КРОСС

      Полина засыпает.       Оставляю ее в своем номере. Выхожу.       4 утра.       С его смерти прошло всего несколько часов, но как будто пролетели годы.       Мне тоже нужно поспать, нужно отключиться хоть ненадолго, но кажется, если я закрою глаза, я никогда не уйду с той сцены, мой взгляд так и будет приклеенным к неестественно вывернутым конечностям и застывшему, мгновенно застывшему выражению лица.       Мои руки в крови, всех их, каждого, наши руки — как одна, длинная, бесконечная рука, навсегда оставшаяся в том зале, навсегда запачканная тяжестью того, что мы сделали.              Это был первый за последние несколько лет новый год, который я праздновал в Москве. Странно, непривычно. Я чувствовал себя лишним, хотя нас с родителями было всего трое.       Маму выписали на праздники, а потом она вернулась обратно в больницу.       Несколько дней до нового года прошли для меня в тумане. Я жил в комнате, в котором провел детские и подростковые годы, ездил к маме в палату, заходил за перекусами в магазин и пару раз ужинал с отцом. Мы не слишком общались, но, на удивление, он пару раз спросил меня про лагерь. Мне показалось, что танцы ему со мной обсуждать легче, чем учебу. Моя учеба виделась ему бесполезной, не особо важной, при упоминании языков он морщился, сдерживая порыв высказаться, и я безвольно замолкал, осознавая, что ни ему, ни мне не нужен этот диалог.       Мне нечем было заняться. Меня чуть не уволили с ларька из-за количества взятых отпускных смен, за экзамены браться не хотелось. Поэтому я спал по четырнадцать-пятнадцать часов.       Я усиленно сдерживал себя от покупки пива, хотя один раз все-таки зашел в хатч-магаз. Он, однако, стал сетью, семьи продавцов, с которыми я хотел поздороваться, там не оказалось, и никто не знал, уехали ли они или открыли другую точку в городе.       Двадцать девятого декабря я включил телефон. Там было много пропущенных звонков и уведомлений, но просматривать их я не стал. Я связался с соседкой Верой и сообщил, что вернусь только после праздников.       Я гулял по району, встретил своих бывших одноклассников. У нас произошел неловкий разговор. Они поступили в вузы, названия которых я не слышал, я сказал, что переехал и продолжаю заниматься танцами.       Несмотря на то, что я едва выходил из дома, меня пугала мысль о том, что я склонен вернуться в состояние, в котором пребывал после исключения из DL, меня бросало в холодный пот лишь от воспоминания о том, как я часами сидел в зале и слушал музыку не в силах встать на ноги и начать двигаться, поэтому я продолжал танцевать: без особого удовольствия, драйва, делал просто импровизации, разминки, на автомате, но продолжал.       Мое утро начиналось в час. Я заставлял себя включить трек, немного подвигаться, и через двадцать минут преодоление сменялось смирением, я танцевал легко, как разговаривал, как ходил, и это не позволяло мне окончательно расклеиться.       Я много думал о кроссах. Накануне нового года я пропустил пять звонков от Вани, два — от Гриши, и по одному от Полины и Юры. Совесть замучила меня, и я решил отписаться в общий чат. Сообщил о том, что пока живу в Москве, что маме нездоровится.       Гриша написал мне лично, что хочет поговорить. Я ничего не ответил. Поймал себя на мысли, что злюсь на него. Обижаюсь, может.       Они переписывались про праздники, но не упоминали лагерь, хотя, уверен, факт, что они забрали золото вместе с DL, сильно повлиял на них.       Я, конечно, догадывался, что Гриша хочет мне сказать. Я не умалял собственных заслуг. Я был тем, кто сделал Юре хореографию, с которой он победил Славу и других участников, я был тем, кто тренировал команду практически в одиночку. В глубине души я желал вернуться к ним. Я скучал по ним.       