КРОСС

      Какие-то детали истории могут показаться неважными.       В моем номере загорается свет. Полина, наверное, проснулась.       Надеюсь, она побыстрее уйдет. Я не хочу с ней пересекаться, не хочу ее успокаивать. Ее слезы, ее растекшаяся тушь, ее красные щеки — все это видится мне несправедливым, будто она не должна рыдать или это не она должна рыдать, будто я немного завидую ее плачу, тому, что она может разрыдаться у меня на плече. А я… Что могу я?       Какие-то детали истории могут показаться неважными, но это не так. Наверное, все, что происходило, вело нас к тому, что случилось. Я хотел бы назвать два ключевых события, хотел бы все объяснить в двух предложениях, хотя бы объяснить для себя, но я не имел возможности. Кусочки этого пазла разрозненные, мелкие, распадаются.       Но я пытаюсь их собрать.              — Что тебе непонятно?! — чуть ли не рыча, ответил Глеб.       Мне было непонятно совершенно ничего.       Я, как идиот, стоял с рюкзаком одежды, с бутылкой молока, и глупо смотрел на Глеба, который выжидал от меня ответа. Оправдания или объяснения.       Почему, вообще, из всех возможных вариантов первым человеком, которого я здесь встретил, был именно Глеб?!       — Что именно тебя так взбесило? — спросил я.       Глеб сжимал челюсти и кусал внутреннюю сторону щеки. Его куртка сползала с плеча. Отросшие волосы с более светлым оттенком на корнях тоже периодически прядями падали на его лицо, и он с раздражением убирал их назад. Меня это позабавило.       — Ты из всех моих слов ничего не уловил?! Я тебе повторяю, какого хера ты запретил мне идти в DL, а сейчас отплясываешь с лидером их команды, и…       — Господи, Глеб. — Я усмехнулся. Ситуация была абсурдной, и мои чувства по поводу нее точно такими же. Я злился на него, я хотел домой, но при этом в его искреннем, нелепом гневе было что-то доставляющее удовлетворение. — Слава не лидер DL.       — То есть ты даже не отрицаешь?!       — А что мне отрицать?       — Свои связи с DL.       — Связи… — Я закатил глаза. То, что эти дуры из Нижнего так быстро распустили слухи, было забавно лишь в отношении меня и Глеба. В DL team новость о том, что мы танцевали вместе, не приняли бы адекватно. — Слушай, Глеб, ты не ори об этом на каждом углу, договорились? Я, как видишь, никуда не ухожу, в DL не возвращаюсь, так что ты выдохни, успокойся, что ли.       Глеб успокаиваться не собирался. Он продолжал возмущенно, раздувая ноздри, дышать и стрелять в меня своим темным взглядом исподлобья.       — Хочу и ору, ясно?!       Я осознавал, что его возмутило. Наверное, будь я на его месте, я бы тоже посчитал, что это несправедливо — то, как я порвал его контакты с DL в лагере, и то, как через считанные дни появился в зале со Славой. Слава был не то же самое, что DL, между Славой и DL в моем восприятии никогда не стоял знак равно — Глеб, конечно, не мог все это понимать.       — Я отнесу вещи и вернусь, — примирительно сказал я.       Пару месяцев назад я бы прогнал Глеба, но неделя в лагере и разговор со Славой четко дали мне понять: каждый из команды — мой союзник, каждый член команды — это кросс, и мы не добьемся результата, если Глеб будет считать меня врагом номер один.       На удивление, Глеб покорно ждал меня у подъезда. Пока я убирал молоко и яйца в холодильник, пока относил рюкзак в комнату. Я спустился по ступеням, а он все еще стоял на крыльце. Уже более смиренный, ковырял ботинком камешек и разглядывал объявления про клубы анонимных алкоголиков на стене дома.       — Ну… — Я остановился напротив. — Пройдемся.       Что мне было с ним делать?       Я планировал проводить его до остановки и пойти домой.       