КРОСС

      Не нужно было выходить на эти баттлы.       Региональные, особо никому не нужные, посвященные дню города.       Я и не собирался.       Младшая сестра взяла меня на слабо.       Городские баттлы меня не интересовали. Я их победил. Получил медальку. Планировал поскорее уйти и забрать свои на спор поставленные две тысячи.       Но ко мне подошел он.       Он говорил быстро, сбивчиво, тупо формулировал предложения, активно жестикулировал и мастерски вешал мне лапшу на уши. Я был настолько растерян, что пару раз кивнул, он пожал мне руку, обрадовался, и вечером того же дня меня добавили в беседу.       Беседу команды.       В которую я как-то попал.       Это произошло в середине лета, и первый раз мы встретились в конце августа.       — У нас был уже один совместный год, но сейчас мы, вот, набираем состав, — сказал он. — Я, если честно, сам в шоках нахожусь, какие у нас ребята крутые. Ты когда со всеми познакомишься, ошалеешь.       Я скептически посмотрел на него.       Скрестил руки. Выдохнул.       Я знал, что никаких звезд здесь не увижу — так и оказалось.       Этот парень, Гриша, был неплохим, талантливым, но явно не дотягивал до того уровня, к которому я стремился. Костю я знал, мы часто пересекались на соревнованиях, даже сталкивались на баттлах, и я помню, как в детстве ему проиграл, а уже в пятнадцать — победил. Ваню и Соню я тоже смутно помнил, и они были прикольными ребятами, но ничего выдающегося не делали, Колю, новенького пацана, который пришел вместе со мной, я не видел раньше.       — Ты не думаешь, что вас слишком мало? — спросил я.       Гриша театрально удивилися.       — Нас, а не вас, Глеб!       Я дал им шанс.       Тогда это казалось достаточно интересным. Я познакомился с другими неплохими танцорами, у меня было много свободного времени, чтобы тратить его на всякую чепуху, кроссы, как они себя называли, много не требовали и делали комплименты моим хореографиям.       Через пару месяцев я осознал, что это дохлый номер.       Октябрь. Я собирался уйти из команды.       Я понятия не имел, как это правильно сделать. Написать им в беседу? Просто выйти? Объявить на тренировке? Сказать лично Грише?       Наши тренировки были не то чтобы плохими, кроссы не провинились и не оказались хуже, чем я думал. Но у меня не хватало на них времени. Я понимал для себя четко, просто — в моем приоритете другое. Мы не сможем дать друг другу то, что необходимо. Я не могу вкладываться в кроссов, не могу уделять им достаточно внимания. Я не хочу этого делать.       Одиннадцатый класс. ЕГЭ. Мое расписание было заполнено.       Каждую неделю я ходил на элективы по подготовке, каждую неделю решал дополнительные варианты, каждую неделю посещал разные танцевальные классы. Я снимал зал в одиночку, готовил свои номера. Ходил в ПРО группу к лучшему хореографу нашего города. Набирал все мастер-классы, особенно выездные, каждый день проверял паблики, чтобы успеть купить место к тренерам из Москвы или Питера.       Меня не хватало на самодеятельность кроссов. Я знал, что она ни к чему не приведет.       Да, с ними весело. Да, они делают что-то необычное, интересное.       Да, да, да.       Проблема в том, что это не то, что нужно мне.       Когда через год я буду проходить кастинги в московские команды, кроссы мне никак не помогут. Их подход отличался от подходов в настоящих коллективов, которые каждый год ездят на зимние сборы и выигрывают главный российский чемпионат.       Мне неловко говорить об этом Грише, но худшая часть кроссов, которая преследует меня почти с момента появления, — это Соня.       Ужас начался тогда, когда Соня узнала, что мы учимся в одной гимназии. Она посчитала это отличным шансом для огромного количества ненужных коммуникаций. Видеться в перерывах. Встречаться после уроков. И самое неприятное — вместе идти до студии после школы.       — Странно, что я ни разу не видела тебя! — сказала она в первую такую прогулку. Идти было двадцать минут. Двадцать минут без музыки. Двадцать минут личного разговора.       — Я в гуманитарном классе, — ответил я.       — О, прикольно! На кого собираешься пойти?       — Не знаю.       Я знал.       — Да, вообще, это трудно понять! Знаешь, как говорят, вот, в семнадцать лет уже нужно сделать выбор всей своей жизни. Блин, а как же так? А если я вот сейчас выберу, а в тридцать передумаю работать на этой работе?       — Передумаешь, значит, передумаешь.       — Просто, знаешь, сейчас же самая молодость. Как говорится, да, мне вот никогда не будет семнадцать, это лучшие годы. Не хочется тратить на всякие экзамены, всякие…       Я решаю начать с Сони.       Предполагаю, что она станет возмущаться больше остальных, когда узнает о моем решении.       Но, в конце концов, я кроссам ничего не должен. Я им ничего не обещал. Я и в августе был не уверен. Я честно сказал это Грише, и Гриша уверил, что первые месяцы ни к чему меня не обязывают, что по необходимости я всегда могу уйти.       Пока мы шли до студии, я сказал Соне о том, что мне становится все труднее и труднее совмещать учебу с командной работой, что через год я планирую уехать, что не готов максимально вкладываться, но все это прошло мимо нее.       — Да тебе просто сейчас тяжело с непривычки, — сказала она. — Вон, ты знаешь, у нас Костя, вообще, ездит из области, чтобы на тренировки ходить!       — А что, его шарага не предоставляет общагу?       — Колледж, — поправила Соня.       Я закатил глаза.       — Колледж.       — Я не знаю точно, — ответила она. — Он квартиру, возможно, будет снимать. — Соня сказала это с таким восхищением, будто Костя собирается снимать не какую-нибудь комнату в заволжском районе, а пентхаус в Рублевке.       Мы пришли в зал первые. Соня показывала мне кусок придуманной хореографии, пока я сидел напротив и обедал йогуртом.       — Ну как?       — Нормально.       — Глеб, скажи честно!       Я отложил упаковку.       — Ну… Постарайся успокоиться, — посоветовал я. — Ты пытаешься слишком эмоционально сделать, и все тело становится расхлябанным. Просто выдохни, успокойся.        Я размялся, пока никого, кроме Сони, нет, просунул наушник, отработал то, что вчера придумал в комнате. Вдохновение пришло ко мне в час ночи, и сегодня у меня — первая возможность исполнить свою хореографию в полную ногу.       Прежде, чем танцевать под музыку, я проверил позиции и ровность линий, мелкие движения, углы. Попробовал под трек. Поставил телефон. Пересмотрел.       В моей голове, конечно, все выглядело лучше. Особенно ночью в комнате.       На половине хореографии у меня немного полетела техника.       Пока кроссы заходили в зал и разминались, я еще стоял в углу и скрупулезно, раз за разом, повторял каждое движение.       Мой тренер в детстве однажды сказал фразу, которая въелась мне в голову.       Пусть у вас за тренировку будет готово не три восьмерки, а одно движение, но это движение будет правильным, правильным на все сто процентов — это будет движение, которым вы захотите гордиться.       Невозможно не научиться делать что-либо, если повторишь это сотню раз.       Я повторял, повторял, повторял, чтобы движение выглядело так, как оно выглядит в моей голове, и когда у меня получилось, я повторял еще, вбивал в мышцы правильность, ту версию, которую мне не стыдно показать другим.       Краем уха я услышал, как кроссы произносят мое имя. Повернулся.       Они не звали меня, но Соня упомянула в разговоре с Гришей, поэтому я подошел ближе.       — Глеб посоветовал мне меньше эмоциональности, — сказала она.       Гриша кивнул.       Затем, пока все повторяли номер, подошел ко мне.       — Будь осторожнее с Соней, — сказал он. — Просто, чувак, ты же видишь, какие мы.       — Какие?       — Разные.       — И что?       — Замечания — это круто, но главное — не загубить индивидуальность. Сонька может станцевать лучше, но так ярко и эмоционально, как она, не станцует никто. Чувствуешь разницу?       Я действительно почувствовал разницу.       — Я приму к сведению, — сказал я.       В какой-то степени, Гриша был прав. Мы были не командой в привычном ее понимании, кроссы были как сборище — сборище разных пластик, разных видений, разных подходов, которые сошлись вместе не из-за похожести, а лишь потому, что в нашем городе мы лучше всех. Я бы меньше всего хотел, чтобы мне говорили, как нужно танцевать, чтобы рушили мой подход, поэтому я не претендовал на истину в обратной связи к другим. То, что мне нравилось в кроссах, — так это поле для творчества, свобода в проявлении. Наверное, если бы не это, я бы ушел из команды в первый день.       Я вынул наушник, когда наступил момент отработки хореографии с кроссами. Встал в построение.       Мне нравилась наша хореография. Кроссы, как по мне, недостаточно старались, но сам материал был яркий, интересный, и это было еще одной причиной, по которой мне было так тяжело просто взять и уйти из команды.       Кроссы, без вопросов, вставили в хореографию мой кусок. На Ване он смотрелся особенно хорошо, гладко, как будто это он его придумал, и я предложил нам с Ваней встать в центр, а остальным — в треугольники.       В ходе тренировки я и забыл, что не собирался сильно вкладываться, я танцевал в полную силу, внимательно следил за техникой, поправлял других.       В перерыве я ушел в раздевалку, чтобы начать сочинение для электива, но, в итоге, не смог сосредоточиться и вернулся в зал.       Когда я вошел домой, во мне продолжало гореть желание придумывать, танцевать. Я быстро посидел за семейным ужиным и закрылся в комнате. Распахнул дверцу шкафа, в который поставил большое зеркало для удобства танцевать, и включил трек в наушниках.       Покрытие пола у нас было неудобное, я десятки раз обдирал о них колени и локти, но я быстро переключился на волну музыки и забыл об этом. Я и не заметил, как фантазия охватила мое сознание. Я представил, как выхожу на московский кастинг, как судьи сначала смотрят в телефоны, а потом я начинаю танцевать, и они замирают, кто-то вскакивает со стула, все хлопают, кричат, а в конце они спрашивают, откуда же я такой появился, почему не приходил к ним раньше.       Мою иллюзию разрушил стук дверь.       — Глеб! Глеб! Ты будешь торт? Мама сказала тебе оставить, но я думаю…       — Я буду! — раздраженно ответил я.       Выдернул наушник. Отпер засов.       Рядом с сестрой в дверях появилась и мама.       — Глеб, а чего ты закрываешься? От кого прячешься?       Она заглянула мне за плечо.       — Может, помочь тебе убраться?       — Не надо мне помогать!       — Нет, ну, просто хотя бы носочки…       — Да все у меня нормально!       Мы неплохо общались с новеньким Колей, но он был полным снобом. Коля всегда скептически относился к выбору треков кроссов, находил какую-то странную музыку, которая никому не нравилась.       Также его хобби было ходить на местные поэтические слэмы и смеяться над стихами. Все его друзья были старше его, и когда он узнал, что я учусь в гуманитарной гимназии, он попытался максимально заманить меня в тусовку, но я так ни с кем и не нашел общий язык.       С Костей мы общались катастрофически мало, и я периодически посмеивался над ним, но все эти небольше взаимодействия были приятными. Что нельзя было сказать о Соне и Грише — несмотря на открытое дружелюбие, с ними порой я уставал так, как не уставал после восьми уроков.       Но самое странная коммуникация — это коммуникация с Ваней. Все началось с того, что мы поругались на второй неделе знакомства.       