Вместе с этим, я был опустошен всем, что произошло. Я не понимал, зачем Гриша так подставил меня перед Полиной на даче, не понимал, почему все скрывал от меня. Мне было тяжело смириться с тем, что он так легко отказался от меня, после всего, что было в кроссах, он выгнал меня. Я переживал о том, насколько в лагере сам отдалился от них, как все мои действия привели к такому масштабному конфликту, как я испортил отношения с Костей и Соней. Помимо разлада с кроссами, меня волновал еще один вопрос — вопрос Юры. Я не знал, что он думает о нашем решении с Лопахиным, винит ли меня в том, что я не настоял просто отступить, видит ли масштаб того, что мы натворили в погоне за победой в лагере.       Я думал о кроссах постоянно: пока гулял, шел в больницу, разговаривал с родителями, засыпал, танцевал, лежал на диване перед телевизором. Я сто лет не смотрел телевизор, но в гостиной отец то и дело включал его, и мне было настолько нечего делать, настолько безразлично, чем заниматься, что я действительно заинтересовался просмотром мелодрамы о курортном любовном романе по России-1.       В новый год мама купила много шампанского и вина, и я напился. После намеренного перерыва алкоголь был для меня наградой, долгожданным успокоением. Я подумал, что теперь, когда праздник, наконец, можно, и я пил, и даже с родителями стало легче, думать тоже стало легче. Мысли, до этого звучащие в голове, как оборванные, прерванные голоса, теперь плыли в моем сознании, как протяжная песня.       Я догонялся всю ночь, продолжил пить, когда родители ушли спать, с открытием магазина утром купил еще. Вечером первого января, когда мама уезжала в больницу, я был пьяный. Мы прощались в дверях, а ее лицо расплывалось перед моими глазами.       В ночь с первого на второе я, возможно, чуть не умер. Не знаю.       Ночь была холодная, минус пятнадцать. Я наелся оливье, нажрался водки, блеванул в туалете. Мутило, духота спирала дыхание. Отец пропал, наверное, трахался со своими секретаршами. Я, шатаясь, вышел из подъезда, холодный воздух чуть отрезвил, и я, сжимая полупустую бутылку, не закусывая, допил ее в несколько глотков. Ходил кругами по площадке. Мир вращался. Через какое-то время поплохело настолько, что я почти выл от непроходящей тошноты, от пульсирующей боли в висках. Я лежал на мусорке, рукав моей куртки был обблеванный, слезы лились из глаз. Мне хотелось спокойствия, хотелось, чтобы стало чуть лучше, немного расслабиться, немного забыться, немного отключиться, поэтому я уснул на скамейке. В кроссовках, в расстегнутой куртке.       Через час меня разбудил лай соседской собаки, и, вероятно, если бы не она, я бы окоченел, потому что уже тогда мои красные пальцы едва сгибались, все тело тряслось, ступни не чувствовались. Мой сон был бездной — темной, тянущей к земле. Снег падал на меня, таял на моем теле. Я не сразу смог подняться, мне казалось, что мне нужно остаться на скамейке, это чувствовалось так легко — просто остаться, но какой-то трезвой частью своего мозга я догадывался, что мне нельзя спать на улице.       Я кое-как встал обратно. Я трясся так сильно, что не мог взяться за ручку двери. В конце концов, я вошел внутрь, включил горячую воду, сел в душ и уснул там на несколько часов.       Утром я был трезвее, и я понимал, что мне не стоит опохмеляться, я смотрел на себя в зеркало, мое лицо было заплывшим, кожа покраснела, я не просыхал третий день, но у меня так болела голова, так раскалывалась, что я не способен был себе отказать.       Когда я только приехал в Москву, отец дал мне какое-то количество карманных денег, чтобы я спокойно жил с ними на праздниках, и у меня оставалось совсем мало, поэтому я купил самую дешевую водку и батон на завтрак.       Людей гуляло немного. Все в этот период еще сидели по домам, доедали новогодние салаты. Поэтому поймать меня, в стельку бухого, в метро было легко. Я посчитал это хорошей идеей — покататься на метро просто так. Я пересаживался с ветки на ветку, слепо менял маршруты, выходил на рандомных станциях. Один раз я увидел, как менты идут в мою сторону. Они ускорили шаг, переговаривались друг с другом, но моя реакция была неплоха даже в таком состоянии, и я избежал суток в обезьяннике, быстро поднявшись по эскалатору и скрывшись в ближайшем KFC.       