Бихевиоризм

Ничтожная повседневность Уилла давно капитулировала перед монументальным величием Ганнибала. Сквозь ледяную вязь на оконном стекле он то и дело ловит взглядом силуэт в пятне тусклого фонаря. Безликая тень в мареве желтого света. Ганнибал неизменно узнаваем. Его всегда выдают рога. Иногда Уилл забредает на рынок. Место серое, лишенное жизни: ни свежего мяса, ни фермерской зелени. Зимой здесь правит лишь рыба. Проходя мимо чанов с уловом, он видит собственное отражение в тусклом серебре чешуи, скованной льдом. Запах гнили воскрешает в памяти Мясо. Не ту плоть, что Ганнибал подносит ему сейчас, а тела-изваяния на побережье, тела, обращенные в соты. То, что готовит Ганнибал, благоухает упоительно. Желудок Уилла больше не бунтует, когда Ганнибал ставит перед ним стейк из свиных щечек. Он ест с аппетитом, борясь с желанием вульгарно, по-мальчишески показушно упереться ладонями в накрытый стол, точно собака, и вылизать тарелку до белизны. Уилл представляет, как ведет шершавым языком по фарфору, собирая подостывший соус, пленочку жирного сока, представляет, как лижет — часто-часто, с придыханием, упершись вздернутым кончиком носа, не отрывая откровенно пошлого взгляда из-под ресниц. Но на ужинах Уилл не делает ничего из этого: лишь продолжает чинно жевать, старается не упираться локтями в стол и промокать губы шелковой салфеткой, когда нужно. На рынке он покупает рыбу и простецкие овощи — скудную снедь, которую Ганнибал счел бы оскорблением. Берет тушенку, бутылку молока и буханку белого. В его доме всё кажется крошечным, убогим и коричневым: деревянный стул со стертыми ножками, пожеванные Уинстоном рыболовные сапоги, собственное отражение в зеркале, в которое он не привык заглядывать. Ганнибал же творит лишь при свечах исключительно винного цвета и причудливых форм, и в мерцающих сумерках почки девиц или грубые языки торговцев превращаются в шедевры, каким позавидовали бы рестораны с пятью звездами Мишлен. Уилл сидит за столом, давясь яичницей с тостом. Половина порции летит Уинстону — эта «детская диета» вызывает лишь брезгливое отвращение. Он кладет посуду в раковину, выкручивает покрытый налетом краник до кипятка, мысленно воображая, как стеклянная тарелка лопнет, не выдержав перепада температур, а особенно острый осколок (как в самых неправдоподобных фильмах) вонзится прямо ему в глазницу — точно правую, ведь левый глаз у него доминирующий — юркой змеей нырнет под веко аккурат человеческому мозгу, превратив его в живое пособие по лоботомии. От этой мысли он в первый раз чувствует такое же щекочущее возбуждение где-то пониже ягодиц, как в самых влажных снах, где он душит Ганнибала. Приваливается бедром к столешнице, скрестив ноги. Глубоко под сердцем зарождается раболепное желание заскулить подстреленным животным. Уилл дышит. Сглатывает и трет глаза до оргазмических красных пятен. На кухне слышен звук ломающихся костей — это всего лишь Бастер аппетитно жует говяжьи трахеи. Вытирая рот, испачканный желтком, он замечает на запястье склизкий след. Предэякулят в трусах подсыхает неприятной коркой. Это не жареная свинина. Определенно нет.