Это произошло по тупой причине — мне не понравилось, как он разговаривает с сотрудником в KFC. Несколько моих школьных друзей работали в общепите, и я питал солидарность ко всем, кто в нем работает, поэтому, когда Ваня грубо отчитал официанта за неправильный заказ, я решил наехать на него.       — Может, у вас так принято, — сказал я. — Но можно и поуважительнее разговаривать.       Ваня медленно обернулся. Его взгляд был тяжелый и душащий.       — У кого это “у вас”?       Я понял, что допустил неосторожность. И я не знал, какой он национальности.       — Я не знаю, кто твоя семья, но… — Я запнулся, и Ваня мгновенно перебил меня.       — Меня зовут Ваня, — спокойно проговорил он свое имя почти по слогам. — А у тебя есть какие-то вопросы к моей семье?       У Вани был небольшой пунктик на этом. Как я понял позже, тему семьи и национальности с ним затрагивать не стоило. Я не знал, в чем конкретно было дело. Ваня мог много болтать в компании, но он никогда не откровенничал, в его словах никогда не чувствовалось искренности и открытости.       Как-то в разговоре я услышал, что у его отца было русское имя. Также однажды Ваня сказал:       — Да во мне русского больше, чем в тебе.       Это все было под общий смех, в шутку. Но я не смеялся, не вовлекался в диалог, а потому и заметил. Это нарочитое стремление к какой-то странной “русскости”, определенно, осложняло Ване жизнь. Мне это даже немного доставило удовольствие — мысль, что хоть что-то осложняет Ване жизнь.       Во всех других сферах Ваня был беспечен. Однажды я зачем-то разговорился с ним про политику, и это было настолько по-идиотски, что я пожалел почти сразу, как присоединился к этой теме.       — Глеб, скажи, а ты читал “Капитал”? — спросил Ваня.       Мое терпение трещало по швам.       — Я читаю художественную литературу.       — И что ты читаешь? Пушкина?       — Какая разница?       — Ну, ты хотя бы почитай Горького, что ли, раз ты художественная, художественная. Знаешь Максима Горького?       — Я знаю побольше, чем школьная программа, Вань, прикинь? А тебе советую иногда читать не только литературу, которой пели дифирамбы в Совке!       — Да что ты имеешь…       Диалогов с Ваней не выходило, да и я особо не пытался. Ваня тоже.       В Ване был один плюс — он не лез, когда видел, что нам не по пути.       Ему, в отличие от Сони или Гриши, было плевать на меня. Он десять минут после тренировки стоял в нашей компании, выкуривал пару сигарет, садился в свою машину и уезжал. Это мне в нем нравилось.       — Всегда сложно создавать что-то с нуля, — бормотала Соня, пока мы шли к студии. — Гораздо легче присоседиться к какой-то уже, типа, крутой команде, чем изобретать, как мы, что-то новое.       Я лениво жевал жвачку.       — Разбиться в лепешку даже без гарантии результата? — спросил я.       — Ну знаешь, Глеб, я вот готова ради ребят разбиваться в лепешку. Это круче, чем просто прийти на все готовенькое!       Я считал Соню в своей жизни едва ли приятельницей, но кем она считала меня было неясно. Долгое время я думал, что ей просто нужна компания для пустой болтовни по пути к танцевальной студии, но однажды вечером она заявилась ко мне домой.       Она знала, где я живу, потому что мы как-то встречались после школы.       Соня позвонила нам в квартиру в десять вечера, на ее плечах висел рюкзак, она была в слезах и явно не собиралась уходить к себе на ночевку.       — Потом мама сказала: “Да и катись, куда хочешь”, — шмыгая, рассказывала она. — Они совсем не понимают просто. Я ведь говорю совсем о другом. Разве непонятно? Я просто так больше не могу.       — Блин…       — Да. И потом она еще такая: “Ты ведешь себя, как пятилетний ребенок”. А ничего, что это она себя так ведет? Она просто не пытается меня выслушать, у них там свое на уме.       — Они хоть знают, куда ты ушла?       — Ну да, я сказала, что к тебе. Вообще, я хочу в общагу просто съехать и все. Мне просто так надоело это. Я пропишусь где-нибудь в ебенях и съеду. Просто съеду. Как думаешь?       — Хорошая идея.       Моя учеба ухудшилась. Тренировок перед ноябрьскими соревнованиями становилось все больше. Это был первый выход кроссов в полном составе, работы предстояло очень много.       За сочинение мне влепили тройку. Я напрягся. Мне нельзя было расслабляться. Я должен был идеально сдать ЕГЭ.       Я стал оставаться после уроков, решать варианты, относить их учительнице. Хореографии придумывал по ночам в комнате, папа периодически стучал в мою стену, когда я неловким движением задевал шкаф или комод и будил всю семью.       Дни смешивались. На разминках мне чудились бланки ЕГЭ. Техника иногда летела от усталости, но сочинения выходили все быстрее и быстрее.       Мама оплатила мне подготовительные курсы по английскому, и я стал по субботам ходить еще и туда.       Мне стоило уходить из команды. Я говорил это себе раз за разом. Пока сидел с ними в зале, пока отрабатывал их материал, пока плелся с Соней, пока зависал с Колей.       Мне в кроссах было не место.       Я желал начать новую жизнь, и новая жизнь уже маячила передо мной.       Мне нужно было отказаться от кроссов.       И я выбрал себя в один из самых ответственных моментов в команде.       Это была неделя перед ноябрьскими соревнованиями. У нас оставались последние репетиции.       Я сидел за компом, учил лексику на английском, когда на телефон мне пришло уведомление.       Освободилось место. Освободилось место на московских классах. На крупных московских классах очень крутых хореографов, к которым я мечтал попасть и к которым все было выкуплено за первые пару часов.       Я вскочил.       Вбежал в родительскую комнату.       — Мам, я тебе верну! Можешь, пожалуйста, просто прям сейчас надо оплатить, тут иначе все разберут, можешь вот…       Я стоял на вокзале.       Вместо уроков, вместо репетиций с кроссами.       Я очень хотел попасть на эти классы, я хотел позаниматься с людьми, у которых планировал танцевать в следующем году.       Я ехал и думал о том, что мне нужно хорошо подготовиться, а потом я перееду и начну ходить на кастинги в команды, мне нужно сдать экзамены, и тогда начнется, тогда начнется настоящий танец, настоящая жизнь.       За время в электричке я успел решить два варианта и выучить стихотворение. Я идеально рассчитал время, чтобы доехать до студии и переодеться, загрузил в телефон карту, но, конечно, все пошло не по плану. Я заблудился в метро, всю дорогу бежал и вошел в студию уже мокрый, потный и задыхающийся.       Все немного раздражало, я настолько громко и резко назвал свою фамилию, что девушка за стойкой смутилась и спросила, все ли у меня в порядке.       Однако на классах все наладилось. Когда я вступал в танец, когда выдыхал и расслаблял мышцы, чтобы начать разминку, внутри все успокаивалось.       Я встал во вторую линию. Всего их было пять. Зал казался мне огромным.       Атмосфера была невероятная: яркий свет, зеркала в пол, куча незнакомых танцоров, все синхронно разминались, учили материал. Я чувствовал, что здесь мое место, что я могу быть частью чего-то большего, я заслуживаю принадлежать московскому танцевальному миру.       После первого класса, на котором мы отрабатывали технику, я уже вспотел, но не сказать, чтобы мне было сложно. Я мечтал, чтобы меня заметили, чтобы люди вокруг обернулись. Я мечтал ощущать чужие взгляды, я очень хотел выйти в селект после второго класса.       Хореография, тем не менее, была сложнее. Мы учили быстро, без дополнительных объяснений и времени на повторение, и на одном повороте у меня происходил затык, я постоянно делал не в ту сторону, но возможности нормально отработать не было. Я осознавал, на что шел — на таких занятиях ни о какой чистке движений не может идти и речи, нужно учить сразу и учить сразу правильно, поэтому я был максимально сконцентрированным, максимально включенным. Я смотрел только на себя, на тренершу, которая по энергетике чем-то мне напомнила Соню, точнее, улучшенную версию Сони, и на себя в зеркало. Я не отвлекался, не думал ни о чем-то другом.       