КРОСС

      Стук в дверь.       Я отталкиваюсь от пола, негнущимися шагами подхожу, заглядываю в глазок. Вытираю лицо. Оно мокрое от пота.       Мое тело горит, в горле что-то скребется, раздирает.       Горько. Пульсирует голова.       Мне все равно, кто там. Я не имею права не открыть.       Полина.       Ее лицо красное. Тушь потекла, черными разводами, темными, уродливыми отпечатками, осталась на щеках.       — Я сказала все, как надо, — говорит Полина. Ее голос хриплый, надорванный, дребезжащий. Ничего не осталось от звонкости.       — Хорошо.       — Что нам делать? — Она задыхается. Я втаскиваю ее в номер и закрываю дверь. — Я не хотела так… Никит, я не хотела.       — Я знаю.       — Он ведь умер… Никит, это ведь на самом деле… Это и в самом деле случилось… — Полина снова захлебывается всхлипом, трясется, хватается за свои волосы. Я бы и рад ее успокоить, прижать к себе, прошептать что-то одобряющее, но во мне не осталось ничего — даже импульса, даже ничтожного порыва.       Она рыдает. Я, не двигаясь, стою напротив.              Ваня рассмеялся.       Я ткнул его локтем, еле сдерживая улыбку, и кивнул в сторону Глеба. Он, весь замотанный в несколько своих толстовок и в одеяло, лежал, отвернувшись от нас, на верхней полке, над ваниным местом — виднелись только его черные крашеные волосы.       — Сейчас Глеб проснется, и нам мало не покажется, — сказал я.       Было почти девять утра. Ваня нарезал хлеб и колбасу для бутербродов.       Лагерь, путевку в который нам прислали несколько недель назад, был под Питером. Организаторы покрыли наши расходы и выкупили два купе. Я меньше всего желал находиться в закрытом пространстве с Глебом и почти договорился с Гришей, что буду на верхней полке над ним, но в это купе залезли Ваня и Юра, и я быстро переметнулся к ним.       — Я не сплю! — раздраженно выкрикнул Глеб. — Вы своими разговорами, блять, мертвого из могилы поднимете.       Ваня усмехнулся.       — Бутерброды делать на тебя? — спросил он.       Глеб задумался и ответил уже тише, дружелюбнее:       — Ну, давайте.       Эти несколько недель мы почти не тренировались. Изредка встречались в зале. Нам нужно было время, чтобы принять второе место на последнем соревновании, восстановиться после череды репетиций на износ и подготовиться к лагерю. Я, к тому же, лечил колено и послушно не перебарщивал с нагрузками с целью без проблем показать себя на сборных.       Я все еще не знал, что произошло на даче, все еще не поговорил с Полиной и не вычислил того, кто слил ей информацию обо мне, но предпочитал это игнорировать. Я убедил себя в том, что она сама все узнала и что в случае, если это все выплывет наружу в команде, я расскажу правду. Сейчас, когда я уже создавал им большую часть хореографии, тренировал их, направлял, у меня не складывалось ощущения, что они возьмут и легко исключат меня. Даже если их разочарует факт обо мне в прошлом, этого недостаточно, чтобы выгнать такого игрока, как я.       Ваня пролистывал в телефоне список приглашенных в лагерь команд. Лист опубликовали сегодня утром, и я уже успел подробно изучить его, пока все спали.       Юра завозился сверху, спрыгнул с верхней полки. Я подвинулся, чтобы он сел рядом. Это почему-то развеселило меня — он не изменял своей подростковой привычке спать наверху и спрыгивать, игнорируя ступеньку. Не сосчитать, сколько раз я наблюдал такую картину.       — Прям ностальгия. — Я улыбнулся. — От тебя в поезде.       Юра удивленно вскинул брови. Он усмехнулся и натянул кофту.       — У тебя какая-то новая сентиментальная сторона открылась?       Я, правда, задумался о DL, о наших долгих поездках в плацкарте, о том, как мы разминались в поезде, занимая весь вагон, как вместе собирались в чьем-то купе по ночам, орали, получали замечания, засыпали в крошках от чипсов, которые неприятно кололи кожу.       — Ну, Ник? — Юра перелез через меня, чтобы взять бутерброд. — Что вы там интересного прочитали?       Он кивнул на телефон Вани.       Я выдохнул. В окне поезда проскальзывали дома, деревья, остановки — в этом было что-то успокаивающее, в том, как все скользило, пропадало в общем потоке, размывалось, сливалось.       — Команда Крис тоже участвует в этом году, — сказал я.       Юра завис с бутербродом в руке. Он обеспокоенно посмотрел на меня, прикусил нижнюю губу.       — Да, у них вроде как было много достижений в весеннем сезоне, — осторожно ответил Юра.       — А что за Крис? — спросил Ваня.       Я почесал запястье.       — Жена Лопахина. Может, бывшая, — ответил за меня Юра.       Глеб, тоже заинтересовавшись, слез с верхней полки и сел напротив нас.       — У нее что, есть своя команда? — уточнил Ваня.       — Да. — Юра кивнул. — Она состоит только из девочек. Они участвуют в других номинациях, типа, женские номера. Может, ты их видел. Их много всегда, девочек тридцать-сорок. Иногда на каблуках танцуют, иногда — нет.       — Да я просто не знал, что жена Лопахина тоже со своей командой.       — Она неплохой хореограф. Просто менее известная.       Так и было. Крис знали в узких кругах, но быть женой Лопахина — это сложная позиция. Крис возила своих девчонок на разные соревнования, много выступала в баттлах, но что бы они ни делала самостоятельно, в танцевальном сообществе она навсегда закрепилась под ярлыком “жена Лопахина”.       — Ты сказал, что бывшая, — тихо добавил я.       — Ну… у нас ходили слухи такие. Может, это неправда.       — А из-за чего они разошлись? — спросил Глеб.       Мои ногти впились в запястье. Я почувствовал, как в горле начинает пересыхать. Потянулся за бутылкой воды.       — Откуда мне знать? — Тон Юры был ровный. Невозмутимый. — Просто ребята из DL перешептывались об этом.       — Они же тоже будут?       — Ну, куда без них, конечно, будут. Но они приезжают на второй день из-за каких-то там дел Лопахина.       Ваня разлил нам чай.       Я устроился поудобнее, облокотился на стену рядом с окном, прикрыл глаза, расслабляясь под методичный стук колес по рельсам. Я всегда очень быстро засыпал в поездах — мне нравился этот стук, он был как четверка сильных битов, между которыми все время сохранялся единый временной отрезок.       Юра открыл чипсы и поставил их между нами. Я запихнул руку в пачку. Запахло солью и сыром. Я набрал целую горсть и положил в рот. Они начали приятно размягчаться на языке.       — Хорошо, что Костя не видит ваш завтрак. — Ваня усмехнулся.       — Я слышал его будильник полтора часа назад или около того, — добавил Юра.       — Скоро мы все так будем вставать, — сказал я. — Там строгое расписание.       — А если не встанем? — спросил Ваня.       — Тогда ты пропустишь что-то важное.       — А как там вообще все устроено?       Глеб с ужасом повернулся к Ване.       — Ты что, не изучил программу сборов?! — спросил он.       — Неа.       — Как?!       — Ну, прикинь, у некоторых людей есть другие дела, помимо танцев.       — И чем, интересно, ты был так занят?       — Ой, ой, Глеб, а ты уверен, что хочешь знать?       — Лично я не хочу знать, — вмешался я. — Ну, короче, там куча всего. Там есть наставничество от крутых, прям очень крутых хореографов. И соревнования есть. Только тебе дают музыку, ты не выбираешь, и…       — Ты сейчас его запутаешь, — прервал меня Юра. — Там есть три самых главных танцевальных формата. Первый — открытые танцевальные классы. В день таких три-четыре. На них ты просто приходишь на урок к разным хореографам. Ко всем необязательно, но мы обычно ходили на все, что успевали.       — Это вот выложили в расписании, — сказал Глеб.       — Да. Но классы — момент второстепенный. Каждой команде дается творческое задание. Как Никита сказал, нам случайным образом выбирается трек, и за время лагеря мы с нуля ставим под него хореографию.       — Второстепенный, потому что, если мы не будем что-то успевать, то лучше пропустить классы, чем тренировку с командой, — добавил я.       — Там ведь нам выделяется зал? — уточнил Глеб.       — Да, конечно, под каждую команду там зал, в нем можно тренироваться, когда угодно, например, мы много репетировали уже ночью, после всяких тусовок, — ответил Юра.       — Там что, еще тусовки есть? — воодушевленно спросил Ваня.       — Конечно. — Я кивнул. — Они не в программе, да, но неофициально их устраивают всегда. И наставничество. — Я посмотрел на Юру, негласно передав ему слово.       — Ага. Это третий и самый важный аспект, на самом деле. Короче, на протяжении всего этого времени у каждой команды есть наставник. Это какой-то крутой, заслуженный, приглашенный хореограф, который помогает с номером.       — Это мы его выбираем? — спросил Ваня.       — Нет, хореографы сами бронируют за собой команду, которая им приглянулась. От этой возможности можно отказаться, вообще, но никто особо так не делает. Даже Лопахин всегда соглашался, чтобы, вот, взглянули со стороны. Наставник в DL, конечно, никогда сильно не вмешивался в процесс… Давал обратную связь, скорее.       — И в конце локальный чемпионат. Команды представляют номер, который у них получился, — сказал я.       Наверное, невозможно было полностью в нескольких словах передать то, что происходило в лагере. Он длился десять дней, и раньше я каждый год с придыханием ждал этого события больше, чем тридцать первого декабря или собственного дня рождения в мае. Все, что касалось лагеря, было для меня чем-то сакральным — начиная от поездки на поезде, заканчивая огромной танцевальной сценой, на которой мы исполняли слепленные за неделю номера. В лагере впервые в пятнадцать я поцеловался с девчонкой, пока мы гуляли по лесу, немного пьяные, уставшие после изнурительных классов. Там же в свое время я сблизился со Славой, и это переросло в долгую, многолетнюю дружбу, которая оборвалась в один миг.       Что-то в этом месте было таинственное, почти нереальное — территория лагеря, огромная, находилась почти в лесу, до нового года оставалось чуть больше двух недель, валил снег, плохо ловила сотовая связь. Наверное, этот лагерь дал мне ощущение того, что я — навсегда часть танцевального мира, а точнее, навсегда часть DL team, поэтому вырывать себя из коллектива оказалось для меня настолько шокирующим и болезненным.       Этот лагерь стимулировал чувство общности, меня окружали люди, которые, как мне казалось, любили, уважали меня: они хвалили мои номера, смеялись над моими шутками, выбегали со мной на мороз, по несколько часов сидели перед зеркалом в танцевальном зале. После одиннадцатого класса я стал считать, что лагерь — остаточное из детства воспоминание, которое виделось таким магическим, что почти нереальным, и я не мог предположить, что вернусь снова, с другими людьми, из другого города, взрослым, настроенным против DL.       Была последняя остановка перед нашей. Поезд стоял несколько минут, и Ваня с Юрой выскочили на перрон покурить.       Между мной и Глебом повисла тишина.       Я посмотрел в окно. В этом году было тепло. Снег вышел в конце ноября и растаял через несколько дней.       — А что там с сольными выступлениями? — спросил Глеб.       Наверное, за последние несколько месяцев мы ни разу не разговаривали с ним спокойно. Даже на тренировках он постоянно придирался, пытался пререкаться со мной. Единственным исключением стала ситуация, когда он поспорил с Гришей.       — Сольники тоже есть и действуют по той же логике. Музыку выбирают, готовишь номер за неделю. Но… там упор сделан на команды. Так что суть сольников в том, что команда выдвигает от себя двух участников, которые как бы ее представляют.       Глеб кивнул. Его пальцы нервно били по столику.       — Готовься, — заключил я. — Тебе нужно будет участвовать.       Глеб приподнял одну бровь — ту, на которой был пирсинг.       — Ты меня хочешь отправить? — Он сделал акцент на слово “меня”.       — Ты же в ноябре занял третье место, — ответил я. — И ты постоянно тренируешься в сольниках. У тебя есть шанс качественно за короткий срок поставить хорягу.       — Значит… — Глеб обычно разговаривал колко и быстро, но сейчас был настолько ошарашен, что долго формулировал мысли. — Ты хочешь выдвинуть меня и себя?       — И Юру.       — И Юру?       — Да.       — Меня и Юру?       Я со смешком покачал головой.       — Да-да.       — А ты?       — Мне нужно будет делать командный номер, — ответил я. Я давно обдумал этот момент. Раньше в лагерях я всегда участвовал в сольниках, представляя DL, но мне тогда и не нужно было создавать командную хореографию. К тому же, я давно не ставил себе сольники, и раньше в этом мне всегда помогал Лопахин. В лагере на сегодняшний момент мне было не так важно показать себя — я хотел добиться признания кроссов и, возможно, обогнать DL, сделав все быстрее и качественнее, чем Лопахин, чтобы подкосить их уверенность перед чемпионатом.       — Значит, ты уже все решил?       — Да.       — Ты поговорил с остальными?       — Глеб, в этом вопросе не до демократии. Очевидно, что нужны те, кто сделает лучше всех.       — Значит, ты не обсудил с Гришей.       — Тут нечего обсуждать. Ты занял призовое место в ноябре. За Юрой десятки побед. Я просто ставлю так, как…       — По тонкому льду ходишь, — сказал Глеб. Тогда я совсем не понял, что он имеет в виду.       — Ты что, против, что ли?       — Я-то? — Глеб ухмыльнулся. Он привстал, чтобы взять последний бутерброд. — Вообще нет.       Когда после остановки двери раздвинулись, в купе завалились не только Ваня и Юра, но и остальные кроссы. Они были уже собранные, одетые в наши толстовки.       