Война у престола

*** Курбский стал присматриваться к мальчишке, не скрывая даже своей неприязни. Он мог будто невзначай задеть Федора плечом, наступить на ногу и промолчать, перебить на совете. Басманёнок лишь хмурился, голубые глаза наливались кровью, гнев в нем кипел и укреплялся. Однако он ничего не говорил князю - чувствовал, что покуда не может дать отпор, не было еще такой силы за ним. А Курбский кривился, когда Федька напоказ хвастался новыми царскими подарками. "Вот же сучий потрох! Ну он у меня попляшет. Не дорос еще со мной тягаться!", - думал про себя князь, опять наблюдая, как Федька с царем разгуливают во внутреннем дворе. Именины Ивана в этом году выдались особо роскошными. Вечером в главных палатах поставили 5 длинных дубовых столов, за которыми собрались приглашенные. Между ними бегали холопы да девки, разносившие кувшины с вином и целых запеченных лебедей. Столы ломились от разнообразной еды - от фруктов до жареных целиком поросей. Курбский, как и прежде, сидел, возле царя. Однако нынче Иван был к нему особенно дружелюбен. Князь Андрей сиял ярче маслянных плошек, озарявших высокие своды пиршественной залы. В нем зажглась искра надежды - видимо, все не так худо и можно вернуть на круги своя. Тем более, когда Андрей пробежался взглядом по присутствующим, Федора нигде не было. Князь улыбнулся и довольно отпил вино. Почти сразу же выбежали скоморохи. Ряженные в разноцветные одежды, веревки да лохмотья, они бегали около столов, клянчили еду, щипали бояр, подшучивали и корчили рожицы. Курбский смеялся, а вино туманило разум еще сильнее. Шуты начали танцевать в центре палаты, водя хороводы и кружась. Андрей уже мутным взглядом наблюдал за этой цветный вакханалией. Одежды скоморохов и их быстрые движения так пестрили в глазах князя, что он не сразу заметил невысокую фигуру, которая медленно танцевала в центре кольца беснующихся шутов. Фигура плавно водила руками, и, хоть лицо скрывала маска, Андрей понял, что это девица. Он ухмыльнулся и посмотрел на царя - тот завороженно следил за незнакомкой, сжав пальцами неотпитый кубок с вином. Сначала Федор, теперь - плясунья. Что ж этому Ивану неимется? Князь стал внимательнее следить за фигурой, напрягая пьяные глаза - движения и правда были завораживающими, нежными. Девица ступала, как лебедушка, ее золотистый летник мерцал и развивался, красные бусы позвякивали на груди, а маска Макоши с издевательской ухмылкой, сусальной короной и разноцветными лентами заместо волос полностью скрывала лицо. На мгновение князь тоже залюбовался незнакомкой и не заметил, как шуты понемногу начали рядеть и отступать, оставляя ее одну. Музыканты на скамьях заиграли мелодию, и девица закружилась быстрее. Курбскому музыка показалась тревожной, хоть и прекрасной. Он все следил за движениями незнакомки, но в палатах будто начало нарастать напряжение. Девица кружилась все быстрее, будто юла, вскидывая руки, мерцающее платье разлеталось и стало видно черные громоздкие сапоги. Огонь свечей начал колыхаться, а некоторые и вовсе затухали. Взгляд Ивана был прикован к Макоши. Музыка становилась быстрее, танец девицы ускорился и уже гости, следящие за ней, терли красные от пота и головокружения лбы. Казалось, это был и вовсе не человек. Не успел Курбский так подумать, как маска сорвалась с лица ловким движением руки и гостям показался довольный и лукавый Федька Басманов. Князь подавился вином и закашлялся. Федор громко запел, и песня эхом разносилась под сводами. Царь довольно улыбался, а его взгляд будто говорил: "Жги". Курбский не сразу пришел к себя. Он оглянулся еще раз, чтобы удостовериться в том, что видел. И правда, перед ним пел Басманов в летнике. Князю вдруг стало смешно, и он тихо засмеялся, прикрывая рот кулаком, но сразу прекратил, поймав на себе укоризненный взгляд царя. Сзади Федора, будто разноцветная мгла, начали собираться скоморохи в пестрых одеждах. Они сцеплись в хоровод и прыгали, чуть ли не до потолка, громко свистя. Взгляд Федьки стал хитрее, а в голосе зазвучало что-то змеиное. Скоморохи танцевали, весело прикрикивая и смеясь, но от их смеха по спине бежали мурашки. Закатное солнце, почти ушедшее за горизонт, окрасило белоснежные палаты кровавым светом. Плясуны подвывали песне Басманова, их лица в рыжем освещении стали еще лукавее и злее, а Федька, будто зверь, теперь бегал, пританцовывая, вдоль столов, прикрывая наполовину лицо маской и бросая на гостей хищные вгляды. Все выглядело как бесовский шабаш в аду. Музыка и пение прекратились, и в палате воцарилась жуткая тишина. Никто из онемевших от ужаса гостей не решался даже пошевелиться. Тишину прервал царь - он хлопал в ладоши и одобрительно смеялся: - Молодец, Федюша, ай как