КРОСС

      Светает.       Прокатываю фильтр сигареты по зубам.       Майский, теплый ветер обдувает влажную кожу шеи.       Фонари вокруг нашей гостиницы блекнут на фоне побелевшего неба.       Издалека замечаю заворачивающую в мою сторону машину. Выпрямляюсь. Еще до того, как увижу ее вблизи, до боли знакомую, догадываюсь о том, чья она, кто, вообще, готов искать меня в пять утра.       Машина останавливается рядом.              Я вошел в зал и разложил маты. Юра опоздал.       Несмотря на то, что он сам предложил эту идею, на тренировки своих прыжков он приходил неохотно, без настроения. Это было обыкновенное внутреннее сопротивление. В остальном, как и обычно, Юра не жаловался, не ныл, и его страх можно было разглядеть лишь в зажатой разминке и неуверенных шагах. Он хотел снова прыгать — разумеется, мысль горела в нем, оформленная, яркая, как никогда раньше, и Юра торопился, требуя от себя слишком многого.       Прыжок — его собственный, особый танец, и если даже я скучал по Юре в воздухе, то невозможно было представить, насколько скучал он сам.       Как-то Юра упомянул, что в лагере его разрыв со Славой составлял чуть больше половины балла. Юра говорил это задумчиво, с недовольством. Я, ставя на Юру, и предполагал, что он оторвется от DL максимум в пару баллов — все-таки со Славой было тяжеловато конкурировать, но Юра чувствовал, что он может больше, Юра хотел воскресить в своем танце то, что делало его исключительной фигурой в любой команде.       С регулярными тренировками процесс шел, пусть Юру и не слишком устраивала скорость. Прыжки все еще получались плохо и криво, Юра иногда сбивался, хватался, и один раз в попытке зацепиться за мое плечо он даже чуть не вывихнул себе руку, однако прогресс был налицо — Юра уже сам отталкивался от меня, сам вел счет и, если что, успевал затормозить раньше, чем я его подкидывал.       Подкидывал я пока его без всяких выкрутасов. Без прямых и боковых сальто, без шпагатов, без дополнительных элементов.       Мне одному было порой сложно, я его подбрасывал раз за разом, Юра иногда повисал на мне в неудобном положении, и после тренировок руки обычно тряслись так, что я едва мог развязать кроссовки. Ваню, однако, на нашу тренировку было звать еще рано. Юра намекнул, что пока полностью доверяет только мне и еще не готов привлекать в трюки остальных кроссов.       Совместные тренировки со времен лагеря стали обыденностью для нас с Юрой. Мы сработались быстро, легко, невзирая на стрессовую обстановку, в которой он оказался.       Тот период запомнился мне свежим, новым, наполненным энергией и желанием творить. Это было открывшееся второе дыхание после лагеря, это была надежда, вера в нашу победу, и осознание того, что из-за Юры мы не можем позволить себе проиграть, не угнетало меня, а, наоборот, подстегивало.       Тогда я начал формулировать в голове то, что собиралось во мне пазлами последние несколько месяцев.       Я вспоминал все, что мне рассказывала Мария, и мысли, на которые натолкнул Слава.       — Наш танец — это не просто какие-то движения, которые должны быть круче, чем у других команд, — рассказывал я кроссам после одного из занятий. Мы тогда начали придумывать концепцию номера и делились своими идеями. Я старался больше не наступать на старые грабли и давать кроссам больше свободы, к которой они привыкли. Принимал их предложения, прислушивался к их точкам зрениям. — Чтобы добиться такого результата как настоящий, полностью синхронный танец, нужно сложить все наши преимущества и убрать главный недостаток.       Мы пробовали новое, проводили время вместе, нам было весело, радостно, хорошо.       — Индивидуальность, которая у нас есть, — это, с одной стороны, очень круто, — говорил я. — Но она работает в сольных номерах или работала в команде раньше, чтобы зацепить внимание зрителя. Сейчас нам важно, не загубив индивидуальность каждого из нас, перестать быть индивидуальностями в самом танце.       Это мысль казалась мне гениальной. Я нащупал то, что желал сформулировать очень долгое время.       Кроссы с энтузиазмом относились к моим мыслям. Особенно они нравились Соне, Грише и Ване.       