освоился настолько виртуозно, что уже сам начал вгонять Илью в краску своими откровенными, продуманными сообщениями и фотографиями. Илья до сих пор помнил то фото — Петя, лежа в кровати, сфотографировал свои ступни, икры, бедра, переплетенные между собой, и подписал коротко: «Скучаю по твоим рукам на них». Илья тогда чуть не выронил телефон из мгновенно вспотевших ладоней. «Господи, я вырастил монстра», — только и смог прошептать он пересохшими губами, чувствуя, как кровь моментально приливает к низу живота, а член твердеет в считанные секунды. Но это был его монстр. Самый любимый, самый желанный монстр на свете.       Воспоминания о близости с Петей накатывали волнами, жаркими, удушающими. Их последняя встреча произошла тогда, когда Илья смог вырваться на несколько дней в Санкт-Петербург. Они практически не выходили из квартиры, забыв о существовании внешнего мира. Илья помнил, как Петя, высокий, гибкий, податливый, стоял перед ним на коленях, и Илья, запустив пальцы в его длинные волосы, слегка оттягивал их назад, заставляя Петю смотреть на себя, не отводя взгляда. «Good boy», — прошептал он тогда одними губами, и Петя буквально растаял, прикрыв глаза, издав тихий, глубокий, довольный стон, который вибрацией отозвался в паху Ильи.       Илья знал, как Пете нравилась эта дозируемая грубость в его сторону, это ощущение, когда Илья брал верх, доминировал, подчинял своей воле. Петя был нежен с ним, всегда, с какой-то трепетной заботой, но в ответ желал, чтобы его самого брали жестко, с напором. Илья с радостью, с щенячьим восторгом подчинялся этому желанию. Ему нравилось видеть, как его обычно сдержанный, холодновато-аристократичный Петя теряет контроль, как его запах становится гуще, слаще, с отчетливыми, пьянящими нотками абсолютного довольства, когда Илья делает все правильно.       Он вспомнил, как они лежали в кровати, обессиленные после первого раунда, и Петя, лениво улыбаясь, положил свои длинные, невероятные ноги Илье на плечи, позволяя целовать свои ступни, каждый пальчик, каждую косточку, тонкую щиколотку. Илье нравилось в них все: форма, изгиб подъема, тонкие щиколотки, длинные пальцы. Он мог целовать их часами, с каким-то благоговением, и Петя, сначала смущавшийся и красневший, теперь сам протягивал ему ногу, когда они оставались наедине, зная, какое удовольствие это доставляет его альфе.       А когда Илья, тяжело дыша, прижимал его к матрасу, наваливаясь всем своим более массивным, крепким телом, и его ладонь ложилась Пете на горло, пальцы слегка сжимались, перекрывая доступ воздуха ровно на ту грань, за которой начиналась эйфория, Петя выгибался навстречу с протяжным стоном, и его запах становился пьяняще-довольным, почти невыносимым. Илья чувствовал эти полутона, он прекрасно научился их считывать за месяцы отношений, даже если большую часть времени они были на расстоянии. И это знание, что его омеге хорошо, что он все делает правильно, что он может дать ему это, наполняло его невероятным, почти животным удовлетворением и спокойствием.       Их секс всегда был тщательно подготовлен. Илья никогда, ни при каких обстоятельствах не позволял себе забыть о презервативе или смазке, даже когда Петя уже истекал естественной влагой. Он готовил Петю долго, терпеливо, смакуя каждый момент, проникая сначала одним пальцем, потом двумя, тремя, разводя их, растягивая, чувствуя, как его омега раскрывается для него, как его тело становится горячим, влажным и невероятно податливым. Петя тихо, сдавленно стонал, сжимая простыни своими длинными музыкальными пальцами так, что костяшки белели, и это зрелище сводило Илью с ума, заставляло его собственный член пульсировать в нетерпении. Когда он наконец входил в него, медленно, по миллиметру, давая привыкнуть к заполненности, мир вокруг переставал существовать, сужаясь до одной-единственной точки — до ощущения горячей, тугой, невероятной глубины, принимающей его целиком. Петя обхватывал его ногами, притягивая ближе, вжимая в себя, и Илья начинал двигаться, сначала плавно, потом все более рвано, подчиняясь бешеному ритму, который задавало его собственное, изголодавшееся по любимому телу, естество. Он знал, что Пете нравится, когда он берет его жестко, и он давал ему это, вколачиваясь в податливое тело, но всегда помнил о той грани, за которую нельзя переходить, прислушиваясь к малейшим изменениям в запахе и дыхании. Он чувствовал, как головка члена упирается во что-то упругое глубоко внутри, в шейку матки, и Петя вскрикивал, но не от боли, а от острого, всепоглощающего наслаждения, от этой немыслимой, полной заполненности. Илья обожал эти моменты, когда Петя полностью терял себя, отдаваясь ему без остатка.       