КРОСС

      Я вышел из маминой палаты.       Больничный запах за несколько минут впитался в мою одежду.       Голова побаливала. Меня тянуло выпить.       Я убрал пропуск в карман толстовки. Поторопился — потому что уже задержался, перепутал лифты.       Маме стало лучше, поэтому я думал о том, что скоро мне предстоит уехать. Это, с одной стороны, виделось как долгожданное освобождение из оков моей детской комнаты, с другой — я понимал, сколько всего мне предстоит, когда я вырвусь из этого пузыря, когда вернусь в обычную жизнь, когда встречусь с кроссами.       Слава стоял на крыльце.       Я предполагал, что он уйдет в машину, но Слава расслабленно вел беседу с кем-то из вышедших покурить врачей.       Я выдохнул. Слабо улыбнулся.       Вчера после “Человека-паука” он остался на ночь. Когда я проснулся, Слава сидел на кухне и снова читал свои билеты. Затем — предложил отвезти в больницу. Все еще не уехал, все еще ждал.       Это не переставало казаться странным, но я ничего с этим не делал — он ворвался в мою жизнь так, точно никогда из нее не исчезал.       Мы сели в машину.       — Ты домой? — спросил Слава.       — Не знаю, — ответил я.       Слава кивнул и куда-то поехал.       Не в сторону своего дома, не в сторону моего.       Его пальцы барабанили по рулю. Подрагивали.       Следы ожогов уходили под рукава рубашки.       Слава был узнаваем, очень легко узнаваем, но что-то изменилось — он был как пронзительная затяжка в музыке, которая вот-вот оборвется.       — Завтра утром поеду обратно, — сообщил я.       Мои слова ударились об тишину.       — Вернешься в кроссы?       Я прикрыл глаза.       — Хочу вернуться, — ответил я.       Как-то тупо шел диалог, совсем непохоже на обычную манеру Славы — легкую, способную разговорить каждого. Вместе с этим, ни я не спешил выходить из машины, ни он — высаживать меня на остановке.       — Откуда у тебя ожоги? — не выдержав, все-таки спросил я.       Слава усмехнулся так, будто ждал этого вопроса.       — У нас с командой сейчас интересные взаимоотношения. — Он говорил с дрожащей усмешкой. — Небольшой разлад.       — Это связано со мной?       — Да, Ник, конечно, все всегда связано с тобой.       — Я серьезно.       — Ну, что ты имеешь в виду?       — Ты рассказал мне про Юру.       — И? Ты думаешь, за это чуваки накинулись на меня? Ты как это представляешь?       — Я видел, что сейчас с Мишей.       — Ну, я не Миша.       Казалось бы, честные ответы. И никакой конкретики.       В этом был весь Слава. Он умел мастерски избегать разговора на неудобную ему тему.       — Мы болтали с Мишей, — сказал я. В салоне стало душновато, Слава выкрутил печку. Я приоткрыл окно. Серое, сырое небо низко нависало над нами. — Мне показалось, он в плохом состоянии. Говорил про уход из команды.       Слава поджал губы. Прикусил нижнюю.       — Он действительно в плохом состоянии.       — Вы уже не общаетесь так близко, как раньше?       Слава покачал головой. Убрал со лба отросшую прядь.       — Нет, мы отдалились, — глухо ответил он. — Как-то все нас отдалило. Он закрылся, да и я… тоже в какой-то степени.       — А с остальными?       — Да нормально. С Марком и его другом Владом мы, так сказать, в нейтралитете. С Олегом, единственное, рассорились.       Я вскинул брови. Это неожиданно. Олег всегда стоял в первых рядах тех, кто хочет общаться со Славой, тех, кто побежит делать все, лишь бы привлечь его внимание, лишь бы потанцевать вместе.       — Из-за чего?       — Из-за поступка с Юрой. — Слава быстро посмотрел на меня. Я кивнул — немой знак, что я понимаю, о чем идет речь. — Это был жестко кризисный момент в команде. Наши отношения с Олегом так и не восстановились. Типа, мы все еще моментами тусуемся вместе. Но как бы все.       — Что он сделал?       — Мы, вообще, все понимали, что произошло. Ни у кого не было сомнений, что Юру не ловили. Травмы просто не такие бы были. Но Олег — на стороне Марка. И все тут. Он ни в какую не признавал очевидные факты. Топил за то, что все случайно, мол, ошибка.       