Гриша снова вернул себе немного притупленную в лагере громкую дружелюбность. Он звал нас перекусить после тренировки, врывался в зал таким счастливым, будто мы встречались раз в год, а не почти каждый день. Ваня, хотя и горел танцем, должно быть, меньше, чем остальные, был азартен и воодушевлен не только выигрышем, но и улаживанием конфликта со мной. Если в обычной жизни, я становился, скорее, его слушателем, — он любил обсуждать политику, историю, религию, в чем я совершенно не разбирался — то в танцах Ваня цеплялся за все мои идеи, помогал их раскручивать, активно участвовал во всем, что я предлагал попробовать. Ему было интересно танцевать со мной. На одной из тренировок, на которой мы были втроем с Гришей, он сказал, что на занятиях со мной он начал больше любить танцевать. Ваня внимательно относился ко мне и к моим советам — в танце его интересовало конкретно мое видение, мое восприятие.       У Вани не было яркой индивидуальной черты, как у других кроссов, поэтому в какой-то мере ему было легче. Он подстраивался под общий поток, у него получалось следовать моим импульсам и идеям.       Моя музыкальность была уникальной чертой, однако, как и всем, мне необходимо было этого лишиться и передать в команду, научить их тому же.       — Нам нужно, чтобы мы все чувствовали определенный звук в определенной части тела, — рассказывал я. — Можем начать с этого. Сейчас я буду включать музыку, а нам нужно постараться услышать ее одинаково. Понимаете, да?       Кроссы слабо понимали. У нас плохо получалось это упражнение, но, как и в случае с Юрой, я не опускал руки после нескольких неудачных попыток, и мы продолжали.       Активно в этом помогать мне принялась Соня. Она любила всякие интерактивные упражнения, поэтому вцепилась в возможность заниматься ими на постоянной основе.       — Дыхательные практики — это реально тема, — утверждала Соня. На эти практики ее вдохновила моя мысль о синхронизации дыхания. — Мы не сможем почувствовать бит в одной части тела, пока не будем чувствовать друг друга и без музыки.       То, что она говорила, имело смысл, поэтому мы стали пробовать — садились в круг и молча старались сделать так, чтобы наше дыхание выровнялось и совпало.       Это, разумеется, получалось легче, чем с музыкой, поэтому прогресс в этом упражнении позволил Ване, Грише и Полине особенно им проникнуться.       Юра тоже был увлечен, но не слишком проявлял инициативу. Он был слишком сосредоточен на собственных прыжках, хотя и ответственно во всем участвовал и систематично все выполнял.       Конечно, кому все это было не близко — так это Глебу. Он считал мои идеи брехней, сонины — тем более. Если в хореографиях Глеб начал немного ко мне прислушиваться, то в упражнениях он был убежден на все сто, что мы занимаемся херней вместо танца, что прокрастинируем и теряем время. Заставлять Глеба было тяжело. Иногда у нас получалось, иногда — он отказывался наотрез. Пока Соня проводила упражнения с дыханием, Глеб стоял в другом конце зала и слушал музыку в наушниках.       — Чем больше ты выбиваешься, тем хуже для команды, — сказал я.       Мы в тот день оба пришли пораньше и ждали, пока освободится зал.       — Без тебя разберусь, — ответил Глеб. Меня уже никак не задевали его колкости.       — Может, ты прекратишь гнуть свою линию?       — Я делаю так, как считаю нужным.       — Все-таки тебе нужно участвовать в том, что делает твоя команда.       — Я же участвую в твоей шизе с музыкой.       — Все вытекает одно и другого. Дыхание сильно помогает в том…       — Поговори об этом с Соней. Или, там, с Ваней. Не надо мне это плести, Никита.       Все практики, задания, упражнения, которые мы придумывали, были практическими инструментами.       Помимо них, в команде развивалось и что-то еще — то, что я до сих пор вспоминаю с теплотой, то, без чего ничего не получилось бы в итоге.       Мы постоянно были вместе.       Помимо недолгих общих посиделок после тренировок по инициативе Гриши, мы стали собираться вчетвером. Однажды Ваня позвал меня, Юру и Полину в бар, и это приобрело регулярный характер.       Ваня был и организатором, и спонсором подобных мероприятий. И у меня, и у Юры с Полиной постоянно не хватало денег.       — Может, это твоя психологическая проблема, — сказал Юра.       Мы были ужасно пьяные.       Юра расплывался в глупой улыбке и лежал на столе, подпирая подбородок одной рукой.       — Какая проблема? — спросил Ваня.       — Точнее, не проблема, а особенность.       — Какая особенность, Юр?       — Ты специально дружишь с людьми, за которых нужно закрывать счет. Причем, нехилый. Я много пью.       — Да я заметил.       — И вот. Может, тебе это нравится?       — С хуя ли?       — Ты специально так делаешь. Тебе нравится доминировать в человеческих отношениях.       — Да как специально?       — На неосознанном уровне. — Юра очень долго пытался выговорить слово “неосознанный”. — То есть, неосознаваемом… бессознательном… — “Неосознаваемое” и “бессознательное” заняло у него еще больше времени.       — По-моему, я просто классный друг. — Ваня прищурился и помотал головой. — Да, Никитос?       — Да. — Я моргнул и похлопал Ваню по плечу.       — Нет, знаешь, это и правда интересно… — сказала Полина. — Откуда все это берется. Люди же выбирают других не просто так…       Юра яро закивал.       — Я про это и говорю, — ответил он. — Никто же не отрицает, что ты хороший друг, окей? Но забавно выходит…       Были последние январские дни, мы закрывали сессии, вдохновленно тренировались, и я впервые за долгое время чувствовал такую внутреннюю свободу.       Я не знаю, когда чувствовал это в последний раз и почувствую ли снова.       Ваня стал заходить ко мне на работу, и мы вместе сидели в ларьке, а потом ехали на тренировку. Он помогал мне редактировать эссе по философии. В перерывах между тренировками я учил испанский, готовился к сессии, на коленке расписывал билеты по литературе США.       Я приходил домой пьяный, уставший, сбрасывал куртку и кроссовки, валился на кровать и засыпал, и мне чудились их голоса, смех, снился танец и расплывающиеся испанские слова.       Я сдал почти все предметы на тройки, но, учитывая мой настрой отчитаться хоть как-то, результат вышел почти идеальный.       После экзамена по испанскому Ваня заехал за мной.       Я пил пиво у него в машине, он курил через окно, и этот спертый запах бензина, дыма, пыли с дороги отпечатался у меня в голове. В нем было что-то неподдельное, задорное.       Мы встретились с Полиной и Юрой. Полина успела переодеться после смены на работе. На ней была темная юбка в пол и серая, укороченная куртка.       Они сели назад. О чем-то переговаривались. Я не слышал их голосов — Ваня выкрутил музыку почти на максимум. Окно его машины было прохладное, я полулежал, сползая на кресле, пиво немного разморило меня, легкость, сопровождающая после экзамена, окутывала.       Я не помню, куда мы ехали, возможно, в никуда.       Ваня водил ужасно неаккуратно и постоянно матерился на проезжающие мимо машины, но при этом водить ему доставляло кучу удовольствия. Он любил ехать наобум, туда, куда ему пожелается, или туда, куда, тоже наобум, указывает Полина, и мне было абсолютно плевать, я просто сидел рядом, я разговаривал с ними или молчал, слушал их, курил, переключал радиостанции.       Мы немного выехали из города, когда Полина попросила остановиться. Через стекло я видел, что Юра тоже пьет пиво, а Полина и Ваня были полностью трезвые.       Полине приглянулся вид заснеженного холма. Она хотела посмотреть поближе.       Снег почти везде растаял, но на этом холме он оставался, светящийся в темноте пасмурного, низко висящего неба. Полина пошла туда, и я, как вечно привязанный, пошел за ней.       Я услышал, что Юра и Ваня тоже вышли из машины. Их шаги сзади сжевывала влажная, сырая земля, внезапно, здесь совсем не было звуков, несмотря на трассу рядом, образы расплывались, превращаясь в хаотичные блики, словно мне кто-то зажал уши и надел на голову целлофановый пакет.       Этот момент был странно запоминающимся, я почему-то подумал, что вся жизнь должна быть именно такой, и Полина обернулась, растрепанные, кудрявые волосы закрывали часть ее лица, пахло влажной, грязной почвой, и пиво грело горло, и ветер свистом царапал ткань моей распахнутой куртки.       Я улыбался.       Мы постояли и покурили молча.       Дождь пошел неожиданно, мгновенно и резко — никто из нас не заметил его приближения. Это был ливень с градом. Мои кроссовки промокли. Юра, первый, никак это не озвучив, сорвался с места и побежал к машине. Он бежал быстро, перепрыгивая через начавшиеся образовываться грязные лужи. Я натягивал куртку без капюшона на голову. Мы все побежали тоже.       