Глеб, должно быть, так удивился этому предложению о прогулке, что без лишних вопросов пошел за мной.       Он странно, немного иначе, чем раньше, смотрел на меня. После лагеря изменились все кроссы, но тогда я еще не догадывался об этом.       — Ваня ушел из команды? — спросил я.       Глеб закатил глаза. Его руки были скрещены.       Мы минули двор и вышли к широкой дороге.       Снег таял. Под ногами хлюпала слякоть. Подошвы моих кроссовок промокли.       — Ну да, — нехотя, будто я заставлял его разговаривать, ответил Глеб. — Если нашему уважаемому Ване что-то не нравится, он демонстративно ставит условие и уходит из команды.       У Глеба мастерски получалось не отвечать, а буквально выплевывать слова: с отвращением, как оскорбления.       — И какое условие на этот раз?       Глеб резко повернул голову и выжидающе посмотрел на меня.       — Ты что, тупой?       Все-таки нормально разговаривать с ним было невозможно.       — Все, ладно. — Я почувствовал, как волна гнева поднимается внутри меня. — Знаешь, что? Иди нахуй со своими претензиями. Вы меня выгнали из команды, а я еще и виноват. Я, вот, что-то развалил. И еще что-то должен. Задолбало.       Мы оба замерли.       Глеб сжал челюсти.       На улице начал идти мерзкий влажный снег.       Спрятаться бы, хотя бы под крышей остановки, но его ноги прилипли к земле, и я ощущал, как Глеб злится, с ним это ощущать было просто, его злость вырывалась, пульсировала, он не умел скрывать ее, не умел сдерживать ее, контролировать.       — Ты мои слова перевираешь, как тебе нравится, — сказал Глеб. Он проговаривал медленно, слог за слогом. — Ты тупой, если не понимаешь, что Ваня ушел из-за тебя. Ты похерил наш коллектив, а теперь танцуешь…       — Вы выгнали меня. — Я повторил заново. — Я, вообще, не должен перед тобой отчитываться. Вы меня прогнали, и я имею полное право танцевать, с кем угодно. Я даже имел бы полное право перейти в DL, если бы захотел. Что, не так?       Глеб на секунду заткнулся. Он, я уверен, все понимал, но Глеб был из тех людей, которые станут спорить до последнего, даже если осознают собственную неправоту.       — Тебе писали, звонили. По-моему, и дебилу очевидно, что все признали, что решение с твоим выгоном было… не слишком рациональное.       Я усмехнулся. Покачал головой.       Глеб перешел на оправдания. Ему было уже нечего мне предъявить.       — Мы договорились пересечься с Гришей, если тебя так заботит, хотя и это тебя не касается. Ты можешь злиться на меня за ситуацию в лагере, сколько тебе будет угодно, но, поверь, если бы ты хоть чуть-чуть догадывался о том, что происходит в DL, ты бы сказал мне “спасибо”.       — Откуда тебе…       — Оттуда. Я знаю все про DL. Ты разве это не понял?       — Ты сказал, что у DL нечему поучиться.       Я рассмеялся.       — Это правда. Я без понятия, что вам наговорили эти идиотки из Нижнего, но вчера я танцевал исключительно с одним участником. Лучшим участником DL. Никто другой меня не интересует. Я не открещиваюсь от своих слов, ясно?       В кармане я нашел сигарету. Зажег ее. То ли Славы, то ли еще ванина с лагеря осталась.       Шаг, шаг, шаг.       Я курил и шел к остановке.       Подошвы промокших кроссовок разбрызгивали слякоть, скользили по мешанине из мокрого снега и влажной грязи.       Глеб почти добежал до меня. Он был отчего-то растерян, как если бы я его оскорбил.       — Наша ссора… Это не совсем из-за тебя, — вдруг сказал Глеб тоном, которым нужно произносить “извини меня”, тоном, которым признаются в своей неправоте.       — Да что ты говоришь.       — Да Ваня всегда так делает. — Глеб то ли не заметил сарказма, то ли его проигнорировал. Тогда я начал разгадывать секретную формулу, как угомонить Глеба — тот мог тявкать, сколько угодно, пока не чувствовал последствий, пока не получал прямого, честного ответа. Тогда он терялся, сводил брови, неловко поправлял съезжающую с плеч куртку. — Это его охрененная манера — если что-то не нравится, он машет нам ручкой и ждет, когда к нему приползут.       Я выбросил окурок.       Заметил, что мы прошли остановку.       Глеб смиренно плелся за мной.       — Гриша должен повлиять на это, — ответил я. Как бы я ни любил Ваню, а я, правда, безумно его любил, его импульсивные, манипулятивные выходки с командой не были нормальной реакцией на то, что случилось со мной в лагере, или на их расставание с Полиной. — А не другие участники, которые за это не в ответе.       Глеб пожал плечами.       — А как Гриша повлияет?       — Он же лидер команды.       Рука Глеба залезла в карман и достала завалявшуюся ментоловую жвачку. Из упаковки он выдавил сразу три и положил себе в рот.       — Может, ты еще не вдупляешь, но Гриша не влияет на Ваню. Никак.       Я заинтересованно повернулся. Отношения Вани и Глеба были прохладные, но не сказать чтобы плохие. В словах Глеба не крылось неприязни. Он говорил безоценочно, даже безразлично.       — Потому что они вместе создавали команду? — предположил я.       — Потому что это Ваня. Я, вообще, тоже не сразу понял всю эту тему с ними.       — Про что ты?       — Гриша — лидер, да. И он такой… так сказать, громкий. Даже слишком.       — Это да. — Я усмехнулся. У нас с Глебом намечалось еще что-то общее, помимо отношения к моей татуировке на руке, — раздражение от напускной жизнерадостности Гриши.       — И из-за этого не сразу понятно, сколько в команде решает Ваня.       Тот диалог показал мне кроссов с другого ракурса. Из-за того, что я с первого дня поладил с Ваней, я никогда не видел его со стороны — не с позиции приятеля, заведомо расположенного к нему друга, а с позиции, с которой его видели остальные: Глеб, Соня, Костя, Юра.       — Они с Гришей делают это вместе? — спросил я.       — Нет, какой вместе. Просто… да я тебе что рассказывать буду, я не знаю Ваню. Я ему не слишком нравлюсь. В пределах нормы, конечно.       — Что значит “в пределах нормы”?       — Тот, кто абсолютно не нравится Ване, долго не живет в нашей команде. — Глеб натянул жвачку на зубы. Задумался, засомневался. Затем продолжил. — Это, собственно, не секрет никакой. Был у нас пацан, четкий, адекватный. Пару лет назад. Мы с ним классно общались, так-то. Но Ваня его резко невзлюбил, без понятия, почему, может, приревновал к Полине, и, вот, как видишь, пацана, Колей его звали, нет в команде.       — И Гриша согласился его выгнать из-за Вани?       — Гриша не согласился, хотя такие разговоры были. Ваня просто выжал его, вот и все. Ты-то его друг, тебе трудно представить, но это просто нереально — общаться в коллективе, в котором Ваня настроен против тебя.       — Он что, как-то задевал этого Колю?       — Да нет. Да я конкретных каких-то ситуаций не помню или не знаю, может. Это как-то само собой происходило. Ваня его игнорировал, и, да, как бы может тебе показаться, ну и что такого, мало ли, какой-то пацан тебя игнорирует, но игнор Вани отражается на всем, что ты делаешь в команде. Как и, собственно, наоборот. Если Ваня выбрал тебя, ну, как вот с тобой, у тебя все клеится охуенно. Исключая всякие, вот, из ряда вон ситуации.       — Ты считаешь, что я, что? Выезжаю за счет дружбы с Ваней?       — Да при чем тут, выезжаешь ты, не выезжаешь? Включи мозги.       — Тогда скажи нормально.       — Да как тебе еще объяснить? Ваня имеет власть над решениями Гриши и иногда вертит этим, как ему заблагорассудится. Ты вот, например, думаешь, Грише очень понравилось, как ты забрал его бразды правления? Как в лагере он хотел придумать кусок, а ты его послал?       — Я не…       — Да, так и было.       Я потер переносицу.       — И что сделал Ваня? — спросил я.       — Сказал “пускай”.       Я непонимающе прищурился.       — Пускай?       — Ну, мол, пускай Никита делает, что хочет, не лезь.       — Это он так сказал Грише?       — Почти.       — Знаешь, Глеб, по-моему, ты слишком вольно трактуешь ванино “пускай”.       — Ты что, главный ванин защитник?       — Какой защитник? Я говорю, как мне кажется.       — А я тебе говорю, как есть. Я без понятия, что там у Вани в голове, но то, что он делает на постоянной основе последние несколько лет, я вижу. Тебе только кажется, что Гриша как-то выше Вани, а, по факту, они даже не наравне. Ты считаешь, Гриша не хотел, чтобы Ваня хотя бы как-то считался с его мнением? Да я сто раз слышал их разговоры об этом. Ваня никогда не прислушивался к нему, за исключением танцев, а если что-то шло не так, как ему было угодно, он давал по съебам. С Полиной, ты думаешь, не так было? Он сказал, вот, либо я, либо она. Гриша никого не выбрал, и Ваня ушел.       — Я не представляю такой ситуации, чтобы Ваня совсем не считался с мнением…       — Потому что ты узколобый идиот. Конечно, ты не представляешь. Ты же ванин друг. С тобой он считается.       — А Гриша?       — Никита, иногда у меня складывается впечатление, что ты был с нами в команде не почти год, а три дня. Гриша Ване не друг. Он хотел бы, конечно. Гриша со всеми хочет дружить, но особенно он всегда набивался к Ване. А Ване похер. Он друзей выбирает по неведомым принципам.       — Мне кажется, просто когда люди набиваются в друзья, с ними ничего не складывается.       — Тут спорить не буду. Я не говорю, что Ваня — это какой-то конченый мудак. Обычный он. Нормальный.       — Но вы все-таки не дружите.       — Надо мне больно.       Я довел Глеба до дальней остановки. Он пинал камешек ботинком, его черные, замшевые ботинки были с коричневыми пятнами грязи. Мы скомканно попрощались, однако в этом неловком прощании было больше коммуникации, чем во всех наших диалогах до этого вместе взятых.       В тот день я задумался о том, что Глеб впервые на моей памяти что-то сделал для команды, а не только для себя — путь это и было импульсивное решение прийти к моему дому. Естественно, Глеба волновал этот момент несправедливости — того, что я не позволил ему потанцевать с DL и был замечен со Славой, но также я верил, что в этом упрямом, уязвленном вызове крылось нечто еще: обида за кроссов, страх за развал коллектива, иррациональная злость на меня.       В танцах всегда важен эмоциональный фактор. Все детство в DL команда для меня не заканчивалась тренировками и выступлениями, возможность дружить, проводить с ними время, придумывать что-то новое удерживала меня на плаву в любые тяжелые моменты. С кроссами этого было даже больше.       Однако Глеб ни с кем не дружил. У него не было близких отношений ни с одним из участников, только нейтральные, но это никак не влияло на его результат. Его, и правда, не заботило, как к нему относится Ваня, он не стремился к взаимодействию с Гришей или Соней, но Глеб всегда качественно, технично, отработанно все исполнял, Глеб, хотя и не был эмоционально привязан, вкладывался в команду больше, чем сам того замечал. Поэтому, вероятно, в этом было что-то еще — в его отношении к кроссам — пусть не дружба, пусть не сумасшедшая вера, пусть просто привязанность или желание развиваться с ними.       