Я поставил руку между нами и подпер подбородок.       От одного рассказа об этом у меня поднималась волна гнева — я представлял, почему Слава разрушил отношения с ним.       — Даже Марк начал в какой-то момент тушеваться, признаваться, — продолжал Слава. Теперь слова лились из него. Он говорил быстро, сбивчиво. Крутил кольцо на среднем пальце и постукивал по рулю, легкий румянец расползался по его шее. — Испугался, походу. А Олег, упертый осел, делал из меня идиота. Поэтому, по итогу, я вспылил.       — Если уж даже ты вспылил…       — Ага. Ситуация была жесткая.       — А ты уверен, что Олег все понимал и просто притворялся, чтобы…       — Да блять, конечно, он все понимал. Он все понимал. Это он позвонил мне. И когда он звонил, он был таким напуганным. Это только случилось. Он еще не успел придумать версию и был напуганным.       — Он позвонил тебе?       — Я тогда уехал. — Слава признавался со внезапным смущением, стыдом. — Просто тренировка закончилась. Несколько человек осталось. Меня просто позвали делать проект. Друзья из Вышки. Мне нужно было приехать. Это был период сессии.       — Нет ничего такого в том, что ты…       — Я тогда еще не доехал, был в машине, и Олег позвонил мне и сказал. Веришь, Ник, я сразу понял, что произошло, что они сделали. Я как будто… знал, что они на это способны. Я изменил маршрут. Поехал в больницу. Это была невыносимая дорога. Я был не в курсе подробностей. Олег описал мне так, что я накрутил себя и решил — Юра больше не сможет танцевать.       Мне стало не по себе.       — Я ведь всегда оставался на дополнительные тренировки, — продолжил Слава. В моем горле встал ком. — Но тогда не остался. Мне кажется, тот день как-то все… все сделал хуже. Этот звонок. Я ненавижу эти звонки. Я просто ехал, и этот звонок…       — Слава…       — Так всегда происходит. Про смерть отца — тоже звонок. Буквально час назад я был в больнице. Он был в нормальном состоянии. Шутил. Попросил, там, книгу ему принести. Меньше часа назад, меньше часа, прикинь?       Он трясся. Я слышал, как стучат его зубы.       — Слава, давай остановимся.       — Я не знаю, это какой-то закон подлости. Всегда я просто еду в машине, а потом меняю маршрут на больницу. Всегда звонок. Когда ты вчера позвонил, я тоже вел машину, я даже испугался, подумал, может, что-то произошло, я же не знаю, где ты и…       — Слава. Останови машину.       Он припарковался.       Часто, судорожно дышал через рот. Открыл окно.       Я положил ладонь ему на плечо. Крепко, сильно сжал.       Слава высунулся в окно, хватался за свои запястья, стараясь остановить тремор. Я терпеливо ждал, держал.       Я не раз видел его в таком состоянии: в лагере, за сценой — и у нас была отработанная схема. В таком состоянии лучше с ним не разговаривать, не пытаться вмешаться. Просто удерживать, медленно, но настойчиво тянуть на себя.       С открытыми окнами я замерзал, ежился, но его кожа продолжала гореть под моей ладонью — чувствовалось даже через ткань рубашки.       Потом Слава пришел в себя, выпрямился. Достал из кармана пачку. Мы оба закурили.       — Прости, — тихо сказал он. Приподнял руку с машинальным намерением поправить кепку. Его взгляд был опущен. Он попытался улыбнуться, поерзал на сидении. — Не знаю, что на меня нашло.       Я подождал, пока Слава выпрямится, сделает глоток воды, пристегнется обратно. Потом он осторожно убрал мою руку с плеча — наше негласное “все нормально”.       Тогда я спросил его:       — Куда мы, вообще, едем?       Слава улыбнулся искреннее.       — Я просто еду, — с усмешкой сказал он.       Я кивнул.       — Может, снимем зал?       Это предложение легко, необдуманно сорвалось с моего языка. Словно нам по пятнадцать, и мы встретились после школы. Я не успел подумать, не успел начать сомневаться. Внезапно, нечаянно и естественно.       — Типа, потанцевать? — с подозрением уточнил Слава.       — Да.       — Давай. — Он мгновенно воспрял духом. Про танцы говорить всегда проще. — Я могу позвонить в студию. Не думаю, что в начале января много желающих.       Желающих, правда, было мало.       Мы пришли в студию, в которой всегда снимали залы DL. Она была одной из лучших в городе, и Лопахину делали в ней скидку.       Возвращение в ту студию было неповторимым. Я помнил там администраторов, каждый уголок, цвет обоев, расположение колонок, длинный коридор, плакаты на стенах.       И все оставалось точно таким же. На входе прошел небольшой ремонт, но он мало чего изменил.       Из одного зала играла музыка. Девушку за стойкой администратора звали Алина. Я не посмел разговаривать с ней, хотя мы столкнулись взглядами и узнали друг друга. Слава же, разумеется, завязал с ней короткую беседу. Из разговора я услышал, что Марк с его другом были в студии сегодня утром. Нам повезло, что мы не столкнулись с ними — мне-то все равно, а для Славы это вряд ли закончилось бы чем-то приятным.       — Марк, значит, все еще танцует, — с ухмылкой сказал я.       — А что, не должен? — Слава вскинул брови. Он вынул свою оставленную в шкафчике одежду для тренировок. Там было две пары кроссовок, несколько футболок и штанов, три толстовки. Этого набора хватило и на него, и на меня.       — Просто я ему советовал заняться чем-нибудь другим.       Слава обернулся. Он прикусил щеку — сдерживал смешок.       — Бля, Ник. — Слава надел кепку. — Когда ты успел над ним снова поиздеваться?       — Мы встретились на перроне. Он спросил, типа, как я так круто музыкально танцую.       — И ты сказал ему завязывать с танцами?       — Типа того.       Слава громко, душевно рассмеялся.       — Ты мастерски гасишь своих главных фанатов, — сказал он.       Мы прошли вглубь чистой, просторной раздевалки. Я отвык от шкафчиков с кодом, от модных душевых.       Я переодевался молча, Слава рассказывал про учебу в Вышке. Меня преследовало ощущение нереального: я не должен был оказаться в этой студии вновь. Считанные дни назад я молился, чтобы Слава не подошел к нашему с кроссами столу, а теперь мы были вместе — я в его одежде, я кладу вещи в его шкафчик, я прошу его снять зал.       — Татушка? — Он кивнул на мою руку. Быстро натянул свою футболку.       — Бля. Не обращай внимания.       — Да ладно, прикольно же. — Слава был первым человеком, сказавшим что-то положительное об этой татуировке. — Она что-то значит?       — Нет.       — А зачем?       — Чтобы ты спрашивал.       Слава рассмеялся.       Мы вошли в темный зал — мой любимый в подростковом возрасте. Слава сел на корточки, чтобы подключить музыку. Я посмотрел в зеркало.       Мое лицо после нескольких дней пьянства немного заплыло. Я прикрыл глаза, начал методично разминать одеревеневшее тело.       Слабость в мышцах испарялась, в ступнях появлялась устойчивость. Я вытянул руки, сделал глубокий вдох. Музыка постепенно вливалась в зал, наполняла его, и я поддавался волнам ее пульсации. Биты вбивались в тело. Музыка проходила через кончики моих пальцев, поступала в мышцы, вибрацией отдавалась в висках.       Моими любимыми моментами были мгновения на сцене, при которых все взгляды зала принадлежат только мне и моей команде, однако за всем этим стояло еще одно ощущение — любви к движению, любви к звукового импульсу, единению телесного и музыкального.       Я приоткрыл глаза, через зеркало принялся наблюдать за собой. Я двигался свободнее и свободнее с каждой минутой, я безумно соскучился по танцу за эти несколько дней, танец расправлял мою грудную клетку, скованные плечи, втискивал воздух через сжатые челюсти.       После первых нескольких треков для разминки Слава снова присел, чтобы переключить музыку. Я предложил ему поимпровизировать вместе.       Слава согласился.       Импровизация с ним ощущалась как освобождение.       