Ваня отставал и ругался себе под нос, и я почувствовал, как моя грудь дрожит от смеха и от холода. Юра пропадал, он продвигался все дальше и дальше, и на мгновение мне показалось, что я совсем потерял его темный силуэт, хотя Юра был прямо передо мной.       Когда мы забрались обратно в салон, с нашей одежды капала вода, оставляла разводы на сидениях, Ваня выкрутил печку, мы грелись, Полина вдруг рассмеялась, и ее звонкий, яркий смех прокатился по моей грудной клетке.       Это была одна из нескольких таких ночей, которые в моей голове слились в одну долгую, затягивающую, бесконечную ночь.       Где-то в один из этих мгновений я выходил из туалета бара, и Полина проходила мимо, где-то в один из таких мгновений мы снова поцеловались, ее губы были горячие, соленые от текилы, и в ее рту было кисло от лимона, жарко и приятно.       В этом не было начала и конца, ее губы просто столкнулись с моими, ее взгляд упал на меня, и через секунду мы уже стояли у стены, и мои руки гладили ее подрагивающую спину, а потом она просто отстранилась, и я ушел к Ване и Юре, сел за стол, выпил, и этот поцелуй в дверях остался как мимолетная переглядка, как быстрый, острый глоток.       Я много думаю об этих моментах.       Я хотел бы остаться там, в них. Остановиться. Застыть.       Наверное, так быть не могло. Мы не могли зависнуть, не могли задержаться в тех бесконечных ночах. Только не с ними. Только не со мной.       Мне хочется уколоть себя, отругать: за то, что я не ценил это в полной мере, за то, что фрагменты распадаются в моей голове.       — Я сейчас стараюсь не думать о танце, — как-то сказала Полина, когда мы с Юрой обсуждали завтрашнюю тренировку. Он уже более-менее самостоятельно прыгал, и я планировал позвать Ваню в поддержку.       — Как? — Я изумленно подался назад, позвоночником стукнулся о спинку стула. — Мы ведь сейчас постоянно это делаем — думаем про танец.       — Мы думаем про внешние вещи, а не про сам танец, — ответила Полина. Она пила пиво и крутила браслет на левой руке.       — Что ты имеешь в виду? — уточнил Юра.       — Почему вы начали танцевать?       — Не знаю. — Я пожал плечами. — Мне просто всегда нравилось.       Юра не ответил, лишь усмехнулся. Я помнил, что танцы никогда не были его собственным выбором.       — Лично я начала танцевать, потому что мне казалось, что танцы — это контроль. Такой, абсолютный контроль. Над пространством, над музыкой. Но в первую очередь — над телом.       — Сейчас тебе уже так не кажется? — нахмурившись, спросил я.       — Нет.       Ваня вернулся к нам с пивом, но, обкуренный и заторможенный, не рвался присоединиться к беседе.       — Почему тебе было так важно это? — Юра пожал плечами. — Для меня это изначально не было, типа, в таком ключе.       — В подростковом возрасте мне показалось, что я совсем потеряла контроль над своим телом, — медленно ответила Полина. Она методично обвела взглядом зал. — В танцах никто не управлял им. Никто не… не мог сказать мне, как двигаться, что делать.       — В танцах тебе именно это и говорят. Как делать движения, как технично все выполнять.       — Это не совсем то, что я имею в виду, Юр.       — Но ведь…       — Меня никто не учил. Я танцевала одна, сама, просто как чувствовала. Это давало мне какую-то волю, понимаешь?       — Наверное, но все-таки, по-моему, контроль — это то, что надо приобретать, — ответил Юра. — Нельзя чувствовать, что ты контролируешь тело, пока ты не можешь достаточно напрячь все свои мышцы. Или станцевать правильно всю хореографию. Или полностью понять музыкальность.       — Это все технические моменты.       — Ты контролируешь себя только тогда, когда танцуешь безупречно. Технические моменты невозможно не учитывать.       — В безупречности нет никакого контроля, Юра, — сказала Полина.       За тот период я многое узнал про них. Однажды Ваня долго рассказывал о своей семье. Оказалось, что все детство он не общался с ее большей частью, почти не знал своих двоюродных братьев и сестер, потому что его дед отказался от матери за то, что та вышла замуж за русского. В первый раз Ваня увидел своих родственников в тринадцать лет на похоронах. Лишь после смерти деда его жизнь начала трансформироваться. Лишь тогда мать приняли обратно в семью, а Ваню стали считать ее полноценным членом.       По лицу Полины я видел, что она знает всю эту историю. Ваня и Полина, в целом, знали друг о друге намного больше, чем я предполагал.       