***

Ганнибал бережно омывает руки Уилла, оборачивая их марлей с той же созерцательной нежностью, с какой нарцисс вглядывается в свой мраморный образ. Его большой палец скользит по впадинкам костяшек, и хищная улыбка Ганнибала тает. Ни единый комочек крови, запутавшейся в волосах Уилла, не ускользает от внимательного взгляда его карих глаз. — Уилл, — произносит Ганнибал, и его рука, прикоснувшись к затылку, обжигает теплом. Уилл даже не вздрагивает. Нет сил. — На тебе улики. — Я еле перетащил тело за порог, доктор. Думаете, меня заботят волосы? — Застывшая кровь в волосяных фолликулах может вызвать облысение. Уилл проводит рукой по густой копне темных волос, бинты жестко царапают кожу головы. Он сомневается в истинности сказанного Ганнибалом — впрочем, как и во всем остальном. Например, в том, что происходящее — не следствие неправильной дозировки снотворного. В зеркале он встречается взглядом с Ганнибалом, который стоит так близко, так монументально, что его тепло и скрытая мощь проникают в поры Уилла. С легким кивком Уилл опускает руку. — Конечно. Мне незачем уподобляться твоему волосяному покрову. На губах Ганнибала появляется легкая улыбка. Эти шутки, это заигрывание — никогда не звучат неправильно. Только не из уст Уилла. Ганнибал ведет его к ванне и наполняет ее. Поверхность воды в касситеритовом резервуаре напоминает бездонное ночное небо над Батон-Руж. Уилл не находит в ней своего отражения. Ганнибал поворачивает краны, и вода замирает, становясь черной и горячей, как глубины пещеры. Уилл ждет, что он уйдет, но с удивлением приподнимает бровь, видя, что Ганнибал не двигается с места. — Ты не видишь того, что у тебя за спиной, Уилл. Уилл больше не чувствует себя уязвимым в присутствии Ганнибала. Ганнибал сбросил свою личину, и Уилл последовал его примеру. Какое значение теперь имеет тело? Разве могло быть нечто более унизительное? Глупый Уилл. Он снимает грязную одежду и погружается в ванну. Его тело — бледное, податливое, полное дремлющей энергии. Мягкий, красивый член лежит между бедер. Пот покрывает кожу, источая резкий, но теперь уже привычный и даже приятный для Ганнибала аромат: сначала меди, как от нагретой слюной под языком монетки, а потом — животного, кисловатого от страха пота с примесью мокрой псины; на этой ноте Ганнибал бы незаметно сморщил нос, но он сдерживается. Даже млеет. Думает: позволит ли Уилл когда-нибудь уткнуться в самое жаркое, мускусное местечко промеж крепких бедер, чтобы смаковать и обсасывать темные, жесткие волоски, притираться к ним щекой? Метя себя — и его — как кот, тычущийся челюстью в хозяйские ноги. Дело не столько в запахе, сколько в феромонах. Прижавшись лбом к гладкой, темной плитке, Уилл внезапно ощущает облегчение от невыносимого жара, который Ганнибал зажигает в его спине, шее и голове. Он касается — удивительно нежными, учитывая его род деятельности — четырьмя пальцами взмокших, напряженных плеч. Уверенно чертит большим пальцем ровную полоску параллельно позвонку — почти до боли. Уилл негромко кашляет, прикрывает веки. Пар поднимается над водой, и Уиллу становится дурно. Эйфорически хорошо. В доме Ганнибала Лектера ничего не изменилось. Кончиками ногтей Ганнибал скользит по струйкам крови, что присохли к волосам Уилла. Наконец Уилл откидывается на борт ванны, позволяя напряжению покинуть плечи, и выдыхает сквозь хладные потрескавшиеся губы. Он подносит мокрую ладонь к ним и замирает. В памяти всплывает странный детский образ, отдающий вампиризмом: он жадно слизывал воду с кожи, оставляя красные разводы. Сосал так усердно, что молочные зубы прокусывали плоть. Теперь теплый язык Уилла скользит по озябшим губам, собирая влагу, растирая кожу. В тускло освещенной ванной, рядом с Ганнибалом, который перебирает его мягкие, пушистые волосы и смакует собственную плоть, Уилл ощущает себя в материнской утробе. В этот миг Ганнибал кажется ему отцом. Он чувствует себя его генетическим потомком. Уилл погружается в темноту, в то безмолвное, туманное тепло, где его не терзают кошмары, и на короткое время засыпает под мерный гул стиральной машины — (когда Ганнибал успел ее включить?) — отзвуки шипящей в барабане воды напоминают ему голос его матери — (откуда он это помнит?) — она укачивает его, маленького грудничка, на руках; тепло ее душистых рук эфемерно ощущается на макушке, в висках, за ушами — (и почему от мамы пахнет железом?) — она гладит тонкокожий лобик сына, а вместо протяжных завываний издает мелодичное шипение. Мама, срываясь с места, начинает кружиться по комнате с кулечком в руках и шипит, шипит, шипит, гудит, точно стиральная машинка в ванной комнате Ганнибала Лектера. Младенческими глазами Уилл находит смазанное в потемках, будто блюром искаженное женское лицо. Наконец-то бескрайнее небо над Батон-Руж смотрит на него в ответ, истекая сукровицей кроваво-ржавых глаз. Уилл не чувствует, как плачет. Мамино лицо трескается половинчатыми кусками. Когда-то Уилл прочитал книгу, где говорилось, что ложбинка над губой — это «печать ангела»: так ангелы-хранители помогали душе забыть предыдущую жизнь, чтобы она вошла в этот мир спокойно. Чем глубже ложбинка — тем сильнее сопротивлялась душа. Уилл снова неслышно всхлипывает; злится на своего ангела-хранителя, на свою набожную поблядушку-мать, на Ганнибала, который заставил его вспомнить… Грудь, подтянутая и испещренная царапинами, медленно вздымается и опадает, подобно кошачьей. Ганнибал наблюдает за ним, пригнувшись: влажные, румяные щеки резко контрастируют с его непривычно бледной кожей, что придает ему слегка нездоровый вид; но вместе с тем они напоминают ему особенно сладкий кусок мяса; ему хочется откусить от них, слизать этот жар и запить бокалом из соленых слез. Он растворил в воде масло цветущего табака и кокоса, чтобы изменить свой запах, стереть отголоски внешнего. Того внешнего мира, где его оскверняют другие ужасные вещи. Внешнего, где его оскверняют не только мысли о Ганнибале. Уилл напоминает некий временный эмбрион. Возрождение — об этом они говорили недавно. Очистив голову Уилла от запекшейся скверны, Ганнибал вонзает ноготь в его кожу. Он отрывает крошечный кусочек — свежий бугорок, из которого просачивается кровь. Ганнибал вынимает палец из спутанных локонов и рассматривает маленький, живой фрагмент плоти. Кусочек Уилла. Едва заметный. Он балансирует на кончике его пальца. И Ганнибал кладет его себе в рот.