Как диалог, который мы не провели словесно.       С кроссами мне тоже было несложно синхронизироваться. Особенно с Юрой, с Гришей, с Ваней. Но я забыл это ощущение полного понимания. Мне чудилось, что наше дыхание подстраивалось друг под друга.       Слава танцевал немного не так, как раньше. Его техника и сила улучшились, подростковая харизматичная наглость переросла в уверенность. Раньше я интуитивно угадывал, какое движение он сделает следующим, сейчас в его арсенале появились новые связки и переходы, но это было неважно — мне не нужно было знать, какие фишки любит Слава, когда я знал, как он слышит музыку, а я знал в точности, идеально: на какой звук он обратит внимание, в какой части тела этот звук появится, насколько сильным он ему покажется.       Я считывал его музыкальность, он — мою манеру. Нам не составляло никакого труда объединить сильные стороны.       В сольниках Слава чередовал расслабленную и сильную энергетику, он, вообще, безупречно игрался с энергетикой, отлично считывая, что и когда нужно зрителю. У Славы была поразительная суперспособность — если он что-то не умеет, никто никогда не догадается об этом. Он знал, как показать себя с лучшей стороны, знал, как спрятать мелкие шероховатости, недостатки.       Я обожал танцевать с ним.       Наверное, в детстве это была одна из моих любимых вещей в целом.       И эта любовь умудрилась сохраниться, пронестись через годы и ссору.       Многие ребята на соревнованиях спрашивали, как у меня получается синхронизироваться со Славой, но я, скорее, не понимал, как это можно не сделать — настолько естественно и органично шел наш танец.       Мы наклонялись, переходили, делали поддержки, продолжали движения друг друга. Нам не нужны были знаки, переглядки, специально придуманные жесты. Нам хватало только включения в танец — совместного, единого.       Конечно, из-за отсутствия практики в несколько лет пару раз я немного ошибся: ушел в сторону, когда Слава шагнул туда же, и мы чуть столкнулись, сделал кривую поддержку, однако все это было мелко, незначительно.       Когда мы закончили, я сидел на полу, прислонившись спиной к стене, оглушенный этим танцем, мокрый от пота, немного уставший, но наполненный новой волной энергии. Слава стоял в центре зала, опирался на колени, пил воду.       Мне было интересно снова потанцевать с ним, я подчинился вспыхнувшему азарту, но и подумать не мог, что это так ударит по мне и обо всем напомнит.       Слава снял толстовку, и в футболке я заметил, как очертились его ключицы и болезненно заострились плечи, как ожоги расползлись по всей его левой руке.       — Круто потанцевали, — сказал я.       Глаза Славы светились.       — Это да. Я бы так сутками мог.       — Знаешь… — Я подтянул к себе колено. Оно не болело, но подрагивало. — Когда я был в лагере, Мария, наставница, она много со мной разговаривала. Она давала мне советы по поводу команды, и, вот, она сказала, что мы должны прийти к такому результату, который я… как будто вижу сейчас. Понимаешь немного?       — Видишь у нас? — уточнил Слава.       — Да.       Он опустился напротив.       Я рассказал ему про Марию, про ее наставления в лагере.       Я все еще не разгадал их. Ее слова про стратегию, про безусловный синхрон волновали меня.       — Ну, слушай. — Слава задумчиво поправил влажные волосы и убрал их в кепку. — Ты так говоришь, вот, надо придумать стратегию. Как бы с нуля ты берешь и придумываешь.       — Ну да.       — Чего “да”? — Слава усмехнулся. — Я имею в виду, что мне кажется это неправильным.       — Эта тема со стратегией?       — Нет, стратегия — это реально так. И про DL ты все верно говоришь. Просто тренер нас собирал как детей. Реально с нуля. И, конечно, ему нужно было придумать стратегию, чтобы нас вырастить.       — Это я понимаю.       — Ну вот. Ну, просто… эта твоя команда, кроссы, я, вообще, их помню. Мы много пересекались. Они запоминающиеся ребята. Клевые.       — Я тоже их помнил до того, как познакомился с Гришей.       — Ну вот, я к чему. Не знаю, может, я не прав, но кроссы ведь и до тебя были вечно в пятерках лучших. Они — крутые танцоры, на джеме все это оценили. Может, тебе не нужно ничего придумывать? Именно придумывать, понимаешь? В них ведь есть что-то, из-за чего они крутые. Может, если тебе это докрутить, а не выдумать с нуля, то… будет проще. И результативнее.       Его слова были еще одним запущенным винтиком, который привел нас к тому танцу, к той роковой сцене в мае.       Слава всегда чуть лучше понимал других людей, именно как личностей, не как танцоров, поэтому я прислушался к нему.       — Они очень индивидуальны, — ответил я. — Это их сильная сторона. Но просто это не совсем то, что мне нужно.       — Может, есть что-то еще? — спросил Слава. — Необязательно про сам танец.       Я завис. Я постарался посмотреть на кроссов его глазами. То, что он бы увидел, если бы зашел к ним в зал.       — Ну, они дружат. Это считается?       Слава рассмеялся.       — Ну… да? Да, наверно, считается.       — Точнее, знаешь, в них есть такая особенность… К ним сложно попасть, но если ты к ним попадешь, то ты не должен им обязательно “подходить”, быть, вот, как Гриша или как Ваня. Если ты в кроссах, ты, в любом случае, станешь их частью. Вот, например, там есть один пацан, Глеб, может, ты помнишь, мы…       — Я помню. Я подходил к нему по просьбе тренера, но он спросил, не я ли дружил с тобой и делал дуэт, и потом послал.       — Ну да, вот в этом весь Глеб. Как бы, видишь, он совсем не “кросс”, да? Он может подвергать сомнению команду… Но это неважно. Он в кроссах.       Слава пожал плечами.       — Это прикольная мысль, — сказал он. — Мы ведь с тобой тоже станцевались вместе не только благодаря тренеру, но и за счет такого… эмоционального момента.       Он был прав. По прошествии времени можно подумать, что танец, который будет исполнен нами в мае, начался с музыки, но это не так: на самом деле, он начался с того, о чем говорил Слава — с дружбы, с эмоциональной близости кроссов.       Я обхватил ладонью колено. Наш разговор заходил на опасную территорию, которую мы не пересекали. У нас и правда был этот “эмоциональный момент”, как он говорил, но Слава отказался от него. Мы были лучшими друзьями, вечными союзниками, партнерами в дуэте. Пока он не отказался.       — “Отчасти” ты был рад, — медленно проговорил я. Я пожалел через секунду. Все было нормально, но нарочито ядовитые слова вырвались из меня. — Ты так сказал. В лагере.       — Я помню. — а пропала с его лица. — Ты все-таки хочешь объяснений.       — Нет, мне не надо…       — Нет, ты хочешь, — сказал Слава на выдохе. — Ладно.       — Реально, не надо, все…       — Ник, тебя это волнует. — Он опустил взгляд. Его пальцы теребили карман на футболке. — Я… я сказал “отчасти”, потому что… Ник, конечно, конечно, я расстроился. Пожалуйста, не думай, что торжествовал или вроде того. Я очень хотел танцевать с тобой, очень. Но… я просто подумал, может… может, это знак. Для меня. Что ты сможешь пробиться, где угодно, а вот для меня… Твой уход — это моя возможность.       — Возможность для чего?       — Перестать… — Слава запнулся. — В общем, выйти из твоей тени.       Я непонимающе смотрел на него. Он раздирал заусенец на большом пальце и не смотрел в ответ.       — Какой тени, Слава? Ты? В тени?       — Да, я…       — Да ты всегда блистал. Всегда. Это ко мне подходили и спрашивали, где же твой друг, что, не было такого? Все хотели общаться с тобой, Слава.       — Это другое.       — Да как?       Слава на выдохе прикрыл глаза.       Я заткнулся, почувствовав, что давлю на него, и придвинулся чуть ближе.       — В лагере, когда нам было по пятнадцать, мы вместе придумывали хорягу для дуэта, — начал тихо рассказывать Слава. — И… было круто. Помнишь?       — Естественно.       — Однажды мы с тобой вдвоем были в зале, и… Лопахин подозвал меня к себе. Он сказал, что мне нужно договориться с другой командой поменяться наставниками. Ему не понравилась девушка, которую нам дали в наставники.       Я помрачнел.       — Я думал, это он сделал. Разбираться с наставниками — его работа.       — Нет, это был я. И вот, я ответил, что не могу. Занят. Придумываю с тобой хорягу. Но тренер… он сказал, что, мол, ничего страшного, пусть Ник придумывает. Не будем его отвлекать. А я… Я должен идти и разбираться с этими ебаными наставниками.       Мои руки похолодели. Понимание обрушилось на меня, как морозный, парализующий прилив.       — Это все не значит, что я не виноват с тобой, — после минутного молчания сказал Слава.       Во мне поднялась волна гнева. Только после выхода из DL я начал видеть то, что происходило прямо под моим носом. То, что делал Лопахин.       — Слава, ты потрясающе танцуешь, — спокойно проговорил я. Слава смотрел на меня шокированно, хотя я понятия не имел, что именно его удивило. Он выиграл лагерь в прошлом году. В позапрошлом — занял призовое место в Америке. Его уважало все танцевальное сообщество. — То, что Лопахин как-то… принижал твои навыки, — это просто, блять, немыслимо.       Слава улыбнулся — его а в этот раз была непохожа на спектр его обычных, широких улыбок, она была едва заметная, немного смущенная.       — Я пиздец облажался с тобой тогда, да? — спросил он.       Я кивнул.       — Но сейчас мне многое стало понятно, — ответил я. — Shit happens.       Слава усмехнулся.       — Вау, Ник, ты что, лучший студент на курсе?       Когда мы выходили из зала, меня окликнули две девочки. Я не помнил ни их лиц, ни имен. Сначала я подумал, что это кто-то из прошлого, но они называли меня “Никита”, а не “Ник”, и я растерялся. Я с надеждой посмотрел на Славу, который выходил из зала. Он кивнул и начал с ними разговор.       Как оказалось, это были те девчонки из Нижнего, с которыми меня несколько раз знакомила Соня, и они приехали в Москву на праздники. Они, похоже, не знали о моем разладе с кроссами, потому что пару раз спросили, как там поживает Ваня. Это было до смеху предсказуемо — то, как в этой беседе они интересовались именно Ваней, то, как я неловко кивал или пожимал плечами, полностью отдав им Славу как объект для расспросов и вежливого разговора.       После тренировки Слава подвез меня до дома.       По дороге мы купили перекус, газировку, я развалился в его машине так, будто ездил на ней каждый день.       — Это они-то преследуют? — говорил Слава, когда я пожаловался ему на эту внезапную встречу. Я улыбался и ел чипсы. Диск Эминема тихо играл в его машине. Наши окна были приоткрыты. Его пальцы постукивали по рулю, я качался из стороны в сторону под бит музыки. — Ты понятия не имеешь, что такое настоящее преследование, Ник. Знаешь, какая команда учится со мной в универе?       — Какая?       Я сделал глоток колы.       — Funny dance crew.       Я поперхнулся. Закашлялся.       Еще несколько минут я не мог перестать смеяться.       — Они реально какие-то психи, — говорил я. — Они от тебя в лагере тогда не отвязывались часами, пока я не пришел.       — А теперь они просят у меня автограф между парами.       — Реально?       — Ник. — Слава подхватил мой смех. — Ты в меня так веришь?       — Ну, откуда я знаю? Вдруг реально.       — Ник, какой, блять, автограф?       — Да мне откуда знать?!       — Ты меня просто поражаешь. Они, может, и команду назвали в мою честь?       — Может быть. Ты funny?       — Не знаю. Это ты мне скажи.       — Ну да, вполне.       — Ну спасибо, Ник.       — И потом ты мне еще говоришь, что это я отвергаю своих фанатов?       Он припарковался у моего дома. Я подумал, что не слишком хочу выходить, но заставил себя открыть дверь машины.       — Я уезжаю завтра утром, — сказал я.       — Могу подкинуть тебя до вокзала, — ответил Слава.       Он подкинул меня до вокзала.       