После лагеря многое изменилось, и с Глебом происходили свои перемены. В его порыве прийти ко мне, в этом разговоре я увидел сквозящее в диалоге «вместе». Глеб продвигался не за счет них. Глеб продвигался вместе с ними. Это могло казаться незаметным, незначительным, ведь его цель собственного продвижения осталась неизменной, однако между этими подходами присутствовала колоссальная разница.       На следующий день я пришел на тренировку с кроссами.       Я бы хотел описать это возвращение более подробно, как нечто фееричное, катастрофически важное, однако в таком случае я бы приукрасил — мое возвращение было ожидаемым, логичным, естественным, поэтому не произвело фурора, никто не кинулся меня обнимать или выпрашивать прощения.       В личном диалоге Гриша извинился за ситуацию в лагере, но мы так быстро все замяли, что я не спросил, зачем на даче он рассказал все Полине и почему так от меня все скрывал. Это останется для меня загадкой еще на какое-то время.       Восстанавливая эту историю, я вижу, как моменты где-то «между» — между главными событиями, между тренировками — оказываются ключевыми. Пара дней со Славой, разговор с Глебом — многие вещи, которые я считал проходными в жизни, влияли на меня, отпечатывались в памяти до деталей, до каждой фразы, до точного времени.       После того, как я поговорил с Гришей, в зал вошли Костя и Соня. Мы с Костей сухо поздоровались, Соня вела себя так, словно ничего не случилось. Вероятно, в первые дни после лагеря кроссы сами были сметены. Они не ожидали выигрыша, они чувствовали себя потерянно от моего резкого, эмоционального исключения и возвращения, слух про тренировку со Славой явно распространился и повис в воздухе.       Через неделю после регулярных тренировок Соня позвала меня прогуляться. Она никогда никуда меня не приглашала, поэтому я удивился, но согласился. Всю нашу беседу Соня без умолку разговаривала про лагерь, рассказывала впечатления, она не упоминала нашу ссору, не упоминала трудности, которые преследовали нас все это время. Примерно такие же обсуждения были с Гришей, и тогда я первый раз заметил то, что, вообще, произошло с кроссами: то, что для меня было «недостаточно», «неидеально», для них — невероятный сдвиг.       Они почти победили DL.       Разрыв между командными номерами все еще был большой, и номер Юры сильно поспособствовал результату, но теперь враждовать с DL стало для кроссов не мечтой, а реальностью. Они уже были одними из главных соперников DL — лагерь вывел их на новый уровень, показал их танцевальному сообществу, позволил заявить о себе.       Еще пару недель назад Глеб говорил мне о том, что соревнование с DL — мной придуманная, недосягаемая цель, но теперь в команде ему возразил бы каждый. DL были спущены с пьедестала. Все танцевальные команды, казавшиеся кроссам непостижимыми, десять дней танцевали с ними в одном зале, и большинство осталось позади. Победа Юры, наша победа, моя победа в том числе — все это дало кроссам понимание, не пустую веру, а объективное знание о том, что они способны победить.       Их настрой был серьезен. Гриша любил придумывать хореографии в последний момент, но уже тогда, в январе, когда мы из-за сессий занимались нерегулярно, он начал звать меня в залы, обсуждать со мной концепции номера.       Костя и Глеб в первую неделю не слишком разговаривали со мной, но я видел в них то же, что в Грише и Соне. Лагерь, как я и рассчитывал, как я и собирался, разжег в них безусловное желание выиграть чемпионат. Я то и дело видел, как Глеб сам снимает зал, Костя остается на дополнительные тренировки. Я не знал, что чувствовал Костя по поводу нашей ссоры в лагере, он занимался усерднее, чем когда-либо, возможно, смущенный моим намерением убрать его из выступления, и часто спрашивал мои советы на тренировках: о правильности техники в движениях на верхах и о музыкальности.       