***

В сокровенных глубинах драконьего логова, в самом сердце потайного балтиморского дворца, Уилл лежит, свернувшись клубком. Сквозь полузабытье он ловит на себе пристальный взгляд Ганнибала. Интерьер в стиле раннего барокко окутывает их торжественной тишиной, а темные глаза Грэма, лишь на миг соскользнув с лица доктора, вновь послушно возвращаются к нему. Бледное, изнуренное лицо Лектера дышит самой смертью. Его внешнее «я», этот безупречный антропоморфный костюм, кажется, истончается, обнажая пустое, запредельное нутро. Рельеф черепа давит изнутри, стремясь прорвать искусную маску, которую он так тщательно носит. Уилл не верит в напускное спокойствие Ганнибала. Приподнявшись на локте, он ощущает исходящий от него жар — не просто тепло плоти, а подавляющую, почти радиоактивную мощь. Влекомый этим магнетизмом, Уилл сдвигается на матрасе, и соскользнувшая простыня напоминает ему о собственной наготе. — Я уснул? — спрашивает он, поджимая ноги. В нем просыпается неловкость застенчивого школьника: хмурые брови, сонный взор… и вкус собственной кожи, запечатленный на губах Ганнибала. — Боюсь, что так. — Прости, — Уилл протирает глаза, — твои пациенты… — Нет, — Ганнибал закрывает кожаный блокнот, и в янтарном свете лампы его черты смягчаются. — Сейчас три часа ночи, Уилл. — Ты не спал все это время. — Да, — признает Ганнибал, — но, учитывая твои кошмары, это справедливое возмездие. Уилл одаряет его слабой, вежливой улыбкой. Он остается полулежать — обнаженный, изможденный, но находящийся под негласной протекцией. — Я устал, — его голос тонок и хрупок, как сухой лепесток. Кажется, Ганнибалу достаточно бросить его в кипяток, чтобы заварить терпкий чай. — Можешь остаться. Дорога в Вулф Трэп в такой час была бы безрассудством. В конце концов, я в ответе за твое здоровье. — Ты собираешься проводить терапию в три часа ночи? И тогда Уилл делает нечто, заставляющее сердце Ганнибала замереть. Он откидывается на локоть, застывая в позе Венеры Урбинской. Влажные кудри, пахнущие ванилью, рассыпаны по лбу; жилистая рука покоится на бедре, а обескровленная лодыжка соблазнительно выглядывает из-под уголка одеяла. Ганнибал задается вопросом, прочили ли ему в детстве карьеру натурщика, но тут же вспоминает: Уилл всегда был нелюдимым мизантропом. Но только не здесь. Только не с ним. — Нет, — шепчет Ганнибал, — сейчас тебе нужно только спать. Ганнибал встаёт со стула, обхватывает лицо Уилла обеими ладонями, и тот снова ощущает всю его силу. Уилл пытается встать и вырваться, но понимает, что Ганнибал выше и крепче. Стоя вплотную, доктор своим дыханием заставляет его склонить голову к обжигающе тёплой ямке на шее. Уилл оставляет попытки освободиться, окутанный его запахом и теплом; рассудок мутнеет, становится мягок и текуч, пока он впитывает сущность Ганнибала и поддаётся его воле. Лектер прижимает его к себе; мышцы спины Уилла, выведенные светом, похожи на штрихи Караваджо. Закрыв глаза, доктор прижимает свою щёку к его виску и шепчет, едва касаясь губами мочки уха — тех самых ушей, которые он так любит рисовать: — Сегодня я полакомился кусочком тебя. Уилл нехотя отрывается от шеи и спрашивает: — Кусочком чего? — Твоей кожи на голове. Он морщится и слегка качает головой: — Не могу представить, что это вкусно. — Есть части твоего тела, которые, как мне кажется, вкуснее.