Это было уже не утро, но я слишком испортил себе график, чтобы просыпаться раньше одиннадцати.       Сегодня потеплело. Я не мерз в своей порванной куртке, не запихивал руки в карманы.       Людей было немного, но те, которые пришли на мою электричку, бежали так, будто она отходит через минуту, а не через пятнадцать.       Мой путь мигал красной цифрой “2”. Женский голос объявлял подъезжающие поезда.       Мне предстояло вернуться. Вчера вечером я договорился о встрече с Гришей, созвонился по поводу ларька. Я чувствовал себя странно — мне было плохо здесь, в Москве, я совсем не хотел жить с родителями, но тоска преследовала меня. Я не испытывал ее даже тогда, когда переезжал, когда стоял на перроне со всеми своими вещами. Возможно, потому что тогда меня никто не провожал.       Слава стоял напротив. Мы выкурили по сигарете.       Между нами висела тишина, но не такая, как вчера утром, не неловкая, а, скорее, удручающая, горькая.       Мы оба осознавали — когда мы встретимся в следующий раз, мы будем соперниками друг для друга. Противниками. Врагами.       — Никит… — медленно начал он, и я прервал его.       Мне не нравилось, когда он называл меня “Никита”, он делал так редко, ему это совершенно не шло.       Я немного притянул его за куртку. Мы обнялись. Я похлопал его по спине. Он чуть опустил голову, крепко, отчаянно держа меня, словно зная что-то, словно не желая отпускать.        — Увидимся, — сказал я.       Я зашел в вагон.       Слава стоял на перроне до тех пор, пока мой поезд не уехал.       Я надел наушники. Ненадолго заснул.       Когда электричка остановилась, я вышел с вокзала и на маршрутке быстро добрался до дома.       Отец перед отъездом дал мне еще немного денег, и я смог купить себе сэндвич и съесть его по дороге.       Когда я подходил к своему подъезду, я услышал голос соседки Веры. Громкий голос. Она ругалась, кричала.       — А чего ты тут ходишь тогда кругами?! — говорила Вера. Я, испугавшись, что что-то случилось, поспешил вперед. — Да по твоему виду понятно все! Я, знаешь, столько таких наркоманов ловила! Нет, ты мне скажи тогда, что ты тут…       — Да ничего я не делаю! Я жду знакомого! Какой я наркоман?!       — А у вас тут каждый — это знакомый! Знаю я таких! Ходят тут! Собирают!       — Бабушка, да отвяжитесь…       — Какая я тебе бабушка?! Сейчас, сейчас, попляшешь ты у меня. Бабушкой милиционера будешь называть.       — Какого…       Я пораженно остановился, когда распознал голос и силуэт.       Я хмыкнул, и взгляды обратились ко мне.       Взгляды соседки Веры и… Глеба.       Я подошел.       Глеб стоял, засунув руки в карманы, и яростно, злобно смотрел на меня.       — Здравствуйте, — сказал я Вере. Она мне обрадовалась. Обняла.       Я выгородил Глеба. Сказал, что он действительно мой знакомый. Соседка Вера не сразу поверила, что у меня такие знакомые. Я убедил ее в том, что он не наркоман, просто любит одеваться в черное. Вера вроде поверила, но подозрительно посматривала на нас, когда заходила в подъезд. Она была очень бдительной.       Когда дверь закрылась, я повернулся к Глебу.       — Какого хера ты здесь делаешь?       Этого вопроса хватило, чтобы гнев Глеба, до этого сидевший в нем, разжегся, как спичка.       Теперь орать начал он.       — Это я что тут делаю?! Это ты что не делаешь, Никита?! Ты думаешь, никто ничего не узнает?! А Соне все рассказали! Ты думаешь, это адекватно?! Ты адекватный?! Значит, мне в DL идти нельзя, а ты сразу побежал?! Все тебя видели! Обиделся, и вот как! Охуеть придумал! Развалил команду и все! Трубку не берешь, зато с DL отжигаешь! А у нас вчера тренировка была?! И знаешь, кто был?! Два с половиной землекопа, сука! Ты считаешь, это адекватно?! Полина не пришла, Ваня съебал из команды. Нормально?! Ты, я смотрю, устроился лучше всех!       Я моргнул.       Глеб замер. Часто дышал. Загнанно смотрел.       — Что, блять? — переспросил я.