хорош!, - кивал государь, скользя взглядом по фигуре Басманова. Тот низко поклонился, и все одобрительно загудели. Князь Андрей слушал, как гости, еще не отошедшие от танца, обсуждали его. И тут почти над самым ухом раздался знакомый голос. Напротив стоял сам Басманов, сияя, как свеча, с важным видом. Но смотрел юноша не на князя - перед Андреем, на противоположной стороне сидел толстый боярин. Федор лучезарно улыбнулся и кивнул ему. Рядом стоял небольшой круг кравчих, из которого вышел парень с золотым подносом. Федор взял с него позолоченную чарку вина и склонил голову перед боярином, приложив ладонь к левому плечу. - Федор Басманов, челом бью. С царского стола государь тебе вино присылает. Испей, уважь, - юноша улыбался широко, так что в уголках глаз появились морщинки. Боярин уважительно взял кубок и, кивнув царю, разом осушил его. Федор обернулся к государю и поклонился. - Боярин Терентьев благодарит тебя, челом бьет. Федор невинно улыбался, и Курбского всего передернуло от этой улыбки. Она сулила что-то нехорошее. Князь посмотрел на своего соседа - тот начал краснеть и с каждой секундой сильнее сжимал скатерть. Хрипы вырвались из груди Терентьева, глаза выкатились. Он попытался встать, но тут же упал под стол, опрокинув кувшин с квасом и залив тулуп. Все разом затихли. Стояла такая тишина, что, казалось, слышно дыхание каждого из присутствующих. Гости с ужасом глядели на умирающего. Изо рта Терентьева пошла пена. Тут послышался надменный голос Федора. - Боярин пьян. Унести. Тотчас рынды подхватили мертвеца и поволокли прочь. Курбский взглянул на Басманова - оказывается, тот все время смотрел на князя со злой, нахальной ухмылкой. Встретившись теперь взглядом, Федор лукаво улыбнулся, а затем громко рассмеялся, от чего пир стал еще мрачнее. Остаток трапезы прошел тихо, почти без веселья. Федор, переодевшись в один из подареных царем кафтанов, сел подле государя. Видимо, только они вдвоем и продолали веселиться, будто ничего не было. Федор прихватил с собой маску и время от времени надевал ее, приводя Ивана в восторг. Пир закончился только за полночь. Последние гости уже уходили из палат. Курбский выпил уже слишком много. Он с трудом встал и, направляясь к двери, и заметил, как из-за нее на мгновение выглянула глумливая рожа Басманова. Кулаки сжались, глаза налились кровью, и князь почти выбежал прочь. В коридоре он быстро ухватил Басманова за тонкое запястье. - Куда убегаешь, лисенок? Федор удивлено обернулся на князя и отшатнулся, почувствовав сильный перегар. - Твое какое дело?, - выпалил он и попытался вырвать руку, но хватка Курбского была сильнее. Он ближе притянув к себе юношу и заглянул ему в глаза. - Думаешь, не видел, как ты смотрел на меня? На Федькиных губах заиграла мерзкая полуулыбка. - Еже ли бы я что задумал, быть тебе уже со своими праотцами. Он прошептал это зло, не моргая. И Курбский не выдержал. Он выхватил у Федьки личину Макоши и с силой швырнул ее о стену. Та разлетелась надвое с глухим звяканием. Федор нервно выдохнул сквозь зубы. Гнев прилил к его черному сердцу и, как вино, за туманил разум. Юноша с силой выдернул руку и толкнул князя, да так, что тот ударился спиной о стену. Курбский было замахнулся, чтобы ударить Федора. Неожиданно цепкая хватка перехватила кисть, а затем последовал глухой удар по плечу. Курбский схватился за ноющее место и вскрикнул. - Забылся, князь?! Ты кто такой?!, - громкий голос царя эхом прокатился по коридору. Курбский поднял на государя непонимающий взгляд. Но тот уже осматривал Федора и горько вздыхал по поводу сломанной личины. - Но, государь… Курбскому захотелось тотчас же замолчать и исчезнуть. Сейчас он понял, что ничего уже нельзя было вернуть назад, и оправдания его ничего не стоили. - Замолчи, сучий потрох! Как смел поднять руку на моего верного слугу?!, - безумно кричал Иван, размахивая посохом, которым только что ударил князя по плечу. Князь понял, что говорить что-то бессмысленно. Он стоял, поджав губы и виновато смотрел в пол, хотя в нем кипела ярость. - Ты! Проси прощения! От насправедливости перехватило дыхание. Курбский поднял глаза на царя - Иваново лицо было перекошено яростью. Посмотрев на Басманова, князь чуть не набросился на него заново - тот глядел с небывалой наглостью и надменностью, будто он сам государь. Курбский поджал губы и помотал головой, из-за чего царь снова огрел его посохом. Князь схватился за плечо и сквозь зубы зашипел. - Прости меня, Федор Алексеевич Юноша смотрел победно и гневно. Князь старался на него не глядеть, чтобы снова не выйти из себя. *** В ту ночь Курбский не ложился. Одежда, ещё хранившая запах пиршественной палаты и разлитого мёда, казалась пропитанной унижением. Князь