***

Уилл знает, что происходит, и знает, как это началось. Он лежит лицом к смятым простыням, полуслепой от жара и усталости; простыни наполовину сползли с кровати — неприлично, дико и влажно, как мужчины, что на них лежат. Его лицо пылает; он зажмуривается, пока Ганнибал работает за его спиной. Язык доктора ищет уязвимые места, звучно вылизывая разгоряченную дырочку, и Уилл сдавленно стонет, пытаясь отбросить смущение и тупую боль в животе. Он испуганно поджимается, когда Ганнибал хватает его за ягодицы и мнет, как мял бы тесто. От этого сравнения Уилла пробирает на смех, который тут же переходит в протяжный стон, когда доктор кончиком языка проникает в сморщенное отвертие, имитируя трахающее движение туда-сюда. Уилл брыкает ногой. — Уилл, — упрекает его Ганнибал, в отместку сжимая стоячий член, — будь паинькой. Зубы Уилла смыкаются со скрежетом тектонического разлома — так трутся друг о друга бетонные плиты под колоссальным давлением. Ганнибал перелезает через него, прижимаясь своей тяжелой грудью между лопаток: сухая ткань рубашки неприятно царапает нежную спину Уилла, испещренную созвездиями родинок; осторожно склонившись к уху, властно сжимает правой рукой мощную шею. — Уилл. Расслабься, — шепчет он. — Обещаю, я не буду кусаться. Уилл отзывается горькой усмешкой, но его все равно колотит, когда Ганнибал касается его спины острыми зубами, пробуя кожу на вкус в мимолетных укусах. Спускаясь ниже, он раздвигает ягодицы Уилла с властной уверенностью тюремщика и вновь принимается вылизывать анус. Его язык исследует влажные стенки круговыми движениями языка; Ганнибал, пьянея от горько-мускусного вкуса чужой дырочки, довольно урчит, прикрыв глаза. Уилл прерывисто вздыхает, цепляясь за простыни, и замирает, уткнувшись лицом в подушку, когда чувствует, как большой палец Ганнибала проникает в него. Неприятно сухой толчок заставляет его сморщиться. Ганнибал видит, как напрягается колечко мышц, поэтому нарочито медленно ведет языком от яичек до копчика — снизу вверх; замерев, он жадно дышит, и ноздри у него раздуваются, точно как у скаковой лошади; набрав побольше слюны в рот, он плюет. Красивым прозрачным ручейком пенистая слюна со вкусом самого Уилла стекает по дрожащему отверстию вниз, к безвольному члену. Можно подумать, что таким способом Ганнибал намеренно перемешал их ДНК. Уилл мгновенно вспыхивает, перемежая свое сиплое бормотание со стонами: — Ганнибал… Ганнибал… Он крепко зажмуривается, не желая видеть ничего, когда в этот раз наманикюренный палец проникает легче, а дырочка сдается под натиском, с влажным хлюпом принимая его в себя. От легкости этого движения у Уилла кишки скручиваются в морской узел. Кажется, еще чуть-чуть, и он выблюет все то немногое, что успел съесть перед тем, как оказался тут: с приподнятым в мольбе задом и совсем не мужским стоном на губах. От этого осознания во рту становится кисло, но член заинтересованно вздрагивает, когда один палец становится двумя. Растяжение более ощутимо, и Уилл против воли подается назад, глубже насаживаясь на пальцы, но тут же одергивает себя. Ганнибал заинтересованно приподнимает тонкую бровь, растянув влажные губы в ухмылке. Это бездействие длится лишь пару мгновений, отчего Уилл слегка сползает вниз по постели, и та пружинистыми оборками собирается у колен. Между тем Ганнибал снова принимается за дело, двигая пальцами на манер ножниц. Уилл удивленно стонет от этого