Краем глаза я взглянул на Полину. Она тоже посмотрела на меня. Ее волосы были закреплены крабиком наверху, а на одном ухе висела длинная сережка.       — Ну что, кроссы, как ваш настрой?! Боевой?! — громко сказал Гриша. — Я прям предвкушаю, мы сейчас вот с Сонькой фотки этой базы смотрели, там просто, конечно, такие виды! Вы посмотрите, если не видели. Клево там и просто погулять будет. Да? Можем как-нибудь пройтись, изучить. Скажи, Никит?       — Обязательно.       — Круто, круто! А вы чего так сидите? Давайте, давайте, переодевайтесь! О, у вас, кстати, еда осталась какая-нибудь?       Костя и Гриша принялись разминаться в нашем купе. Соня включила музыку.       Я потер лицо, пытаясь полностью проснуться. Спали мы не очень много, но я чувствовал себя бодрее, чем обычно.       За эти несколько недель почти полного отсутствия тренировок я неплохо отдохнул. Мышцы и суставы нормализовались, я побольше времени провел дома и на работе. Единственное, что у меня так и не наладилось, — это учеба. Пропусков и незачтенных работ было слишком много. Я морально готовился к пересдачам.       Ваня внезапно присоединился к начавшейся разминке. Я заметил, что он долго, истерично смеется, и понял, что на перроне он каким-то образом успел выкурить косяк.       Юра забрался ко мне обратно, и мы спокойно, пока Костя был занят отжиманиями, доели пачку чипсов.       Я снял кофту, чтобы тоже надеть нашу толстовку, когда Соня громко спросила:       — О, Никита, это когда ты успел сделать?       Кроссы повернулись ко мне.       Я обреченно посмотрел на левую руку. Ваня снова рассмеялся.       Я набил татуировку через несколько недель после соревнования. Она была странная, уже немного поплывшая, потому что я сделал ее с большой скидкой у какого-то начинающего мастера со студией в глубине заволжского района. Хуже того — татуировка была по всему моему предплечью в виде молнии, и не заметить ее, когда я носил что-либо с коротким рукавом, становилось невозможно.       — Хрень какая-то, — тихо пробормотал Глеб, и я впервые в жизни был с ним согласен, поэтому сделал вид, что не услышал.       — Да это Ваня меня надоумил, — сказал я.       Мы были в баре, когда поспорили на татуировку. Я сказал, что давно хотел сделать что-то на руке, и Ваня взял меня на слабо. А точнее, на десять тысяч. С деньгами у меня тогда было совсем туго из-за большого количества тренировок, поэтому за десять тысяч я смиренно лежал в этой студии пять с лишним часов.       Мы вышли на перрон. Мою кожу закололо холодом. Здесь было тихо, как и всегда. Воздух свежий, студеный. Я накинул на голову капюшон. Куртка была старая, еще с одиннадцатого класса, и после драки у универа на первом курсе змейка барахлила, поэтому у меня получилось застегнуть по горло только на пятый раз.       Ваня стрельнул мне сигарету. Пальцы окоченели. Земля была промерзшая, трава — охвачена инеем. Мы вчетвером с Ваней, Юрой и Полиной закурили, пока Гриша и Соня смотрели расписание автобусов.       Полина подошла ко мне сзади.       Я почувствовал сладкий аромат ее парфюма прежде, чем повернулся. Ее зеленые глаза выжидающе смотрели на меня.       Наверное, тогда был первый момент, когда она, в принципе, чего-то от меня ждала. До этого лишь я бегал за ней, добиваясь ее ответа, шага, действия.       А сейчас ждала она, и я не понимал, чего именно.       Это было глупо.       Я пялился на нее, словно провинившийся. Ее долгий, точный взгляд был непосильным грузом.       — Все нормально? — наконец спросил я.       Я предполагал, что она кивнет, но ее тело осталось в том же положении.       — Поговорим, когда приедем? — сказала она.       Я был настолько шокирован, что моим первым порывом было рассмеяться. Мне казалось, она шутит надо мной. Я думал, она сейчас прибавит что-то про зимнюю погоду или красивый лес, про путешествие на поезде и долгую ночь в купе.       Но она не продолжала. Ее лаконичное, прямое предложение повисло между нами.       — Давай.       Пришел наш автобус.       В нем воняло бензином, качало, и после мороза была удушающая духота. Мы сидели молча. Только Соня и Полина о чем-то тихо переговаривались.       Мы дошли до территории лагеря, и как только ворота открылись, как только мы оказались внутри, я почувствовал, как в груди что-то разгорается — я был одновременно напряжен, счастлив, взбудоражен, растерян. Я вернулся в место, которое заставил себя считать ненастоящим, иллюзорным.       