стоял у окна, и каждое движение ночного факела в глухом, спящем дворе отдавалось в нём новым приступом жгучего, тошнотворного стыда. Ушибленное плечо ныло тупой болью, но она была ничтожна рядом с раной душевной — той, что зияла на месте вырванного с корнем доверия. В памяти, будто выжженное раскаленным железом, стояло лицо Ивана — бледное, искажённое не царственным гневом, а какой-то базарной, животной яростью — и надменный, мокрый от торжества взгляд Федьки Басманова. "Сучий потрох". Эти слова не звучали — они висели в застоявшемся воздухе опочивальни как трупный смрад. И тогда, сквозь эту смрадную пелену, прорвалось иное воспоминание — острое, как клинок, и от того ещё более невыносимое. Не совет, не беседа, а та самая, истопленная по-чёрному жарко, походная баня под Псковом, зимой. Пар, густой до белизны. Голос Ивана, хриплый от хмеля и чего-то большего, близкий, к самому уху: "Андрюша… Господин мой Новгородский…". Шершавая от частого мытья в золе царская ладонь, скользящая по его мокрому плечу, не по-господски, а с медлительным, почти робким любопытством. Собственный стук сердца в ушах, гулкий, как набат. Горечь можжевелового кваса на губах — не из кубка, а с его, царских, уст. И смех Ивана — не тот, за дверью, а сокровенный, задыхающийся. Пар, укрывающий их двоих, уткнувшихся лбами в плечи друг другу, будто прячась от всего света. Это было не обладание, а обоюдная самоотдача, редкая и страшная в своей простоте. Тот Иван был не грозным царём, а израненным, усталым человеком, который искал не раба, а убежища. И находил его в нём, в Курбском. Время текло медленно, словно мерцающая звездами вода в узком русле ночных берегов. Курбский не зажигал огоня - тьма была его естественным укрытием. Только холодная луна, пробиваясь сквозь слюду оконницы, выхватывала из мрака два осколка личина, принесённые из коридора как трофеи поражения. И сознание, точно сорвавшись с цепи, принялось рисовать другую картину. Не память, а ядовитую, живую фантазию. Вот он, Федька, не в бане, а в царской опочивальне, в этой самой глухой ночи. Не согбенный и робкий, а выгибающийся навстречу, дерзкий и податливый, как ивовый прут. Его вороньи локоны, слипшиеся от пота на белом, совсем юном лбу. Иван не робок с ним. Нет. Он жаден, он учит, он разглядывает эту молодую плоть с вожделением человека, нашедшего диковинку. А Федька… Федька не ищет убежища. Он берёт. Берёт милость, берёт восторг, берёт власть. И его могущество в его податливости. Смущённое хихиканье из-за двери теперь обретало форму, цвет, запах — запах их общих, перепутанных дыханий, кожи и воска догорающих свечей. И самое невыносимое — царский стон. Тот самый, низкий, надтреснутый, который когда-то был знаком доверия лишь ему, Андрею. Теперь он принадлежал этому мальчишке. Унижение, жгучее, почти осязаемое, похожее на сапог, придавивший горло, медленно отступало. Гнев остывал в жилах, превращаясь в нечто иное — в холодную ярость. Князь больше не ревновал. Он ненавидел, и эта ненависть требовала мести. Но седина в бороде и опыт придворных битв брали своё. Месть должна быть тшательно расчитанным ударом в спину, который даже тени подозрения на него не бросит. *** Наутро он явился на совет со спокойным, почти благостным лицом. Когда взгляд царя, тяжёлый и оценивающий, скользнул по нему, Курбский чуть ниже склонил голову. Когда Фёдор Басманов, сияя наглым торжеством, прошёл мимо, задев его расшитым рукавом, князь даже не дрогнул. Он проглотил это, как глотают яд, чтобы приучить к нему тело. Но взгляд опытного воеводы, привыкший читать местность и расположение вражеских сил, начал тихую, методичную работу. Князь наблюдал. И то, что он видел, не просто злило - открывало бездну. Он замечал, как взор Федора, столь льстиво-невинный при людях, на миг уходил в сторону, темнея от горделивой усмешки. Как длинные белые пальцы, касаясь царской руки под предлогом подачи кубка, задерживались чуть дольше нужного, словно плетя незримую паутину. И главное — как сам Иван, этот вечный сомневающийся тиран, будто жадно искал в Федькиной дерзости живое, зримое подтверждение своей власти, своего права на любое своеволие. Это не любовь, понял Курбский - и понимание это ошеломило его своей леденящей ясностью. Взаимная одержимость. Царь наслаждался лепкой живого, прекрасного и порочного идола, самого своего откровенного и самого опасного творения. А Федька, юный и поддатливый ко всякому сильному влиянию, был вместе с тем слишком тщеславен и жаден, чтобы отказаться от Ивановой милости. То была игра в обоюдное растление, где Иван стал ваятелем и вдохновителем, а Фёдор — глиной или кривым зеркалом, в коем царь с болезненным восторгом наблюдал свое усовершенствованное подобие.