нового ощущения и чувствует, как из головки члена сочатся шелковистые капли предэякулята. В какой-то момент ему начинает казаться, что это его предел: он испустит дух, лежа в этой комнате, а Ганнибал продолжит мучительно медленно растягивать его задницу. Едва Уилл хватается за эту мысль, язык этого монстра вновь ныряет в пылающую дырочку между разведенными пальцами, и в душно-пошловатой тишине спальни звучит усталое хныканье. Еще чуть-чуть… Жадно. Ганнибал отдается этому акту с несвойственной ему животной страстью, осыпая задницу Уилла поцелуями, стонами с тихими выдохами чужого имени на конце. В его голосе неожиданно прорезается тяжелый акцент, и Уилл чувствует, как член отзывается на близость лица Ганнибала, как его пальцы превращаются в когти, впиваясь в ткань. Язык, зубы и пальцы начинают работать в безумном тандеме. Каждый раз, когда Ганнибал касается его простаты, Уилла прошибает пот. Он стонет, переходя с высоких нот на низкие: удовольствие такое сильное, что Уилл готов кончить лишь от этой стимуляции. Уиллу хочется коснуться своего члена и начать бестыдно надрачивать, но он не помнит, чтобы Ганнибал ему разрешал. Он уже почти — вот-вот — готов умолять. В этой комнате пробуждается нечто первобытное, древнее, захватывая их обоих. Уилл уверен, что со стороны они напоминают зверей: вязкие звуки, спертое дыхание, хаос тел. Но даже в этой дикости Ганнибал сохраняет безупречное самообладание. Его неистовая природа лишена изъянов. В этом акте Ганнибал подобен самой гармонии — совершенной и беспощадной. Ганнибал ест с безупречным изяществом. Его движения выверены: нож и вилка в правильных руках, спина прямая, а локти никогда не касаются скатерти. Он смакует каждый кусочек, тщательно пережевывая и впитывая его жизненную силу, упиваясь тем незримым влиянием, которое он имеет на этот мир. Уилл понимает: сейчас за его спиной не происходит акта каннибализма. Но близость, как и высокая кухня, — это химия восторга. Быть может, его просто методично разбирают на части? — Оставь психоанализ, — роняет Ганнибал, заметив, как разгладилось лицо внезапно замершего Уилла. — Моя жестокость — лишь чистая манифестация страсти. Уиллу не по себе от того, как сильно их восприятие начало резонировать. Он предельно напряжен, его щеки пылают, а по спине бегут струйки пота, но голос звучит пугающе спокойно даже для него самого: — Ты… ведешь себя так же, когда ешь? Ганнибал клеймит его ягодицу поцелуем, прижимаясь лицом к коже, и Уилла накрывает волна обжигающего стыда. — Неужели ты думаешь, что секс для меня тождественен трапезе? Я лишь подражаю себе, Уилл. Когда блюдо подано — приправлено, приготовлено и остыло — я вкушаю его согласно канону. Но ты, — он проводит кривыми резцами по половинке его задницы, — ты сейчас сырой, дикий, захлебывающийся всхлипами. — Ты говоришь со мной как со скотиной, — бормочет Уилл. — Пусть так. Ганнибал возвращается к ласкам. Уилл сгорает от смущения, но не может сдержать дрожь наслаждения, когда тот все-таки касается его члена. Он кончает под этим горячим, влажным, искусным языком, и все ненужные мысли неожиданно растворяются в лихорадочном мареве пота. Его охватывает то же чувство, что и за обеденным столом: о нем заботится его психиатр, и эта забота невыносимо греховна. Здесь, в доме Лектера, где Уилл лежит опустошенный, а его тело скользит по влажным простыням, голос профессиональной этики звучит лишь как затихающее эхо.