На территории было два помещения. Одно — под общежития, другое — под тренировки. Общежитие восхищало не так сильно, оно было обыкновенным, но тренировочная база была впечатляющей. Здание состояло из трех длинных этажей. На первом находилось два огромных зала, вмещающих в себя сотни людей: зал для открытых мастер-классов и концертный — там, где под конец лагеря проходили локальные соревнования. На втором и третьем было расположено около двадцати залов поменьше — для аренды каждой команды.       Мы зашли внутрь — нам нужно было получить браслеты для въезда в общежитие.       Перед двумя основными залами находился холл со стойкой администрации. Он был также обставлен как зона для разминки. По обеим сторонам там висели зеркала и стояли диваны для отдыха.       Сегодня — вводный день. С завтрашнего утра начнется распределение по верхним залам, наставникам и музыкальным трекам. Поэтому сегодня из программы были только вечерние мастер-классы и после них общий сбор, на котором организаторы объясняют правила лагеря.       Как только дверь распахнулась, нас оглушили голоса. Десятки команд находились в этом холле. Где-то ребята уже начали заниматься, кто-то просто танцевал под музыку из телефона, некоторые, как мы, только въехали и стояли в очереди, чтобы получить браслеты.       — Как здесь круто! — сказала Соня.       Светлый, вычищенный холл контрастировал с теми, которые чаще всего встречаются на соревнованиях.       Мы протиснулись через людей. Повсюду я видел знакомые названия команд на футболках, знакомых тренеров и известных участников. Здесь собирались все, кто занимал призовые места на чемпионате, все, кого считали первыми в среде современных танцев.       Я перешагнул через пару сидевших на полу человек, пролез через команду, которая все никак не выходила из этого холла. Было душно, тесно, но при этом такая атмосфера создавала потерянное мной ощущение общности.       Я был скован. Мне вдруг показалось, что весь этот зал может обернуться и посмотреть мне в лицо. Я стянул куртку, по моей шее покатился пот.       Краем глаза я заметил розовые костюмы — несколько девчонок из команды Крис.       Желая убедиться и проверить, кто идет позади меня, я обернулся на кроссов. Мы шли вместе, в одинаковых толстовках, с рюкзаками и куртками, кроссы рассматривали помещение, вертели головами.       Кроссы вели себя совсем не так, как ребята из DL. Их невозможно было спутать, невозможно поставить в сравнение. Кроссы разведывали, проникали вовнутрь этого лагеря, а сокомандники из DL всегда заходили сюда как в место им принадлежащее, полностью освоенное.       Сбоку я заметил еще одну известную команду из Питера — Crush Crew. Их было двадцать человек, и я знал добрую половину, потому что мы с DL как-то подружились с ними в лагере несколько лет назад. Они были хорошими, приветливыми, талантливыми, но их доброжелательность была такая же как у Гриши — на гране с назойливостью. Поэтому я натянул капюшон и попытался отвернуться, когда очередь проходила мимо них.       Они разминались и болтали между собой, и я выдохнул, подумав, что прошмыгнул незамеченным, как кто-то из них прокричал:       — Юра Зотов!!       Я прикрыл глаза.       Уйти не вышло.       Через три минуты я уже улыбался и по очереди пожимал им руки.       — Ник, сколько лет, сколько зим! — Я не помнил, как зовут парня, который хлопал по моему плечу. — Как ты поживаешь? Как твоя команда новая?       Я кратко, вежливо рассказал ему про свои дела.       — Мы видели ваше выступление! — сказал кто-то другой. — Еще ребята мне стали говорить, типа, прикинь, кто снова вместе танцует!       Юра пожал плечами.       — Ага, вот так бывает.       Они, перебивая, начали разговаривать между собой. Я едва ли успевал реагировать на их вопросы.       — Круто, что вы снова в лагере! Вообще, у вас классный номер.       — А вы, кстати, виделись с DL?       — DL же завтра приезжают!       — А, точно.       — Но вы, наверное, не общаетесь, да?       — Вообще, все говорят, что, мол, DL так недовольны, все такое.       — Ну, конечно, чего им быть довольными.       — Они, наверное, просто в шоке были. Да мы и сами офигели.       — Да! Но вы вообще молодцы, нашли команду!       Очередь сдвинулась.       — Никит, ты вообще, как, нормально себя чувствуешь?       Этот вопрос задала девочка, которую я не знал. Она с наигранной жалостью смотрела на меня снизу вверх.       Их резкое молчание оглушило меня. Я почувствовал их взгляды. Я будто снова был опозорен и потерян, как в тот краткий миг, когда ладонь Лопахина хлестко ударила мою щеку.       — Да я нормально.       — Ну слава Богу. — Девочка улыбнулась. — Все-таки нужно иметь хороший внутренний стержень, чтобы снова прийти сюда после того, как ваш тренер так разочаровался в тебе.       Кровь прилила к моему лицу. Кроссы стояли позади меня. Я ощущал их присутствие. Все стало неправильным, исказилось.       — Ты хочешь поддеть меня или что?       — Наоборот!       — Наоборот, блять? — Мой голос стал грубее. Тверже.       — Спасибо вам за поддержку! — громко прервал меня Юра. — Еще увидимся!       Я почувствовал, как он сжимает мой локоть, и его хватка была настолько сильной, что я тряхнул рукой в попытке ее ослабить.       Мы отошли и встали в очередь поближе. Я заметил, что Соня, Костя и Ваня разговаривают с другой командой, а Гриша, Глеб и Полина наблюдают за мной.       Юра рывком потянул меня вниз. Я нагнулся к нему.       — Окажи нам услугу, Ник, и не скандаль с другими командами в первые десять минут нашего здесь пребывания, — прошептал он.       — Она меня выбесила. — Я ответил так же тихо.       — Она не первая и не последняя. Представь, сколько раз здесь еще так доебутся до тебя.       Я вздохнул. Конечно, он был прав.       Ребята из Crush Crew продолжали поглядывать на меня. Другие команды тоже обратили внимание на наш громкий разговор.       Я посмотрел на Юру. Он ждал, засунув руки в карманы расстегнутой куртки, нервно стучал по паркету подошвой ботинка — он точно так же стоял рядом со мной несколько лет назад, и Юра был старше, в другой толстовке, но он стоял рядом, неизменно, перманентно; кроссы тоже были позади меня, и я почувствовал, что в нас есть что-то, какая-то внутренняя сила, которой невозможно дать название и которая раз за разом побеждает мою тревогу, вынуждает жертвовать всем, чтобы оказаться вместе на сцене, станцевать, стать единым целым.       Это подбодрило меня.       Мы получили браслеты и заселились в комнаты. Они были по шесть человек. Полину и Соню отправили отдельно от нас — в номер с командой девочек из Нижнего Новгорода.       Из-за дороги и долгой очереди времени оставалось мало. Не разбирая рюкзаков, мы быстро переоделись в форму для тренировок и пошли на обед.       Я не предполагал, что спустя столько времени после случившегося с Лопахиным за мной будут так пристально следить, но в столовой я то и дело замечал косые взгляды как на себе, так и на Юре. Судя по всему, это видели все кроссы. Когда мы рассаживались, Ваня предложил мне поменяться местами, чтобы я не оказался с края.       Я пытался не обращать внимания. Я сосредоточился на еде и на разговорах с кроссами.       — Тут вообще нет детей, — сказала Полина. — Я думала, здесь будет какое-то количество подростков.       — Вообще, тут вроде возрастное ограничение, — ответил Гриша.       — А как вы тогда были? — Полина посмотрела на меня.       — Для DL делали исключение. — Я пожал плечами. — И мы рано перестали участвовать в подростковых номинациях.       — Да вы тут прямо звезды, — пробормотал Глеб.       — Хорошие здесь обеды, — сказал Костя.       — Кстати, мы с Полиной познакомились с девчонками у нас в номере. Классные они! Надо вас тоже познакомить! Мы, вообще, так разговорились. Круто, что они тоже из маленького города!       — Сонь, Нижний не маленький город, — возразил Ваня.       — Не умничай. Я имею в виду, не Москва и не Питер.       — А сколько в Москве население? — спросил Костя. — Юр?       — Кость, я без понятия.       — Больше пяти миллионов — это точно, — ответил Ваня.       — Что, не хотите знакомиться с девчонками из Нижнего? — спросила Соня.       Я допил сок и посмотрел на время. До классов оставалось полчаса, и нам пора было собираться, чтобы перейти в другое здание и занять более-менее нормальное место в зале, поближе к сцене, на которой хореограф объясняет материал.       — А ты уверена, что они меня не ненавидят? — с усмешкой спросил я.       — Да им вообще похуй на ваши эти dance legends и dance rumors.       Я рассмеялся.       — Тогда давай, наверное. Вообще, было бы неплохо реально найти команды, с которыми можно выстроить дружеские отношения. У DL здесь полно друзей. Любая поддержка нашего творчества может помочь в трудный момент.       Первый наш класс был по брейк-дансу. Сегодня приехали не все команды, и нам удалось занять место поближе к центру. На этом уроке, конечно, блистал Костя. У него все получилось легко, с первого раза, и он уже резво крутился на полу, пока я разбирался с техникой движения. В партере мне всегда было танцевать чуть сложнее, но потом я понял логику хореографии, и все пошло просто, так что, когда мы танцевали выученную хореографию по группам, хореограф поставил меня на переднюю линию.       