Я хотел, чтобы в конце, когда бы мы танцевали хореографию, тренерша, Мариям, заметила меня. Я даже почувствовал удовлетворение от того, что пропустил репетицию с кроссами, словно я делал что-то покруче, чем репетиция с кроссами, и, может, после этого они меня исключат, и это даже к лучшему, мне не придется разговаривать с Гришей, он сам предъявит мне за пропуск и удалит из беседы.       Меня, как и всю группу, отвлекла открывшаяся дверь. В зал прошмыгнул какой-то чувак. Прошло уже сорок минут класса, мы почти доучили полностью хореографию, поэтому я ожидал, что хореограф его прогонит, но этого не произошло.       — Какие люди, — с улыбкой проговорила Мариям.       Он вошел прямо в уличной одежде. Бросил свою найковскую куртку и рюкзак в дальний угол.       — Привет, Мариям. — Чувак быстро переодел кроссовки и нацепил кепку. — Извини за опоздание. Я сразу после репы.       Меня немного взбесило, что наша тренировка на пару минут остановилось, зато, пока этот чувак болтал с Мариям и здоровался с несколькими танцорами в зале, я быстренько отработал поворот.       — Хорошо, что ты успел, — мягко сказала Мариям. Он встал в угол первой линии, на свободное место, где даже не было зеркала. — Ник не придет?       — Не. Он пока там остался.       — К ноябрьским готовитесь?       — Ага.       — Понятно. — Мариям снова подошла к телефону, чтобы включить музыку, пока этот чувак быстро разминался в своем одиноком углу. — Давай, включайся. Мы уже почти все выучили.       — Как скажешь!       Сначала уверенность чувака показалась мне наигранной, но когда я спустя пятнадцать минут решил посмотреть в его сторону, я увидел, что за три повторения он успел выучить всю хореографию.       Его, в отличие от меня, после класса пригласили в селект.       Домой я возвращался разбитым.       Было уже одиннадцать вечера, когда моя электричка прибывала на станцию, я ужасно вымотался: на обратном пути учил слова по английскому, а также эйфория дня прошла, и я понимал, что теперь мне предстоит разговор с кроссами.       Конечно, классы тоже меня выбили. Не то чтобы я не понимал все до этого. Я объективно оценивал себя. Я знал, что мне есть, куда стремиться.       Но сегодня было прямое подтверждение этому. Я мог быть кем угодно в своем городе, но в Москве — я был никем. Я был одним из сотни таких же танцоров, и мне предстояло трудиться намного больше, чтобы переплюнуть их или добраться до их уровня.       Я не умел в два счета, как тот чувак, учить хореографии, не умел сразу выкладываться на полную. Он сразу, как пришел, начал танцевать с силой, в полную ногу, и быстро вбил движения в мышцы. Мне необходимо было делать так же, делать больше, тренировать дыхалку, которая периодически меня подводила, выносливость, недостаточную для восьми часов сегодняшних классов.       Несмотря на усталость, я не хотел возвращаться. Я чувствовал, что мое место не у себя дома, все в городе мне виделось чужеродным, собственная квартира давила. Узость улиц, теснота площадей. Все низкое, серое, сырое. Мне казалось, что там, в Москве, мое будущее, моя свобода, мой шанс стать кем-то, и чем я дальше я уезжал, тем грустнее мне становилось.       — Ну что, натанцевался, сынок?       Я сел за стол на кухне. На ужин была запеченная с картофелем курица. Из соседней комнаты раздавались громкие звуки телевизора, в душе играла рок-музыка и лилась вода.       — Да как-то нет.       Мама рассмеялась.       — А сколько же тебе танцевать надо тогда? Неделю без остановки?       