***

Пальцы Ганнибала, непривычно холодные, ощущаются на горячей коже Уилла колючими всполохами льда; ему до одури хочется снова почувствовать их лихорадочный жар: как они вьются сложными узорами по его ягодицам, как сжимают, шлепают, заставляя стонать в нужной тональности. Уилл хнычет, когда Ганнибал снова принимается разминать забитые мышцы спины, а затем ведет ребром обеих ладоней вдоль хребта. Уилл чувствует себя желанным. Вспоротым от уха до пояса, как свинья на вертеле. — М-м-м… — сонно, не размыкая губ, — мне хо-ро-шо, — Уилл странно напевает и делает паузы в словах. Уилл обнимает руками смятую подушку и поглубже зарывается в нее лицом, невольно пуская слюни. Когда в последний раз ему было настолько хорошо после оргазма? Может, Ганнибал подмешал что-то в воду в ванной, пока он задремал? Но даже если так… Грэм не успевает закончить мысль: Ганнибал хватает Уилла за копну волос и несильно тянет на себя. — Да? — с жаром выдыхает Ганнибал ему в шею, любуясь равнинами, колоннами алебастровой кожи на мощной шее. Там, у пульсирующей жилки, животный запах Уилла смешивается с горечью морской соли и обволакивающей сладостью кокоса — так приятно и противно одновременно, что Ганнибалу хочется зубами вцепиться. И жевать, грызть, чувствуя, как сопротивляется кожа и льется кровь под корень языка. — Ты сегодня меня очень удивил, милый Уилл. От этих слов Уилл довольно жмурится и расплывается в идиотской улыбке. Он не чувствует страха. Сейчас ему тепло, а не холодно. Вместо мыслей, что бесконечно жалили его воспаленный мозг, в голове лишь блаженная пустота. Мерзлая рука Лектера скользит по ложбинке позвоночника Уилла, замирая у самого основания шеи. Сдавливает. — Я лелею твое тело и те звуки, что оно издает, но, — Ганнибал выдерживает паузу, как перед прыжком, — мне все еще до боли любопытно узнать, как звучишь ты в агонии… когда страдаешь. Едва касаясь, он проводит пальцами по ложбинке на пояснице. — Знаешь, Уилл, в палаццо Питти во Флоренции есть «Святой Себастьян» кисти Иль Содомы. Глядя на него, я всякий раз вспоминаю тебя. Та же чистота линий, те же непокорные кудри, рассыпавшиеся по гладкому лбу. Но поразительнее всего не сходство черт, а выражение его лица. Его плоть пронзают стрелы, но в глазах нет мольбы о пощаде. В них застыл экстаз. Он взирает на небеса с такой болезненной истомой, словно каждый наконечник, разрывающий мышцы, приносит ему не смерть, а божественное откровение. Ганнибал меняет положение и седлает лежащего ничком Уилла. Пара массивных бедер по бокам безвольного тела, пребывающего в сладком ничто, действует как клетка. — Он обрел покой в самой сердцевине страдания. Превратил свою муку в молитву. Я смотрю на тебя сейчас — расслабленного, опустошенного наслаждением — и вижу тот самый холст, который еще не закончен. Твоему блаженству не хватает остроты, Уилл. Ему не хватает… штрихов, которые пригвоздили бы это мгновение к вечности. Уилл лишь невнятно мычит, не желая выплывать из вязкого киселя неги. Ему всё равно. Если Ганнибал решит разделать его прямо здесь, на этих простынях, Уилл, кажется, только подставит горло поудобнее. — Позволь мне стать твоим мучителем и твоим богом. Позволь мне продеть эту нить сквозь твое смирение. Я хочу увидеть, как твоя улыбка превратится в ту самую святую гримасу, где крик неотличим от стона восторга. Ты ведь тоже этого хочешь, не так ли? Стать моим личным мучеником, застывшим в прекрасном безмолвии боли. Ганнибал мягко переворачивает руку Уилла ладонью вверх и переплетает их пальцы: жест подчеркнуто романтичный, нацеленный на то, чтобы растормошить неожиданно разомлевшего профайлера. — Не закрывай глаза, Уилл, — свободной рукой Ганнибал помогает ему повернуть голову набок. — Я хочу, чтобы ты смотрел прямо перед собой и чувствовал все. Комната вокруг продолжает плыть, и даже мутные намерения Ганнибала не заставляют его пошевелиться. Ему хо-ро-шо — до мокрых ресниц, до закусанных губ и колокольного звона в ушах, который сменяется мурчанием стиральной машинки, детским плачем, шипением…

Ганнибал вновь смотрит на слезы, что каплями срываются на переносицу, рождая надрывный всхип то ли счастья, то ли невыносимой боли, и встает. В шкафу с вещами он отыскивает кожаный сундучок, где каждая в своем углублении покоится инъекционная игла…