Конечно, среди нас был один человек, с внутренними изменениями которого сложно было конкурировать. К майскому чемпионату менялись мы все, но его трансформация начала происходить раньше, раньше каждого из нас, и это было неудивительно, тревожно, опасно, но неудивительно — в конце концов, он стал победителем лагеря.       Юра положил все на эту победу. Мы оба знали это. Старались не замечать, не обсуждать. Мы знали, что нужно делать. Если кроссы желали победить, так как чувствовали, что могут сделать это, то в случае с Юрой все было совсем иначе — Юра хотел победить, потому что не мог «не». У Юры не оставалось выбора.       В первый день в зале я заметил в его взгляде нечто новое, другое. Его глаза похолодели и при этом горели чем-то нехорошим, напрягающе мощным, как стекло, за которым плескалась неподдающаяся контролю сила, и только эта оболочка была преградой, сдерживающей все, что может вырваться наружу и смести все на своем пути.       После второй за неделю тренировке Юра попросил меня задержаться.       Я испугался, что наш разговор будет о принятом в лагере решении, испугался, что Юра сожалеет или меня винит.       Но он не жалел.       — Ты знаешь, что сделал Марк? Со мной? — спросил он.       Сейчас я с уверенностью могу сказать, что Юра бы ни разу не отказался от того, что мы сделали в лагере. Если бы мы бесконечно перематывали время, Юра бы всегда выбирал поставить свою судьбу на кон и выступить — чтобы побеждать. Раз за разом.       — Да. — Я был удивлен его вопросу. Я и забыл про этого Марка.       — Кто тебе сказал?       — Крис.       — Крис… — Юра растянул ее имя. — Ты всегда веришь всему, что говорит Крис?       — Ну, я поверил.       — Я уже понял.       — И это оказалось правдой.       — Ты так уверен?       — Слава тоже подтвердил.       Юра медленно кивнул. Прядь волос, мокрая после тренировки, упала ему на лоб. Он, не изменяя своей нервной привычке, ковырял носком кроссовка выпуклость на паркете, но его взгляд не был опущен, Юра смотрел четко, прямо, и его голос казался уверенным.       — Значит, ты понимаешь, почему я тогда отказывался делать прыжки, — сказал он.       — Конечно, я понимаю.       Я отлично понимал этот парализующий тело страх. Период после исключения из DL, когда в моем теле не было сил, чтобы встать и начать танцевать, навсегда отпечатался в моей памяти. Я, возможно, никогда не был предан своими сокомандниками так подло, так изощренно, однако я знал, каково это — не иметь возможности делать то, что до этого получалось легко и естественно.       — Я бы хотел снова это делать, — сказал Юра немного тише.       — Что?       Он закатил глаза.       — А ты как думаешь, Ник?       Я моргнул. До меня дошло.       — Ты хочешь прыгать?       Возможно, этот огонь, зажегшийся в его глазах, был чем-то вроде решимости — безусловной, почти безумной. Еще несколько месяцев назад он говорил мне, что не особо хочет танцевать, он не выглядел как человек, желающий вкладываться, пересиливать себя ради общего результата.       Поэтому от изумления я отреагировал не сразу, но, разумеется, согласился ему помогать. Мы договорились о совместной тренировке.       Первая тренировка его прыжков была на следующий день, и прошла она абсолютно бесполезно. Несмотря на то, что я притащил маты в зал, несмотря на все мои убеждения попробовать хотя бы просто оттолкнуться от меня, Юра цеплялся за мои руки, заваливался, не мог разжать пальцы, не мог сделать самостоятельное движение. Час прошел в никуда, и Юра был растерян и смущен, но я осознавал, что это дело не двух и не десяти тренировок, и спокойно договорился встретиться с ним еще на следующей неделе.       