В конце дня я оказался на самом севере. Я вышел на Алтуфьево. Там сидел уличный музыкант. Я начал танцевать. Я понятия не имел, как это выглядело со стороны — должно быть, ужасно нелепо. Но люди посматривали, проходя, кто-то даже остановился. Я потанцевал рядом с ничего не понимающим музыкантом, который пытался не обращать на меня внимания, минут тридцать, а потом пошел дальше.       Домой я вернулся в три ночи.       Следующее утро было невыносимым. Я снова опохмелился. На этот раз, мне стало хуже. Если вчера я хотя бы соображал, спокойно ходил по метро и умудрялся замечать происходящее, то сегодня тяжело — просто идти прямо.       Мне было то холодно, то жарко, тошнило, я хотел протрезветь, жалел, что опять напился, трясся, пытаясь собраться, пытаясь выйти на улицу.       У мамы ограниченные часы посещения, особенно сейчас, но я обещал ей, что приду, и вдруг разговор с Полиной про смерть ее отца возник, как вспышка, в моей голове, мне стало совестливо, даже страшно не прийти, и я принялся собираться, но сил не хватало, я не соображал, не мог натянуть футболку, не мог найти ключи.       Я вышел, когда на улице было темно, я не помню, как доплелся до остановки. В автобусе меня вырвало в пакет, который я убрал в карман, чтобы купить фруктов. Я положил голову на сомкнутые руки, дышал сквозь сжатые челюсти, вжавшись в спинку сидения.       Я перепутал остановки, вышел слишком рано. Я не понимал пространство, все казалось мне незнакомым. И тогда я начал злиться. Эта злость была направлена в никуда, я злился на себя за то, сколько выпил, на отца, потому что он периодически пропадал, на маму: почему она легла в больницу, почему нельзя выбрать больницу поближе, почему именно эту, мне так не нравится эта больница, именно эта, она меня раздражает, ну почему нужно было именно сюда.       Мне хотелось орать. Например, на проходящего мимо мужика. Взять его за грудки, приподнять, орать ему в лицо, бить, орать.       Я пытался успокоиться. Мне нужно было перестать.       Я вспомнил кроссов. Мысли раскручивались. Меня бесила команда, бесили DL, бесил Гриша.       Гриша. Гриша. Зачем он так поступил? С какой стати?       В кармане я нашел телефон. Гриша же хотел со мной связаться, собирался поговорить. Ну, давай, сука, давай поговорим.       Телефон трясся. Я мокрыми, дрожащими пальцами искал его сообщение. Я пролистал слишком назад. Наткнулся на те, что были присланы мне сразу после лагеря.       Те, что я так и не прочитал.       Несколько от Вани, от Полины…       И вдруг что-то внутри меня замерло. Я стоял, как вкопанный, мой палец завис. Я проверил отправителя. Проверил время.       Да ладно.       Там не было почти ничего. Только краткое “поздравляю”.       Как плевок в лицо, как издевка.       С чем он меня поздравлял? С тем, как меня снова выгнали из команды? С тем, что кроссы выступали без меня? С тем, что мы так и не обошли DL?       Поздравляю.       Поздравляю.       Я бы не в жизнь не набрал, если бы был хоть на толику трезвее.       Но я позвонил.       Кричал что-то, обвинял. До этого в нашей переписке — сообщения трехлетней давности. Зачем сейчас? Ни одного упоминания о себе. Ни одного поздравления с днем рождения, ни одной просьбы поговорить.       Но внезапно — “поздравляю”.       — Ты что, в Москве? Понятно. Где? — Единственный ко мне встречный вопрос.       Я был таким слабым, таким уставшим, что не отпирался, не соврал. Ответил честно.       Я сел на скамейку на остановке. Пытался расплакаться, но не вышло.       Думал о кроссах, о лагере.       Все, что я сдерживал до этого, накатывало.       Я не плакал, но часто, сбивчиво дышал.       Уперся руками в колени, вытирал пот, катившийся по лбу.       На часах было шесть. Я так и не успел к маме. Я так и не проведал ее. Я обещал сходить к ней сегодня. Я так и не зашел к маме.       Я соображал лучше, и мысль о том, что она ждет меня, пока я, бухой, валяюсь на остановке, врезалась, как удар, и я согнулся, я чувствовал себя виноватым, бессильным, грязным, позорно избитым.       Мимо меня проходили люди, мне чудилось, что они все смотрят на меня, а я не мог разогнуться, встать, наверное, алкоголь чуть помог бы мне, но даже его не осталось.       