Уилл чувствует первое сопротивление кожи — тугое, почти упрямое. А затем — резкий, чистый всплеск боли, который прошивает его насквозь, окончательно выметая из головы последние крохи мыслей. Боль в этот момент кажется удивительно правильной. Она не разрушает его блаженство, а, напротив, ставит в нем жирную точку. Когда игла выходит с другой стороны, оставляя после себя лишь крохотную, ярко-алую бисерину крови, Уилл выдыхает — долго, с присвистом, и его тело окончательно обмякает, принимая новый ритм этой жестокой нежности. А слезы все текут, текут ручьем, водопадом; Уилл подвывает, как подстреленная хозяйским ружьем псина, из последних сил жмущаяся к его ногам. Ему больно-хорошо. Тягучее ничто принимает в его сознании красивый виток и жар стерильного металла напополам с кровью…

Ганнибал начинает сверху. Игла входит под углом сорок пять градусов в плотную мышцу рядом с первым грудным позвонком. Уилл издает короткий, рваный выдох, когда сталь прошивает дерму. Ганнибал не торопится. Он вводит иглы симметричными парами, но не отрывает внимательного взгляда от лица перед ним — оно сладкое, как перезрелый плод, но такое же мучительное, как похмелье. Ведь мужчина, лежащий на колыбели собственной несостоятельности, стонет в мольбе специально для него. И эта музыка льется амброзией в уши, ноздри, под веки. В его брюках строгого покроя становится тесно…

Иглы ложатся подобием стального продолжения позвоночника. Тихий щелчок разрываемой ткани предвещает новый прокол чуть пониже предыдущего, а влажный поцелуй спиртовой салфетки бережно слизывает кровь, прежде чем она успевает скатиться вниз по спине. К тому моменту, как он доходит до поясницы, по обе стороны от хребта Уилла торчат двенадцать пар стальных стержней, направленных вверх и в стороны — зачатки костяных выростов… Уилла бьет мелкая дрожь предвкушения от тупой боли. Она бьет прицельными выстрелами в пах и выступает холодной испариной по всему телу, а между ягодицами становится влажно. Он мог бы сравнить это чувство дезориентации с энцефалитом, но тогда в его распорядок дня не входил римминг от его психиатра. Уилл стонет от этой мысли, и дырочка призывно сжимается. Он такой пустой. Ганнибал достает моток атласной ленты цвета «Бордо», закрепляет ленту на верхней левой игле и начинает вести её к правой, затем по диагонали вниз, создавая сложную шнуровку. Нить натягивается, и иглы слегка смещаются в тканях, заставляя Уилла выгнуться, судорожно вцепившись пальцами в простыни. Он делает перехлесты таким образом, что нить придает иглам определенное направление. Когда он делает финальный узел у основания поясницы и слегка тянет за направляющие нити, стальные стержни визуально объединяются в ветвистую структуру. Ганнибал снова наваливается на Уилла сверху и специально тянет ленты на себя. — Больно… — Я знаю, Уилл, я знаю. Расстегнув ширинку на брюках, он вкладывает пальцы в рот Уиллу, смачивает их слюной и проводит по его обнажённой промежности. Она мягкая, влажная. Прекрасная, с мускусным запахом и терпким ароматом тела. Ганнибал стонет, едва касаясь её кончиками пальцев. Исследует. Ощущает. Уилл вскрикивает от прикосновения и снова пытается оттолкнуть его. Ганнибал, не колеблясь, вдавливает его лицо в подушку. Кислорода не хватает. Вся энергия, всё сопротивление Уилла иссякают в одно мгновение. Он повержен. Сломлен, как бог, низвергнутый с пьедестала. Ганнибал едва сдерживается. Его член пульсирует, жаждет тугого тепла внутри Уилла. Он плюёт себе на ладонь, добавляя смазки, и начинает массировать анус Уилла, скользя пальцами, дразня, а затем погружает один палец внутрь. Уилл вздрагивает, но не сопротивляется. Уилл резко вдыхает — звук, полный горечи и страха, — когда палец Ганнибала входит глубже. Затем следует второй палец, ласкающий и исследующий мягкие стенки. Ганнибал двигает пальцами внутри, даря Уиллу крохи противоестественного удовольствия, отчего он сдавленно ахает и кряхтит. Но терпение последнего лопается: он больше не может ждать. С тихим хлюпающим звуком Ганнибал вынимает пальцы и пристраивается между раздвинутых ног Уилла, трётся своим возбуждённым членом, уже покрытым смазкой. Он вздрагивает, нависая над Уиллом, прижимая его к себе и целуя в щёку, слизывая солёные следы слёз. — Тш-тш, — шепчет он Уиллу в ухо, — будь хорошим мальчиком. Ганнибал захватывает ногу Уилла, используя её как рычаг, и заставляет принять неудобную позу, удерживая другой рукой, упёртой в кровать. Он наклоняется и целует Уилла в губы, проникая языком внутрь. Уилл ахает, ощущая неумолимое, невозможное давление — толстая головка члена Ганнибала настойчиво входит в его влажное, податливое отверстие. И вот, наконец, Ганнибал входит. Вперёд. Внутрь. Проникает. Уилл вскрикивает, завизжав и застонав; Ганнибал отвечает глухим стоном, а Уилл вцепляется в подушку перед собой, шипя