Прошли три класса по полтора часа — я понял, как сильно мне помог наш бешеный ритм перед последними соревнованиями, потому что, пока ребята из других команд еле волокли ноги к выходу из зала, я готов был танцевать и танцевать. Несмотря на весь дискомфорт, в лагере во мне проснулся былой азарт — как и раньше, меня сопровождало ощущение, что здесь просто невозможно не танцевать. На сборах были созданы все условия, чтобы танцевать все время, в любом месте, чтобы сочинять, отрабатывать, создавать танец, который будет задавать тенденцию и вектор всему сообществу ближайший год.       Я был счастливым, отдохнувшим, наполненным энергией после этих тренировок. Меня также зажгло то, что впервые за долгое время я не придумывал материал, мне необходимо было лишь выучить, исполнить и полностью расслабиться.       Я ел йогурт, сидя на ступеньках перед залом, когда ко мне подошел Юра. Он тоже не казался уставшим, его волосы даже не были влажными от пота.       — Глеб передал мне твои планы с сольниками, — сказал он.       Я кивнул.       Выбросив упаковку, я посмотрел на свои руки. Они были покрасневшие, расчесанные, с воспалениями на запястьях. Татуировка непривычно, чужеродно выглядела на предплечье.       — Ты же “за”?       Юра тоже кивнул.       Он кусал внутреннюю сторону щеки и водил по паркету подошвой кроссовка, и я догадался, что Юра не решается что-то сказать.       — Что не так?       — Да все окей. Просто… помнишь, ты предлагал мне помощь? С постановкой?       — Да. Мое предложение все еще в силе.       Мы договорились встретиться завтра в зале днем между классами — после того, как он получит музыку. Пусть я и не рассчитывал заниматься какой-то еще хореографией, помимо командной, я осознавал, что с Юрой процесс пойдет быстро, и если мы придумаем материал вместе, у Юры будут все возможности для того, чтобы занять первое место.       — Я думала, ты не хочешь со мной общаться, — сказала Полина. — Я соскучилась по нашим разговорам.       Я показывал ей территорию.       Она медленно шла рядом.       Я тоже скучал.       — Я не “не хотел”. Просто что мне нужно было сказать?       Я почему-то не решался задать вопрос напрямую. Я не знал, как спросить напрямую.       Полина, кто сказал тебе о моем прошлом?       Зачем ты мне отсосала?       Почему рассказала именно так — выплюнув факты мне в лицо?       — Наверное, ты совсем недоумевал. — Полина поправила меховые наушники. Мы сели на скамейку. Она была в юбке и плотных колготках. Раньше, когда она вот так садилась рядом со мной, почти касаясь бедра, мне казалось невозможным сконцентрироваться на разговоре, но сейчас я был сосредоточен на ее словах. Я слушал со странным волнением. — Я иногда сама себя не понимаю. Вот анализирую и не понимаю. У тебя бывало такое?       — Не особо.       Полина улыбнулась.       Ее губы были потрескавшимися от холода.       — В ту ночь в домике я была так поражена. Я понимаю, что это твое прошлое, Никита. Просто мне показалось, что я совсем тебя не знаю.       — Не думаю, что это так.       — Но, пойми, я ни в коем случае не хотела причинить тебе боль… Сделать что-либо специально… Просто я как будто не имела никакой власти над тем, что должно произойти между нами. Понимаешь?       — Не очень.       — Это, знаешь, как книга, в которой есть определенный исход. — Полина подтянула к себе ногу. Мой взгляд невольно упал на ее острую коленку. — Ты читаешь “Анну Каренину” и знаешь, что она бросится под поезд. Все. Это неминуемо. И там происходят другие события, что-то делают персонажи, но судьба Анны такова — броситься под поезд.       Прежде, чем уйти в дебри ее мыслей, я заставил ее остановиться, спросив:       — И какое отношение это имеет?..       Полина вытащила пачку сигарет. На скамейке было написано “курить запрещено”, но я ничего ей не сказал.       — То, что я узнала о тебе, не меняет того, что уже сформировалось между нами в тот день, — чуть погодя, тихо ответила она. — То, как мы разговаривали в поле. Был закат. Так красиво. Как сейчас помню. И потом. Ты нес меня на руках. Мне было лестно, что ты так переживаешь за меня.       — И поэтому нам нужно было… поцеловаться?       — “Нужно” — немного неправильное слово. Я знала, что ты хочешь от меня. И знала, что могу тебе дать. Это просто было неизбежно. Как самоубийство Анны Карениной.       — Мне не очень нравится это сравнение.       Полина рассмеялась.       — Это просто повисло между нами, понимаешь? Я чувствовала, что я обязана дать этому выход.       Я повел плечом.       — Знаешь, ты не обязана заниматься со мной сексом.       Полина усмехнулась. Она была красивой — с румянцем на щеках, с растрепанными после тренировки волосами.       — Хороший ты парень, Никита, — с улыбкой проговорила она. — Все это не означает, что я этого не хотела.       Между нами повисла тишина.       Я все еще не понимал ее, не понимал ее намерений, не понимал отношения к себе, не понимал, что нам делать дальше.       Все, в чем я убедился, — она не дурила меня. Не пыталась уколоть. Наказать.       — Почему сейчас ты решила поговорить со мной?       — Как я и сказала, соскучилась по нашим прогулкам и обсуждениям. И, знаешь, я подумала о том, что, наверное, все-таки знаю тебя. Да, я не знаю тебя… восемнадцатилетнего? Сколько тебе тогда было?       — Семнадцать.       — Семнадцатилетнего. Да. Семнадцатилетнего тебя я и правда не знаю. Но тебя сейчас — вполне.       Она обводила меня. Она обводила меня всегда и обводила меня сейчас. Вот это действительно, как она сказала, было неминуемо — то, как я поддавался ее влиянию на меня.       Мне казалось, я успокоился на ее счет, я думал, что не стоит подпускать ее близко, но мне хватило нескольких ее слов, чтобы снова мысленно и морально вернуться в то состояние, которое со мной было, когда мы гуляли по набережной, когда сидели в парке, когда шли по полю, когда встретились на кухне.       Я до сих пор не знаю, как Полина так легко очаровывала меня.       — Хорошо, что мы поговорили, — медленно сказал я.       Она придвинулась и повернула голову. Я поцеловал ее.       На этот раз мы целовались спокойно, без страстного желания перевести поцелуй в нечто большее. Она положила руку на мое плечо, я гладил ее пушистые волосы.       Когда мы отстранились друг от друга, я заметил, что Полина уже дрожит от холода. Я предложил прогуляться еще немного, а потом свернуть в сторону общежитий.       Было уже темно. Территорию освещали фонари и свет от люстр, пробивающийся через десятки окон.       Из комнат слышались музыка, голоса, крики, смех.       Полина шла рядом, и я подумал, стоит ли сейчас взять ее за руку, но она убрала ладони в карманы куртки.       По территории гуляло не так много людей. Большинство, в том числе и остальные кроссы, были в тренировочном зале, где сейчас проходила вводная лекция про организацию работы в лагере.       Мы с Полиной разошлись. Она пошла в зал, чтобы присоединиться к остальным, а я, не желая в очередной раз переслушивать одну и ту же информацию, отправился в номер.       Я плечом открыл дверь в нашу комнату. Она была не заперта, и я предположил, что кто-то из кроссов уже вернулся.       Я не сразу понял, что случилось.       Сначала я подумал, что Юра просто разбросал свои вещи.       Но потом я обогнул гришину кровать.       И застыл.       Мой рюкзак был вывернут.       Я моргнул. Тело сковало.       Посреди комнаты валялась груда вещей.       Я стиснул челюсти.       Сделал еще шаг вперед.       Вся одежда была вывалена из моего и юриного рюкзаков. Они, пустые и разорванные, лежали около моей кровати.       Я почувствовал запах краски. Меня замутило.       Я дрожащей рукой сжал плотную, мягкую ткань. Потянул в сторону свою толстовку, в которой я спал в поезде.       Она была вся изодрана, облита краской, разрезана на спине в середине.       Я сорвался.       Я стал быстро, нервно, истерично, хватать вещи, выкидывать их из общей кучи, судорожно проверяя каждую. Я бросил на кровать свою рваную футболку, потом в моих руках оказалась разрезанная футболка Юры, потом наши разорванные худи для выступления, потом спортивные штаны, все было в зеленой краске, застыло уродливыми липкими пятнами, отовсюду торчали нитки, ткань расходилась по швам прямо в моих руках, мои джинсы, его свитер, моя кофта на змейке, футболки, брюки, рубашка, джинсы, которые заказала Соня, все было разорвано, испачкано, я бросал вещи в стороны, мои руки тряслись, ни одного чистого места, ни одной целой футболки.       — Блять! — Я закричал. Пнул свою кровать. Пнул груду наших испорченных вещей. Закричал снова. — Блять, блять, блять!       Я быстро проверил наши рюкзаки. В обоих остались и паспорт, и бумажник. У Юры еще лежали закрытые сухарики и нетронутая аптечка.       Я медленно опустился на пол.       — Пиздец, — не имея ни малейшего понятия, что делать, сказал я.