Во второй приезд Петра к Рафу, в раздевалках, когда им удавалось урвать несколько минут наедине, они позволяли себе больше, чем просто поцелуи. Илья отчетливо помнил, как прижал Петю к холодному металлическому шкафчику в пустом коридоре катка в Калифорнии, как его руки скользнули под ткань футболки, жадно гладя горячую, чуть влажную после тренировки кожу. Петя запрокинул голову, открывая длинную, беззащитную шею, и Илья целовал ее, прикусывал, зализывал, оставляя влажные дорожки и красные отметины. Он просунул свое бедро между ног Пети, и тот начал тереться об него, тяжело, прерывисто дыша, издавая тихие, скулящие звуки, которые они скрывали за поцелуями. Илья ласкал Петю через ткань штанов, чувствуя, как тот твердеет, как его дыхание становится совсем рваным. А потом они менялись, и Петя, опустившись на колени, обхватывал его член губами, и Илья, зарываясь пальцами в его шелковистые волосы, потянув, шептал сорванным голосом: «Вот так, хороший мальчик, возьми глубже». И Петя мычал от удовольствия, послушно пропуская его в горло, и Илья кончал с хриплым, сорванным стоном, чувствуя, как Петя глотает, как его горло сжимается вокруг головки. Потом они долго стояли, прижавшись друг к другу, пытаясь отдышаться и прийти в себя.       Однажды, когда они были особенно голодны друг до друга, а времени на полноценную подготовку и секс катастрофически не было, Петя сам предложил попробовать межбедренный секс. Он смазал свои бедра лубрикантом, сжал их, создавая тугое, горячее кольцо, и Илья, застонав от этого зрелища, начал двигаться между ними, чувствуя, как упругая, гладкая плоть скользит по его члену. Петя смотрел на него через плечо, и его взгляд, затуманенный желанием, говорил лучше всяких слов. Илья кончил, излившись на его бедра и ягодицы, а потом, не в силах удержаться, долго вылизывал его, чувствуя солоноватый вкус их общего удовольствия и сладковатый вкус естественной смазки на языке.       Завтра Петя прилетает. Эта мысль пульсировала в висках, заставляя сердце биться быстрее. Илья уже представлял, как встретит его в аэропорту, как обнимет, вдохнет наконец его настоящий запах, не искаженный динамиками телефона.       Он спланировал их свидание до мелочей. Заказал столик в небольшом, уютном ресторане, где подают лучший в Милане шоколадный десерт — потом они будут пахать на льду и вспоминать каждый съеденный кусок со слезами на глазах из-за любви Ильи к шоколаду. Он купил билеты в театр, потому что Петя любил не только рок, но еще и искусство, и Илья хотел видеть его глаза в этот момент. А еще он приготовил цветы. Огромный, тяжелый букет, собранный из беллых калл, роз и хризантем, который так невероятно шел к его темным волосам и аристократичности.       Илья любил делать Пете подарки. Это был его способ показать свою любовь, заботу, внимание, когда он не мог быть рядом физически, касаться его.       Петя отвечал ему тем же — присылал посылки с самым разным, изысканным шоколадом, который Илья обожал, пластинки с разной музыкой, которая нравилась Илье и старые книги. Это была их маленькая, теплая традиция.       Но главный подарок Илья вез с собой. Маленькая бархатная коробочка лежала во внутреннем кармане его куртки, прожигая ткань. Кольцо. Он выбрал его сам, долго и мучительно, простое, но невероятно элегантное, из белого золота, с маленьким, скромным бриллиантом. Он хотел, чтобы Петя стал его мужем. Чтобы все эти гребаные альфы, беты и омеги наконец поняли раз и навсегда — Петя занят. Он представил, как встанет на одно колено, как возьмет Петю за его длинные, музыкальные пальцы и скажет, глядя в его проникновенные глаза: «Ты выйдешь за меня?». И от одной этой мысли его сердце начинало биться с перебоями, а на лице сама собой расплывалась глупая, счастливая улыбка.       Илья еще раз проверил внутренний карман куртки, где лежала маленькая бархатная коробочка, и только после этого позволил себе лечь. Сон не шел — перед глазами стояло лицо Пети, его улыбка, его длинные пальцы, которые завтра он наконец сможет сжать в своих.       Он думал о том, что их жизнь никогда не будет простой. Разные страны, изматывающая карьера, бесконечные перелеты, визы, нервы, чужие взгляды и вечная ревность, от которой сводило скулы. Но все это рассыпалось пылью, когда он представлял, как просыпается утром и первым, что видит, оказывается этот невозможный, грациозный человек с проникновенными темными глазами и запахом летнего луга.       Он был готов ко всему. К любым трудностям, к любому расстоянию, к любой борьбе. Потому что Петя стоил всего. И завтра, когда он встанет на одно колено, он скажет ему об этом. А пока оставалось только ждать, считать часы до рассвета и верить, что завтра начнется новая глава в их отношениях.