от боли. Ганнибал едва вошёл, а Уилл уже скулит от его размера. Его член растягивает Уилла, и это ещё не всё. Всего на дюйм или два внутри, Уилл тяжело дышит и умоляет, но ничего не может поделать. Ганнибал вынимает член почти полностью, лишь чтобы снова погрузиться в тугой анус Уилла, затем глубже, и ещё глубже — он полон решимости вырезать внутри него место только для себя, заполнить его собой. — Больно, — яростно шепчет Уилл, слёзы катятся по его щекам, пока Ганнибал проникает в него. — Ганнибал! — Впусти меня, мой Уилл, — мурлычет Ганнибал сквозь волны удовольствия, ощущая жар и возбуждаясь от его похотливых стонов. Он прижимается носом к вспотевшей шее Уилла и не удерживается — лижет, кусает, оставляет след, пока Уилл не взвизгивает от боли, когда острые зубы снова впиваются в него. И, боже, Уилл выглядит восхитительно, украшенный бесчисленными следами укусов, отметинами их общей дикой страсти. Кажется, Уилл уже не в силах дышать. Кажется, он не способен мыслить. Всё, что ему остаётся — это отзываться на нарастающее внутри чувство, на то, как Ганнибал проникает всё глубже, пока не начинает казаться, будто он в самой сердцевине, в самой сокровенной глубине, которую тело отчаянно пытается принять. — Ганн-а-хха… — Ганнибал толкается особенно сильно, когда Уилл пытается выговорить его имя. Причина проста: Уилл выглядит невыразимо прекрасным — неспособным говорить, понимать, мыслить из-за того, что Ганнибал с ним делает. Его глаза зажмурены, лицо искажено. Губы приоткрыты, и время от времени он откидывает голову назад в ненавистном порыве. Хочет Уилл признавать это или нет, но удовольствие вновь расцветает в нём. Ганнибал не может удержаться и кладёт ладонь на живот Уилла, отчего тот начинает громко стонать, тяжело дышать и задыхаться, пока Ганнибал продолжает его трахать. — Чувствуешь? — хрипло спрашивает Ганнибал, гладя выступающий бугор на животе. — Ганн-Ганнибал… — из перехваченного горла вырывается ещё один сдавленный стон, и Уилл тянется рукой назад, вцепляясь в Ганнибала. В комнате слышны только непрекращающиеся стоны, всхлипы и шипение, влажные, развратные звуки и шлепки их тел, становящиеся всё громче. — Я… я… не могу… прошу… — выпаливает Уилл, бормоча что-то невнятное между толчками, не в силах отдышаться. Он скулит и умоляет Ганнибала остановиться. И Ганнибал понимает — правда понимает. Он замедляется, пока его член не оказывается глубоко внутри Уилла, полностью погружённый в его тело, согретый им. Ганнибал наклоняется и вдыхает аромат Уилла, жадно втягивая его в себя. Довольно мычит. И, прежде чем Уилл успевает что-то понять, Ганнибал откидывается назад и усаживает Уилла к себе на колени, не вынимая член из его влажной дырочки. Крепкие руки Ганнибала сжимают Уилла с обеих сторон: в этой позе он может проникать в Уилла глубже, но лишает себя удовольствия любоваться своим трудом. Поначалу Ганнибал задает неторопливый темп, но вскоре начинает вколачиваться в него с целеустремлённой одержимостью: хватает за бёдра, приподнимает и с силой насаживает на свой член. Уилл хрипло выдыхает «нет» и «хватит», но, боже, даже он сам слышит, как жалко это звучит. Чувство странное: ему хочется плакать от рези в спине и от облегчения, что его дырочка наконец-то заполнена. — Хватит, — умоляет Уилл, и его мольба растворяется в пустоте, когда напряжение нарастает, а Ганнибал проникает в него под новым углом. Мышцы Уилла сокращаются, он достигает оргазма, и на лице Ганнибала появляется хищная улыбка удовлетворения. Сперма липкими струями ложится на смятую кровать. — Красавчик, я наполню тебя своей спермой, — стонет Ганнибал, крепче сжимая Уилла. Он уже близко. Ганнибал обхватывает Уилла одной рукой за спину, а другой — за голову, и снова входит в него. Уилл вздрагивает всем телом, когда принудительное удовольствие превращается в мучительную боль. Ганнибал делает ещё один толчок. Второй. Третий, после чего резко подаётся бёдрами вверх с громким рычанием, оскалив зубы. Он впивается зубами в смуглое плечо, а затем посасывает набухший засос, пока Уилл раздражённо кричит. И — о, вот оно — чувство мерзотного тепла внутри, которое приносит ему то временное удовлетворение, когда Уилл кончил лишь от того, что Ганнибал лизал его зад. Уилл чувствует, как член внутри него пульсирует, словно подстраиваясь под ритм сердца. Руки, удерживающие его, исчезают, и он падает без сил вперед. На рассвете тени на спине Уилла ломаются. Красная нить связывает блестящую сталь иголок, и кажется, что из лопаток Уилла вырастают призрачные, геометрически выверенные оленьи рога.