Моим первым порывом было сказать, чтобы мама уже отъебалась со своими расспросами, но она выглядела такой уставшей, такой замученной, что я прикусил язык и пожал плечами.       Всю ночь я не мог заснуть. Я лежал и прокручивал в голове недавние классы, людей, хореографов, движения. Я записал все на видео, чтобы потом, самостоятельно, отработать, чтобы довести до идеала моменты, которые у меня не получились сегодня.       На следующий день я ожидал услышать, как Гриша отчитывает меня, но за всю тренировку он ни разу не упомянул этого.       Было странно. До ноябрьских соревнований оставалось два дня, и я явно не вовремя пропустил одну из главных репетиций, но никакого выговора не последовало.       Я решил, что Гриша подумал исключить меня уже после выступления. Да и в любом случае, что бы ни было в его голове, после ноябрьских я собирался пропасть из команды. Я объясню, что больше не могу совмещать с учебой, займусь собственным развитием. Выступлю с ними и с чистой совестью уйду.       Я уже приготовился спокойно идти домой, но ко мне обратился человек, от которого я ожидал этого меньше всего.       Ваня, по традиции выкурив две сигареты, не попрощался, не уехал мгновенно.       Он повернулся ко мне.       — Подвезти? — спросил Ваня.       Я хмыкнул от удивления.       — Не надо.       — Садись в машину, — сказал он, и это уже не было просто предложением.       Тогда я понял, что исключить меня собирается не Гриша, а Ваня.       Я с готовностью забрался в его машину.       Он зажег еще одну сигарету.       — Мне тут птичка нашептала, что ты собираешься выйти из команды, — медленно проговорил Ваня.       Я чувствовал исходящую от него угрозу. Мне хотелось поскорее закончить этот диалог.       Ваня стучал по рулю. В своей черной кожаной куртке, с нечитаемым взглядом, направленным в пустоту, он выглядел как персонаж какого-нибудь пацанского фильма, который собирается меня отпиздить.       Я, конечно, не подавал вида, что меня все это напрягло: то, что он не газует, то, как сосредоточенно выглядит.       — Птичка — это Соня?       Ваня усмехнулся, но этот смешок так быстро растворился с его лица, что, показалось, он был иллюзией.       — Да, Соня. А Гриша еще сказал, что ты вчера мотался в Москву.       Я кивнул.       — Ну да.       На улице был мороз. Ваня врубил печку.       Он смотрел в окно впереди, я — на качающуюся между нами икону.       — Продолжай в том же духе, — вдруг сказал Ваня, и это не звучало иронично. Я не понимал, что это. Скрытая насмешка? Угроза? — Можешь делать все, что делаешь.       — О чем ты вообще?       — Если ты думаешь, что я тут решил тебе на уши присесть, то, запомни одну простую вещь, Глеб, мне абсолютно поебать, чем ты там занимаешься, куда ездишь. Тебе необязательно выходить из команды, чтобы продолжать все это делать.       Я не верил своим ушам.       Ваня намекал мне остаться?       — Я, в любом случае, собирался выйти, Вань. Это сотрудничество не выгодно ни мне, ни вам.       — Почему ты решаешь, что нам выгодно?       Я завелся.       — Потому что я анализирую, может?! Я тебе честно говорю, я через год, даже меньше, собираюсь поехать в Москву. Присоединение меня к вам просто не может быть работой в долгосрок, ты это понимаешь?       — Я не дурак.       — Заебись! Тогда ты должен лучше остальных понять, что я тебе говорю. Я хочу переехать. Попасть в крутые команды. Мне это все не интересно. Я долго с вами танцевать не собираюсь. Да и не смогу просто физически.       Ни разу я не признавался кроссам это вот так. Прямо. Честно.       Внезапно с Ваней я пошел на это откровение. Потому что я действительно видел, что он понимает. Потому что я не боялся его задеть.       — Теперь меня послушай, Глеб. — Ваня выдохнул дым в окно. — Знаешь, вот иногда в политике бывают такие ситуации, когда торг уместен, а бывает, когда наоборот. Я считаю, что и с людьми так же. — Он, прищурившись, посмотрел на меня. — Некоторые люди недостойны вообще никаких уступков. А с некоторыми можно и пойти на компромиссы. Тебе, считай, повезло. Я отнес тебя ко второй категории.       Я рассмеялся от абсурда его слов.       — Повезло? Спасибо, блять.       — Нет, а ты реально говори “спасибо”. Давай, без сарказма.       — Ага. Разбежался.       — Ну, нет так нет. — Ваня улыбнулся. Заметно расслабился, будто, наконец, принял решение, на котором был сосредоточен все это время. — Ты хочешь развивать себя максимально, как я понимаю?       — Ты все правильно понимаешь.       Ваня самодовольно кивнул, и я мгновенно осознал, что ответил так, как ему хотелось бы, чтобы я ответил.       — Тогда я предлагаю тебе так сделать, — спокойно продолжил он. — Ты можешь ездить на свои классы, когда тебе заблагорассудится. Когда мы будем снимать зал, ты там стой, чем хочешь занимайся. Мне все равно. Чтобы быть тут, тебе необязательно вкладываться так, как остальные. Делай настолько, насколько тебя хватает.       Я шокированно смотрел на него.       — Ты шутишь, что ли?       — Нет.       — Вань, это ты от меня ничего не требуешь, но с Гришей и другими будут проблемы, если я не стану…       — Со мной у тебя не будет проблем. — Ваня пожал плечами. — А это основное.       Я совсем растерялся.       — Но… какая выгода у вас? Я с вами всего на один сезон, в любом случае, потому что…       — Глеб, я помню о твоих наполеоновских планах. — Ваня сказал это с насмешкой, и в любой другой ситуации я бы огрызнулся на это, но из-за так и не проходящего удивления промолчал. — Понимаешь, в чем штука. Мне абсолютно похуй, чем ты там будешь заниматься в следующем сезоне. Уедешь — пожалуйста. Подохнешь — ну с кем не бывает. Меня интересует результат сейчас. Я хочу выигрывать в этом сезоне, а не планировать на пять лет вперед.       Какое-то время мы молчали. Ваня, наконец, выехал с парковки.       В салоне ужасно воняло куревом.       Его пачка исчезала на глазах.       — Знаешь, Вань, я был в Москве и видел их танцоров, — через какое-то время тихо проговорил я. — Я не собираюсь тебя переубеждать, но… Там такие ребята, что… Короче, по-моему, твой настрой чересчур оптимистичный.       Ваня рассмеялся. Он, видимо, сказал мне все, что планировал, и еще все, судя по всему, прошло по его плану, поэтому Ваня выглядел намного расслабленнее.       — А мне как-то приснилось, что мы выигрываем.       — Чего? Просто приснилось?       — Ага. Я верю в свою интуицию.       — Ты это серьезно?       — Может, не сейчас, но это точно будет, — уверенно сказал Ваня. — Интуиция меня еще не подводила.       — Это полный бред.       — Это вещий сон.       — Это бред сумасшедшего.       Ваня открыто веселился.       — Ты абсолютно не прав, — громко, как декларацию, проговорил он. — К тому же, я еще такую девчонку нам нашел.       — Типа, новую участницу?       — Да. Она не очень хочет, правда, но мы пока мало общались.       — Я ее понимаю.       — Ой-ой. — Ваня встал на перекрестке. Вопросительно посмотрел на меня. Я понял, что он все-таки действительно собирается меня подкинуть, поэтому кивнул в сторону своего направления. — Ты-то уже согласился.       — Что? Я ни на что не соглашался. Я еще не решил.       — Да?       — Да!       Ваня не стал спорить со мной.       Мы встали на моей остановке.       — Мне еще надо подумать, — перед выходом сказал я.       — Да думай, думай. — На ваниных губах была усмешка.       Я закатил глаза, вылез из машины и захлопнул дверь.       Подходя к дому, я прокручивал в голове недавний диалог.       Диалог, который, на самом деле, изменил все. Диалог, который вынудил меня принять решение, после которого я выступил на ноябрьских соревнованиях, а затем продолжил работу в команде.       Диалог, в котором Ваня, незаметно для нас обоих, сделал меня кроссом.