Я не заметил, как рядом остановилась машина. Испугался, дернулся, когда почувствовал ладонь на своем плече. Прошло, как мне казалось, много времени, или я просто плохо осознавал его, но я успел забыть про телефонный разговор, про послушно продиктованное мной название остановки.       — Ник, ты, вообще, слышишь меня?       Он опустился на корточки рядом. Я посмотрел в его лицо. Его глаза, большие, яркие, выглядели немного напуганными. Я, должно быть, тоже казался шокированным — он появился как из ниоткуда.       Перед моим лицом появилась бутылка воды. Он открыл. Я выпил почти всю в несколько глотков. Меня начало подташнивать немного сильнее, но соображать стало легче.       — Какого хуя?.. — Язык заплетался. — Чего ты мне тут… — Мне было тяжело формулировать предложение. Я толком не понимал, чего хотел от него. Наехать? Попросить подкинуть до больницы? Послать?       Он поправил капюшон, как обычно растерянно поправлял кепку.       — Давай я отвезу тебя домой. Только если тебя затошнит у меня в машине, блюй, пожалуйста, в пакет.       Я замотал головой.       Я не хотел домой.       Зачем он написал мне “поздравляю”?!       — Слава?       — Что?       — Я, вообще, не тут живу. Понимаешь?       — Понимаю.       — У меня мама в больнице.       — Я уже понял.       Он чуть улыбнулся. Его рука потянула меня за плечо.       Эта поддержка была выверенная, идеально четкая. Это движение мгновенно подняло меня на ноги.       Она напомнила мне наш последний разговор. То, как он остался стоять, когда я забежал обратно в корпус, то, как он рассказал мне о том, что навсегда изменило ход нашего танцевального пути.       Слава посадил меня назад, запихнул мне в зубы какую-то таблетку. Я покорно прожевал, запил, лег на сидения, положил рядом пакет. Глаза закрывались, от внезапной теплоты салона я заметил, насколько замерз. Сжался, натянул рукава толстовки на пальцы.       Мы двигались куда-то, но я даже не поднимал голову с сидения. Мы ехали с резковатыми остановками, но то ли от воды, то ли от его таблетки мне стало чуть лучше и почти не укачивало. Мы ехали, ехали, из колонки его машины тихо звучала музыка, прерываемая диктором с радио, из люка тянулся легкий ветер.       Я пытался не заснуть, но пару раз проваливался на несколько минут. Путь длился безумно долго, но мне не хотелось, чтобы он заканчивался, я боялся выйти из этой машины, боялся выйти на мороз, вернуться в реальность.       Слава остановился. Открыл заднюю дверь и почти вытащил меня из салона. Я кое-как стоял на ногах, и моя рука повисла на вороте его куртки.       Я опознал свой двор, подъезд, рядом с которым он припарковался. Это задело какой-то внутренний нерв — насколько легко он способен вспомнить путь, ворваться в мое пространство.       То, как мы поднимались, стерлось из моей памяти. Мгновение — и я лежу на кровати, пересчитываю расплывающиеся квадратики на потолке, а потом мое сознание обволакивает волна густой, обморочной темноты.       Я проснулся через пару часов. На телефоне показывало девять вечера. Рядом с моей кроватью стояло ведро. На тумбочке — стакан воды. Лежала таблетка обезбола.       Мой отец презирает фармацевтику как явление, старается никогда не пить ничего лишнего, так что у нас в доме из лекарств только пара микстур и активированный уголь. Поэтому у сомнений в том, что обезбол оставил Слава, у меня не возникло.       Голова раскалывалась. Хотелось опохмелиться.       Но нужно было остановиться.       Я закинулся таблеткой и привстал. На удивление, меня не тошнило.       Из гостиной доносился тихий звук телевизора.       Я переоделся. Джинсы были сырые, футболка грязная, наверное, еще со вчерашнего дня. Я выбирал, что надеть, из оставшихся в Москве вещей.       После сна в джинсах домашняя одежда приятно ощущалась на теле.       Я открыл окно нараспашку. Нужно проветрить. Морозный воздух ошпарил, проник в духоту моей комнаты.       Я заглянул в гостиную, чтобы поздороваться с отцом.       И замер в дверях.       