Не как в учебнике

Нехотя поднимаясь с кровати, Мирон устало зевнул и потянулся. В последнее время он ощущал, что перестал высыпаться, хоть и ложился он как положено, спал около семи часов. Вероятно, некий стресс все же влиял на организм парня. Это утро оказалось для Яновича безумно долгим: он совсем не привык тратить на приведение своего внешнего вида в порядок больше двадцати минут в обычные дни, и больше сорока для каких-то особенных моментов и событий. Сегодня же он потратил на подобного рода дела около часа, что для него безмерно много. Но наверное, это было за счёт непросветного тумана в его голове, мозг подтормаживал, не позволяя делать все с привычной для него скоростью. Мирон бессмысленно странствовал по своей же квартире в поисках вещей, которые, к слову, всегда находились в одном единственном месте, будучи в душе, он просто стоял под тёплыми струями воды, глядя потупленным взглядом в белоснежную стену душевой кабины. Единственное, что он чётко сейчас понимал, так это то, насколько же ему «повезло» впасть в такое состояние, когда уже было пройдено собеседование. Получше мыслить стал он лишь тогда, когда залил в себя кружку кофе. Но как бы то ни было, в конечном итоге пред зеркалом предстал изящный и сексопильный мужчина, в строгом, черном, идеально выглаженном костюме, до идеала выбритой бородой, и завораживающим шлейфом дорогих духов. Настроение у Фёдорова было дерьмовое. Мозг его оценивал все трезво, но сердце подсказывало, что все окажется иначе. Он имел представление над тем, какие сейчас дети, насколько они бессовестны и наглы. От этого становилось до ужаса противно; ему ведь с такими ещё работать и работать, а на удачу свою, в виде заполучения под свое руководство нормального и адекватного класса, он уже и не надеялся. Запирая дверь на ключ, он уже мечтал вновь войти в свою квартиру и завалиться спать. Мирон завёл машину, сел в неё, включил навигатор, да поехал. Дерьмовая погода всегда давала отклик на состоянии Яновича, как физическом, так и моральном. Когда на улице тоска, то же самое и в душе; постоянно хочется спать, не вставая с кровати ни на секунду, а в промежутки, когда не спишь, просто очень грустно. А тут ещё, на фоне некой нервозности, которую провоцировали последние события в его жизни; по типу ремонта в квартире привычного ему города, или временная смена места работы, которая, видимо, затянется еще на пару лет, делали парню лишь хуже. Депрессовать Мирон ненавидел, он не терпел этого чувства опустошенности, поэтому всячески старался себя вытаскивать из этого, что, к слову, получалось, но больно уж медленно. * Ладно, с сегодняшней утренней рутиной Мирона мы разобрались, так что же насчет Вячеслава? У этого все как всегда: он снова проснулся, хотя не особо-то и хотелось. Голова, как всегда, раскалывалась; настолько привычное чувство, что перспективой уже не являлись даже таблетки. Приняв сидячее положение, он прислушался — с кухни доносится музыка. Значит опять этот человек там, и снова он пьян: в ином бы случае он музло бы не включал. Слава нехотя слез с кровати, касаясь босыми ногами холодного пола и направляясь в ванную комнату. Остановившись перед раковиной, он окатил лицо холодной водой, а после начал чистить зубы. Его крайне бесило это действие, ведь в это время прямо перед его лицом было зеркало. Он много раз пытался не смотреть в него – не выходило, взор все стремился вверх. Не сказать, что у Славы были какие-то особые комплексы; верней, он даже о своем отношении к себе и не задумывался, ведь были проблемы и посерьезней. Но все же противным для Машнова являлось то, что видел он в этом самом зеркале; нет, вовсе не его внешность. Вы, возможно, не так поняли. Ключевая фраза: «не его». Глядя в отражение, он видел словно бы не свои очи, они были чужими и незнакомыми, полными боли, отчаяния, и тоски по тому счастью, которое покинуло его в пятилетнем возрасте. Закончив дела в ванной, Вячеслав вышел из комнаты. Безумно хотелось есть: казалось, еда вроде полноценных супов, котлет или пюре скоро начнет ему сниться. Из-за отсутствия карманных денег он питался одними дошираками, а если мама что-то и готовила, то зачастую это съедал отец, игнорируя просьбы жены оставить хоть немного сыну. Редко Славе что перепадало. Кстати, о матери… Вячеслав очень сильно переживал. Она все чаще пропадает на работах, все реже и реже он ее видит. Казалось бы, Машнов прекрасно понимал причину, но глубоко внутри присутствовал детский, искренний, животный страх, что мама уйдет и больше не вернется. Слава знал, что она его любит и ни за что не бросит, но переживания все же не покидали. И таких мыслей у него был нескончаемый, безудержный поток, который давно стал для парня настоящей трясиной. Его непрожитая жизнь заставляла вечно оглядываться в прошлое, дразня Славу упущенными возможностями, словно конфетой. Это, кажется, донимало его состояние в большей степени, не считая, конечно же, «отца». Вячеслав аккуратно прокрался на кухню, заглядывая туда. Опасности ему не грозило, по крайней мере, пока он тих и незаметен. Отец спал похмельным, беспробудным сном, но с огнем играть Славе всё же не хотелось. Под песни, которые уже успели стать ему противными, он поставил чайник. Поймав его на той стадии кипения, когда он еще не начал вызывать душераздирающими криками кровь из ушей, Слава выключил его и заварил пачку лапши быстрого приготовления. Эх, вот бы денег достаточно, и времени столько же – он бы в жизни это в руки не взял, не говоря уж про употребление. Быстро поев, не желая впитывать в недавно стиранную рубашку едкий запах спиртного, Слава отправился в школу. Занятия начинались в 8:30, а парень вышел в 7:30. До школы идти ему от силы минут 15. «Приду пораньше», – подумал Машнов, надевая по дороге наушники и включая музыку громче нужного. Плевать, если кто-то услышит. Плевать, если честно, уже на всё.