Война у престола

*** Вот уж третий день князь Курбский себе места не находит. Покой бежит от него. Нет меж ним и государем явной ссоры, слова резкого не было, но отстранился Иван. Отвернулся душою. Взгляд его, прежде столь прямой и ясный, ныне бродит где-то в стороне. И хоть ласков попрежнему, и зовет всё так же задушевным Андрюшей, — нет уже той сердечной простоты, что прежде была. Нет той доверчивой безоглядности, что согревала сердце князя пуще любой печи. Беда же пришла, откуда князь не чаял. Знал, что соперники у престола, а значит и за царёву милость, неизбежны. Высматривал их в окружении государевом, примечал каждого. Князь Вяземский, что в последнее время уж больно близко к особе царской подобрался, — пожалуй, самый опасный. Были ещё двое-трое дворян из числа царских собутыльников, но те — так, мелочь служивая. Пусть потешают Ивана в часы досуга. И вот это напряжённое спокойствие нарушил Алексей Басманов. Этого боярина Курбский знал давно: лис хитрый, старый, шкура в сединах да в боевых шрамах. Но не он заставил сжаться сердце князя, а сын его, Фёдор, коего отец представил ко двору. Юноше лет 16, не больше. И вот князь Андрей взглянул на него — и будто обухом тяжёлым по темени ударили. Стоял тот, чуть прислонившись к косяку, весь — само дерзкое, цветущее юношество. Волосы цвета вороньего крыла, глаза васильковые, насмешливые, губы с прихотливым изгибом. И улыбка... улыбка такая, словно знает он какую-то великую и слегка похабную тайну обо всём на свете. Улыбка, от которой у Курбского, видавшего виды воина, похолодело внутри. Понял в тот миг, что все прежние расчёты, все подозрения — ничто. Вот он, настоящий враг. Не воевода, не интриган, а сама молодая плоть и наглая прелесть, против которых его верная служба и седина в бороде — сущая безделица. *** Курбский плохо помнил день, когда появился молодой Басманов. Не ждал дурного и ничего примечательного не заметил. В памяти остался только надменный вид Фёдора. Хотя необычного тут не было - все себя так ведут в его лета, тем более если отмечены царской милостью. Ввечеру был небольшой, но славный пир. Князь сидел рядом с государем, бросая на того время от времени короткие взгляды. Иван был молчалив, лишь время от времени кивал головой и пил, иногда осматривал других гостей, среди коих выделялись Басмановы. Андрей перевел взгляд с отца на сына, и рука, поднимавшая бокал, остановилась - в ясных глазах Федора не было прежней наглости. Теперь в них было что-то нежное и невинное. Юноша восхищено поглядывал на Ивана, то и дело тупя взгляд в пол. Курбский нахмурился. Ладно, юнец, который впервые при дворе - на кого ему еще глядеть во все глаза, как не на государя. Но все же взгляд был слишком нежен. Дни шли своим чередом. Во дворце что-то менялось, но что-то такое незаметное и незримое, чего Андрей не мог уловить. Все чаще на советах царь желал видеть не только Алексея, но и его сына. Этого уже Курбский не понимал - что смыслит мальчишка в делах государственных?! Федор сидел тихо, глядел невинно. Вкупе с черными кудрями, соболиными бровями, прямыми, точно стрелы, да алыми губами, молодой Басманов был похож на ангела, среди этого скопа изукрашенных шрамами и сединами мужей и старцев. Царь все чаще стал спрашивать молодого Басманова на советах. Курбский кривился и тяжко вздыхал - что полезного мог сказать ребенок? Напряжение в груди начало расти, хоть он и старался держаться подальше от юноши, а порой и вовсе не замечать. Как-то князь зашел в Иванов кабинет поздно вечером и застал там Басманова. Юноша склонился над большим сундуком, из которого доставал роскошный тулуп с меховым воротом. За столом сидел Иван и с любопытством наблюдал за юношей. Курбский поклонился, отмечая, что государь не слишком рад приходу