Слава все еще был у меня дома. В нашей гостиной. На диване.       Отец в привычной обстановке сидел за столом, подписывал документы, параллельно поглядывая на телевизор. Ему было абсолютно плевать на присутствие Славы.       Я несколько секунд неловко постоял. Затем зашел.       Слава, с ногами забравшись на диван, что-то писал в тетради. Вокруг него лежали бумажки, распечатки.       Это что-то новенькое — раньше, сколько бы времени мы ни проводили со Славой, я ни разу не видел, чтобы он что-то писал в тетради или читал учебник.       Его ладонь остановилась, когда он услышал мои шаги. Ручка застыла над листком. Потом он поднял на меня взгляд.       Отец тоже обернулся. Поздоровался быстрым кивком.       — Пришел в себя? — спросил Слава. Его голос был хриплым, уставшим.       — Вроде того.       Я встал рядом. Слава продолжал сжимать тетрадку и посматривать на меня снизу вверх.       Заинтересовавшись его записями, я наклонился. На заголовке был написан двенадцатый номер билета.       Накинутая на футболку рубашка прикрывала часть его запястий, но я успел разглядеть на внешней стороне его левой руки красные пятна с вздувшимися пузырями, похожими на волдыри от ожогов, прежде чем он дернулся и потянул край рукава чуть ниже.       Это мгновенно пробудило во мне интерес, и я прикусил язык, сдерживая порыв разузнать, откуда это и почему так усердно прячет.       — Чего ты тут сидишь? — вместо этого спросил я.       Слава усмехнулся. Я давно не видел его таким — без толстовки DL, без кепки, без посторонних глаз.       — Просто хотел сказать тебе. Когда ты очнешься.       — Что сказать?       — Ну, ты обвинял меня по телефону в том, что злорадствую по поводу…       — Нет, нет, все, что я говорил по телефону, не имеет значения.       — Все-таки я хотел прояснить. — Он сказал это аккуратно, не своим дежурным, ярким, громким голосом, а, скорее, осторожно просил, и это подкупило меня, заставило остановиться. — Слушай, я тебе написал “поздравляю” без каких-то умыслов. Вот. Это все. Просто ты решил ситуацию с Юрой и тренером. Юра победил. И твоя команда в итоге с нами наравне. Поэтому… не знаю. Все их очень поздравляли, и…       — Да?       — Конечно. Поздравляли их, Юру. Мне показалось, что как-то неправильно, что ты не участвуешь в этих поздравлениях. И я решил просто написать. В общем, вот так.       Я медленно кивнул. Слава кивнул тоже.       Он поднялся и принялся складывать свои бумажки в рюкзак.       Мой взгляд снова зацепился за его руку. Как он так обжегся? Чем? Сам ли?       Мы прошли в прихожую.       Я мялся, пока он в тишине надевал куртку.       Все-таки это странно — Слава в моей квартире. В гостиной с отцом. Слава, который ждал несколько часов, чтобы сказать мне несколько слов.       Я не успел снова прикусить язык.       — Может, хочешь чай?       Слава удивленно посмотрел на меня. Он уже завязывал один кроссовок.       Я с опозданием вспомнил, что Слава не очень любит чай, и уже хотел исправить предложение на что-то другое, но он вдруг согласился.       Мы молча прошли в мою комнату. Он сел на диван. Поежился. Я закрыл окно.       Повисло напряжение. Я сходил на кухню и принес печенье. Слава не спешил к нему притрагиваться.       — Я не думал, что ты в Москве, — пытаясь как-то начать разговор, сказал я.       Мне было непонятно, зачем я, вообще, стараюсь. Мне нужно было проводить его. Забыть про этот пьяный звонок.       — А где мне еще быть?       — В Новосибе? — Я пожал плечами. — Вы больше не ездите на новогодние к родственникам отца?       Слава покачал головой.       — Нет. Он умер два года назад.       Я поморщился.       — Извини…       Еще один диалог про мертвого отца, в котором я говорю что-то невпопад.       — Да все нормально. Мы с мамой отмечали. Небольшая и приятная компания.       — А Леня не приезжает к вам?       Слава улыбнулся. Он улыбался всегда — когда был раздражен, зол, обижен. Но я хорошо различал его улыбки, и сейчас он действительно улыбался.       