Не как в учебнике

«Как дела?» «Хорошо» не было никогда. Ни у кого. Ни у Мирона Яновича, чья кукуха терпит крах после хоть и временного, но переезда из второй столицы в Хабаровск; ни у Вячеслава Машнова, которого в его без месяца семнадцать лет не столько беспокоит сдача ЕГЭ, сколько то, сколько же ему осталось жить, учитывая, с кем он живет. Мирон Янович… кто же это? Возможно, некое прекрасное, словно сказочное божество? А может, сам черт? Ведь другого объяснения его чертовски загадочному, интересному, словно неизведанному образу и менталитету просто не найти в пределах людских возможностей. Двадцатишестилетний привлекательный мужчина с приятным, в меру низким голосом. В его лазурных очах с первых секунд контакта видны все самые глубокие и умные книги, по чьим строкам они только могли пробежаться; этот взгляд заставляет чувствовать себя эдаким глупцом на фоне столь эрудированного человека. Его глаза — словно прототип магнита, а точнее, его голубой части: это сравнение не столько о цвете, сколько о том, насколько они притягивают к себе внимание, стоит лишь душе их владельца появиться где-либо. Ну а Вячеслав? Можно ли выделить в нем хоть одну особенность? Может, его глаза, которые лили бесконечные литры воды, хоть их обладатель и не Водолей по знаку зодиака? Или же круги под ними, которые, кажется, даже больше самих глаз парня? Может, некая грация в каждом его движении? Однако хочется верить в мифы, тем более в самовнушенные, и не предаваться очевидной правде, что вся его неспешная грациозность — лишь не в полной мере скрытый недостаток сил для банального существования. И на то были существенные причины. А точнее — его отец. Воды на мытье рук он не жалел, да грязи на них столько, что не отмыть их, сколько ни купайся. По вине рук того мужчины Славина мать слегла в больницу, что потребовало немалых финансов на лечение. По вине его кулака их семьей не раз интересовалась опека, ведь, ударив сына впервые, когда тому было пять лет, он выстроил себе принцип: «Его можно, он не покарает». Его белые ладони сшили с неведомой скоростью черную дорогу длиною, кажется, во всю грядущую жизнь семьи Машновых, ведь все полученные душевные травмы Вячеслав вложит генами в своих еще не рожденных детей. Мирон был учителем истории. Самая, кажется, внешне подходящая ему профессия. Он рожден иметь такую принадлежность в этом мире. Больше истории ему могла подойти разве что литература, на чье преподавание, окончив Оксфорд по специальности подобного профиля, он вполне мог претендовать. И даже имея немало заметных татуировок на теле, он воспринимался не зэком, а одушевленным Эрмитажем. Да и менталитет внешним чертам не уступал: спокойный, эмпатичный, рассудительный человек. Он безумно напоминал какого-то древнегреческого мыслителя, только куда красивее тех, кого мы видим на привычных нам белоснежных скульптурах или искусных портретах, написанных златорукими мастерами тех времен. В его духах ощущался запах древних легенд, которые каждый из нас прочтет в учебниках, запах книги о любви в мягкой обложке с желтоватыми страницами, запах тихого раннего летнего утра под репит альбома Монеточки «Молитвы. Анекдоты. Тосты.». Он словно старое фото на полароид с тем человеком, с которым давно расстались, но который остался в подкорке сознания одним счастливым днем. Мирон словно бы выстроил свою собственную Империю с музеями, картинными галереями, библиотеками и художественными выставками на каждой улице. Империю, внутри которой будут возведены неведомые нынешнему люду пейзажи. Империю, которая точно не войдет в учебники истории, потому что не внесет вклада в мировую политику, отдав почтение благополучию жителей. Но в искусстве, вероятно, его Империя будет расцениваться наравне с тем, как расценивается Римская империя в наши дни. Красивая, величавая, имеющая невероятный, но не раскрытый потенциал. Он из тех, чья жизнь, по мнению окружающих, настолько ярка, что, как бы красноречиво ни стараться её утрировать, особых изменений это не внесет. Он — человек с невероятно интересной юностью, закончивший столь престижное учебное заведение, как Оксфорд, и побывавший далеко не в одной стране мира, — просто не мог жить скучно. Может, оттого он и является ценителем тишины и умиротворения. Мирон никогда не был каким-то там меланхоликом, никогда не зацикливался на своих проблемах, а вполне разумно и быстро их решал. Он никогда не был лишним человеком в компании, сколько бы ни менял круг своего общения, но его поведение заставляло окружающих строить догадки, и они были до ужаса монотонны: люди либо твердили, что у него тяжелая депрессия, либо же говорили, что он злой и строгий человек, пощада от которого — недосягаемый знак его уважения. И ни одна версия не была верна. Мирон имел довольно своеобразное эго, которое тяжко будет воспринять тем, кто живет в обществе громких и эмоциональных людей. Но и чувства свои он не подавлял: негативные эмоции зачастую выливались из него позже в спортзале или бессонной ночью с кофе и перьевой ручкой за очередным листом бумаги — а скорее, за написанием замысловатого стиха, где он рифмовал свои заумные строки, по-есенински излагая чувства, которые и побудили его взяться за перо. А нерастраченная нежность, любовь и тактильность уходили его единственной и неповторимой кошке. Хоть Мирон и жив, но будь он мертв, то я бы поклялась: Габриэль — так звали кошку — несомненно была бы реинкарнированным Янычем. Она имела преимущественно белый окрас, но с редкими большими рыжими пятнышками. И одно из них находилось прямо на макушке, напоминая корону. Да и имя у неё было королевское, прямо как у хозяина. Ведь «Федорова Габриэль Мироновна» звучит не хуже, чем «Федоров Мирон Янович», так ведь? А выбрано оно было тоже не просто так: оно напоминает имя Галадриэль — эльфийской владычицы из «Властелина колец». В экранизации этого романа у неё на голове был венец; и да, пусть у Габриэль был не венец, а скромная, небольших размеров рыжая «корона», но, пожалуй, не будем столь мелочны, господа.