Я упомянул, что никакой феерии от моего возвращения в команду не случилось, не возникло рокового или торжественного эпизода, навсегда мне запомнившегося, однако все-таки существовал один участник, который радовался мне так, словно мое возвращение стало неожиданностью, словно это не он ставил ультиматумы Грише — конечно, это был Ваня.       В ту неделю после воссоединения с кроссами я много присматривался к ним, я старался быть наблюдательнее, внимательнее, чем до этого. Диалог со Славой о секрете нашего успеха в дуэте повлиял на мое ощущение с кроссами. Я искренне пытался больше наблюдать за ними, и это касалось Вани в том числе, хотя какое-то время мне казалось, что кого-кого, а Ваню я знаю очень хорошо.       Ваня был яркой, важной фигурой в моей жизни, и я действительно долго не замечал того, о чем сказал Глеб, того, что, на самом деле, лежало на поверхности — насколько поразительно значимая роль у Вани в команде. Гриша сильно скреплял кроссов своим командным духом, но Ваня был необходимым внутренним фильтром. По сути, они оба стояли в основании кроссов, Ваня стал первым участником, которого позвал Гриша. Теперь я ясно видел — каждого члена коллектива можно назвать “кроссом” не просто по счастливой случайности: на самом деле, Ваня и Гриша оба разбирались в людях. Несмотря на всю ванину отстраненность от тех кроссов, которых он не считал своими друзьями, он обо всем знал и все замечал.       Я понятия не имел, почему Ваня выбрал меня другом, но его радость встречи со мной была искренняя, настоящая. После первой тренировки он повел меня в бар, но, наверное, о чем-то догадываясь на интуитивном уровне, не дал мне напиться, и мы погуляли прежде, чем разъехались по домам.       Ваня рассказал мне о том, как кроссы были шокированы от получения итоговых результатов в лагере, как Гриша, и правда, рассказал всем в поезде о моей ситуации с DL и как Ваня возмутился по поводу того, что весь танцевальный мир сделал из мухи слона. Я много месяцев боялся, что Ваня узнает о моем позорном исключении из-за ночи с Крис, но Ване было плевать на это. Наверное, ни с одним другим человеком я не чувствовал, что он настолько на моей стороне. Он ни разу не расспрашивал меня о деталях скандала с DL, о DL team в целом, о поездке в Москву и встрече со Славой.       — Да вместо празднования… да, вообще, стоило бы отпраздновать почти-победу… мы всю поездку срались, — рассказывал Ваня. — Ну, как срались. В основном, я срался, остальные…       Оказалось, что Ваня и Юра неплохо поладили друг с другом в мое отсутствие, потому что в той ссоре оказались на одной стороне. Я догадывался, что кроссы разговаривали обо мне, но не думал, что это стало настолько обсуждаемой темой. Ваня поделился тем, что Гриша, вообще-то, почти сразу передумал о своем импульсивном высказывании, как только кроссы вернулись из лагеря, но Ваня все равно, на всякий случай, решил выйти из команды, пока ситуация не разрешится, чтобы создать для Гриши дополнительную мотивацию.       Я узнавал кроссов заново, но была еще Полина — единственная, кто сохранил в себе все, что я увидел в ней несколько месяцев назад.       За неделю мы разговаривали с ней пару раз. Она упомянула, что рада моему возвращению. Потом — спросила, как себя чувствует моя мама. Больше ничего. Ни обсуждения лагеря, ни слова про Москву. Она неизменно разговаривала о том, что я плохо понимал, и я постепенно привыкал к тому, как все, кроме Вани, игнорировали произошедший в команде конфликт.       Я, вообще, хотел привыкнуть к каждому из них. Я стремился разглядеть их, по-настоящему стать их частью, перманентной, истинной.       Наступал новый сезон.       Он начался с моего возвращения и зарождения чего-то нового, совершенно иного. Того, чему еще не существовало названия.