Я помнил об их общем прошлом, об отношениях и сокрушительном расставании, а потом дружбе, однако в подробности старался не лезть. Я уважал ванино пространство так же, как он уважал мое нежелание разговаривать про DL.       Но только если DL действительно остались в прошлом, Полина и Ваня в прошлом не были. Я стал замечать, как они добавляют факты друг про друга, как развивают шутки, как легко вступают в искусственную конфронтацию, в споры на рандомные темы.       — Ты же говорила, Гриша к тебе не сразу подошел, — перебил Ваня, когда Полина рассказывала о вступлении в команду. Оказалось, что сначала она просто по приглашению Вани изредка танцевала с ними, а потом Гриша уговорил ее полностью вступить в коллектив.       — В смысле? — Полина покачала головой. — Нет, это было в тот день, когда…       — Значит, ты сказала мне неправильно!       — Может, это ты все путаешь, Ваня?       — Да что я путаю? Так и было!       Союз Вани и Полины был еще одной основой кроссов, на которую я не обращал должного внимания. Так же, как дружба Сони, Гриши и Кости, так же, как коммуникация, какой бы они ни была, между Ваней и Гришей.       Я осознал это в одно краткое мгновение.       Это случилось в начале февраля, на одной из наших самых долгих посиделок в баре.       Уже светало, когда мы вышли на набережную.       Я прилег на перила, свесился. Мы были на верхней части. Я думал спуститься по ступенькам вниз, но мне было ужасно тяжело шевелиться.       Волга показалась мне темной, натянутой на рельеф, как потертая пленка.       Я отрезвел. Глаза слипались. Было сыро, зябко.       Мы все были трезвые, но не Ваня. Он перед выходом зашел в туалет, и когда вернулся, по его расфокусированному взгляду и глупой улыбке все было понятно.       Ваня перелез через перила. Вниз был крутой спуск по траве, поэтому, как только он сделал шаг, варианта не бежать вниз уже не было.       — Ваня! — крикнула Полина.       Она смеялась.       Она побежала за ним, и что-то во мне застыло.       Я подумал о том, что она никогда не приближалась ко мне ни на шаг, она всегда вела меня за собой, я всегда спешил за ней, спешил, чтобы успеть, и я не знал, я, на самом деле, не мог знать, что она способна бегать, что она может бежать.       Но она бежала.       — Ваня! — Полина схватила его за запястье. Они начали останавливаться, замедлились.       Я почесал предплечье.       Краем глаза увидел движение. Юра чиркнул зажигалкой.       Он чуть отошел в сторону, и я сначала подумал, что он тоже хочет спуститься к Полине и Ване, но Юра просто лениво двинулся немного дальше.       — Тебе тут нравится больше? — спросил он.       — Чем где?       — Чем в Москве.       Иногда Юра задавал совершенно неожиданные вопросы.       — Не знаю. Мне нравится, что тут команда, мои друзья.       — А в Москве нет друзей?       Я нахмурился.       — Ты хочешь спросить что-то конкретное?       — Я спрашиваю то, что хочу спросить, — ответил Юра. — Мне всегда нравилось только в Москве.       Он обернулся через плечо. Посмотрел на меня.       Его образ показался мне иллюзорным, неуловимым.       — Ты планируешь вернуться, когда с отцом что-то уладится? — спросил я.       Юра улыбнулся.       — Это не уладится, Ник.       Смех Полины был громким, звонким и хорошо слышался даже здесь.       — На мне не только долги Лопахину, но еще и кредиты, которые папа оформил на меня, — продолжил Юра. — Это все не решается в один миг.       — Но это не может быть вечно.       Юра кивнул.       — Все-таки в Москве не все было гладко, — ответил он. — Последние годы там были мерзотные.       Я усмехнулся.       И тогда заиграла музыка.       Это было резко и неожиданно.       Откуда-то — неважно откуда.       Из машины, из чьего-то телефона или из первого открывшегося кафе.       Просто песня, случайно попавшаяся мелодия.       Но я замер. Все замерло.       Она заиграла внутри меня, она была как идеально подобранный ключ, как масло, запускающее механизм, как мгновенно окутывающий, совершенно неизвестный и при этом смутно знакомый, запах.       Все мое тело пронзило. Во рту пересохло.       Это была она — я знал это наверняка.       Это была музыка, которая нам нужна.       Это была музыка, которая приведет нас к победе.