Возможно, ему было приятно то, что я помнил про его старшего брата Леню — мы часто сталкивались с ним дома у Славы, пока его не отправили на учебу во Францию.       — Мы с ним в небольшом конфликте.       — По поводу?       — Коротко говоря, дележки наследства.       — Неприятно…       — Да он бы и так не приехал. Он не фанат поездок в Россию.       Снова повисла тишина.       Слава подтянул к себе колено и сел в позу лотоса. Я взял печенье.       — А ты как отметил новогодние праздники? — спросил он.       Его взгляд скользил по моей комнате, а потом остановился на двух полках с наградами. На одной все не помещались. Там до сих пор стояли грамоты с нашими именами, до сих пор была распечатана совместная фотография.       — Я бухал.       У меня возник внезапный порыв — рассказать ему.       Я не знал, что именно.       Может, рассказать про переезд. Про жизнь в новом городе. Про кроссов. Про то, как я не мог танцевать. Про то, как боялся встретить DL, боялся встретить его.       Словно эти несколько лет до встречи с кроссами я ходил в темноте, и они не знали о ней, не знали, как, на самом деле, вытянули меня из нее, как Гриша спас меня от забвения, в которое я погружался, на которое соглашался сам, шел добровольно, со страстным желанием.       Я будто забыл про это, но сейчас, в этом доме, в этой комнате, я вспомнил: как бежал из нее, как судорожно собирал рюкзак, как стремился бросить танцы, бросить все, что составляло мою жизнь.       Слава, наверное, мог бы что-то понять. Он ведь понимал меня. Он видел меня. Он мог бы понять.       Но мне вдруг захотелось сказать так много, что я не сказал ничего.       — Ты собираешься вернуться в… — неуверенно начал Слава, но я прервал его.       — Я устал, — сказал я.       Это было правдой.       Я бы выпил, если бы у меня уже совсем не осталось мозгов.       Я устал. Ужасно устал.       — Хорошо. — Слава снова улыбнулся. — Можем не разговаривать.       Он сказал это без обиды. Как факт.       — Хочешь, что-нибудь включим? — спросил Слава.       Я кивнул.       Мой взгляд оторвался от нашей фотографии. На ней мы стояли на сцене. Смеялись. Сзади аплодировали другие участники. В его ладони была грамота, в моей — кубок. Моя рука была закинута на его плечо.       Взгляд оторвался от нашей фотографии и обратился к висящему рядом телеку. Я не включал его сто лет.       — Тут можно, типа, фильмы найти?       — Нет. — Я с усмешкой покачал головой. — Но у меня есть диски.       Слава встал с дивана и подошел к тумбочке. Он выдвинул нижний шкаф — ровно тот, где лежали диски с фильмами. Сел на корточки.       Я прилег спиной на подлокотник.       Усталость накатывала на меня.       Я чувствовал слабость, какую-то внутреннюю, тянущую в груди.       Слава рылся в дисках, его голова была опущена, в немного помятой на спине рубашке и с растрепанными волосами он был болезненно похож на моего лучшего друга.       Скоро мне нужно будет вернуться, мне нужно будет как-то закрыть сессию, возобновить работу в ларьке, мне нужно будет решить вопрос с кроссами, мне нужно поговорить с Гришей, с Юрой, разобраться с Полиной, мне нужно рассказать им о диалоге с Лопахиным, мне нужно танцевать так, как я не танцевал никогда.       Но пока Слава все еще перебирал диски.       Голова почти прошла. Теперь меня просто немного подташнивало и клонило в сон.       — Почему у тебя здесь только супергеройские фильмы?       — Может, потому что я съехал в восемнадцать лет?       — Ну да. Точно.       — Тебе что, они не нравятся?       — Я не люблю Марвел.       — А DC?       — Ник, я их не различаю.       Я хмыкнул. Слава поставил “Человека-паука”.       — Это меньшее из зол, — прокомментировал он.       Я сдавленно рассмеялся прежде, чем подумал о том, что смеюсь.       — Ты знаешь, что вышел новый? — спросил Слава.       — Человек-паук?       — Да.       — Нет. А зачем новый?       — Ну, я не знаю. Не я тут эксперт в Марвел и DC.       — У тебя просто нет вкуса.       Слава вернулся обратно на диван.       Его плечи были более расслаблены, но пальцы все еще придерживали рукав.       Я повернулся к телевизору.       Мы молчали.