старого друга. Он взял бумаги из рук князя и нехотя их просмотрел. В покоях воцарилась тишина. Казалось, было даже слышно, как Федор от напряжения теребит бисер на тулупе. Царь бросил на стол документы и поднял глаза на Андрея. - Что еще, князь? Князь… Иван, который прежде звал его только ласково по имени, говорил теперь как с одним из сотни обычных придворных. - Нет, - удивлено ответил Курбский. Обычно, стоило ему только придти, как царь сам заводил с ним разговор, который часто перетекал в шахматную партию. - Тогда ступай. Лицо князя дернулось. Он поклонился и вышел, поймав на себе последний взгляд юноши - в нем читалась какая-то гордость, мол, видишь, выбирают меня. Едва дверь захлопнулась, князь услышал знакомый смех. И ему стало по-настоящему больно. *** Той ночью князь Андрей не сомкнул глаз. Знакомый смех за дверью опочивальни все еще жёг его изнутри раскалённой иглой. Он знал его — сдержанный, чуть хрипловатый, который Иван позволял себе лишь в моменты полной расслабленности, доверия или нового увлечения. Наутро напряжение не рассеялось, а сгустилось, словно туман над болотом. На малом званом обеде царь повелел Фёдору сидеть не где-нибудь, а на почётном месте, через два кресла от себя, прямо по линии своего взгляда. Курбский, как обычно сидевший по правую руку, ловил себя на том, что следит не за речью государя, а за тем, как луч света из высокого оконца играет в чёрных кудрях юноши, как тот, краснея, отпивает из кубка, и как его длинные, точно стрелы, ресницы касаются щёк, когда он опускает взор. — Князь Андрей, ты нас не слышишь?, — раздался голос Ивана, и в нём прозвучала не шутливая укоризна, а лёгкое, но заметное раздражение. Курбский вздрогнул. Все смотрели на него. И Фёдор тоже — с тем самым выражением наивного, почти жалостливого любопытства, что сводило с ума. — Виноват, государь. Думами отвлёкся о ливонских рубежах. Иван лишь кивнул и повернулся к молодому Басманову, задав ему вопрос о пользе новых крепостей. Фёдор, запинаясь, но с жаром понес чепуху. Царь слушал. Не просто кивал — внимал, и в уголке его губ играла та самая улыбка, которую Курбский считал принадлежащей лишь их долгим беседам наедине. Потом был случай в арсенальной. Курбский застал их вдвоём: Иван показывал свое собрание восточных клинков. Он стоял сзади, почти вплотную к Фёдору, поправляя его хватку на рукояти дамасского ятагана. Большая, исхудавшая рука полностью накрывала узкую, ещё не огрубевшую кисть юноши. Они не сразу заметили князя, а когда заметили, Иван не отстранился. Лишь спросил: "Нужно что, князь?", — и в его глазах Курбский прочёл новое, леденящее чувство — нежелание быть потревоженным. Последней же каплей стал вечер, когда князь Андрей, пытаясь вернуть хоть тень прежнего, предложил Ивану партию в шахматы. Царь, развалившись в кресле, лениво отмахнулся: "Устал, Андрюша. Оставь". Но не прошло и часа, как Курбский, проходя мимо государева кабинета, услышал из-за приоткрытой двери тот самый редкий смех Ивана, смешанный со смущённым, юношеским хихиканьем. Заглянул в щель. Они сидели на полу, среди разбросанных карт и кружек с мёдом. Фёдор, раскрасневшийся, что-то рассказывал, с азартом размахивая руками, а Иван смотрел на него с тем выражением умилённого внимания, которого Курбский не видел на его лице с той поры, как умерла царица Анастасия. В ту ночь Курбский впервые всерьёз подумал не о том, как вернуть расположение, а о том, какую боль он хочет причинить. Какую дыру выжечь в этом новом, ненавистном благополучии своего государя. Он смотрел на свой перстень — знак царской дружбы — и чувствовал, как под ним пульсирует ярость, готовая разорвать кожу. Он ещё не знал, что это будет. Но семя мести, удобренное ревностью, уже пустило в его сердце первый, ядовитый росток.