cat trap

      Про Джисона нельзя было сказать, что он был человеком, не обременённым никакими переживаниями. Более того, наоборот: тревог временами в нём было больше, чем он мог вычерпать из себя всеми возможными вёдрами. «Если я — лодка, то во мне явно пробоины, через которые течёт эта чёрная слизь», — думалось ему раньше с наступлением темноты, ведь в самые тёмные ночи яснее всего видно шторм, собирающийся на море.       Тем не менее, его рука давно не дрожит, когда он берёт стойку микрофона, а рёбра уже месяцами, чуть дай им повод, не сужаются до размеров кольца, которое кидают собакам дети. Вскопни он какой-то угол своего разума железной лопатой — и наверняка наткнулся бы на остатки надёжно запечатанных щупальцев страха, которые с удовольствием поднялись бы из глубины, немного спустились вниз и окутали бы его горло. Но этого не происходит.       Он цепляет палочками кусок говядины, чтобы положить его на гриль в середине стола.       — О чём ты думаешь?       Хороший вопрос. На него есть хороший ответ:       — На самом деле, о том, что я хорошо себя чувствую.       Джисон улыбается и поднимает взгляд. Чан усмехается, хватает сразу два ломтика мяса и отделяет их друг от друга уже на гриле. Ресторан с приглушённым освещением по какой-то мистической причине полупустой; кажется, сегодня судьба распорядилась так, чтобы люди раскидывались кредитными картами в каком-то другом месте. Тем лучше для них.       — В таком случае, я рад, — лидер, не смотря на него, перекладывает кусок за куском с лёгкостью и какой-то игривостью, к которой редко склонны его руки. Такое бывает лишь в момент, когда его голова блаженно пуста, и эти минуты надо беречь, считает Джисон. Но даже если бы ему по какой-то причине хотелось, он бы не нашёл сейчас причины чем-то озадачить Чана. — Не поделишься, почему же у тебя такое хорошее настроение?       — Считай, — Джисон торжественно поднимает палочки вверх, вместо указательного пальца, и Чан, повинуясь этому наигранно важному моменту, складывает руки под подбородком и упирается локтями о стол. Мол, я весь внимание. — Мы только что закончили тур, я написал по пути сюда кусок из припева, мы жарим говядину. А потом два дня выходных. Целых два! Всё ведь прекрасно!       — Выходные? — Чан тянется к стакану воды и с важным видом делает глоток. Потом он его не ставит, а качает в пальцах, как будто в стакане виски и кусок круглого льда, и смотрит именно на него, а не на Джисона. Тянет: — А я хотел позвать тебя в студию... Обсудить этот, как ты говоришь, кусок припева.       — Это подождёт до понедельника! Господи, кто работает на выходных после тура? Только ты. У меня есть первый куплет и вот эти две строчки. Я ещё не готов. Надо время, — и, взмахнув палочками, решительно отрезая фразу, Джисон продолжает выкладывать говядину.       — Ну ладно. Так о чём ты всё же думал?       Лишь после этого проницательный, но спокойный и тёплый взгляд Чана обращается на него, не повернув головы.       Джисону не хочется, ну совсем не хочется рушить эту неторопливость. Он словно погружает руки в мёд, когда говорит с таким Чаном: время тянется, как творение пчёл, так же медленно капает с ложки, и ничто, ничто не может испортить тост с медом, только если не какая-то отвратительная капля дёгтя, которая должна изойти именно от него.       Джисон оседает в своей браваде и вздыхает. Пожалуй, мысль всё же есть. Но, пока она крепнет, у него есть время перевернуть первый выложенный кусок, хотя мясо точно так же не совсем готово к этому событию. Точно так же, как не готов Джисон, приходит ему в голову. Ему определённо нужно ещё немного. Наверное, ещё неделя или, ладно, месяц. Совсем немного, как этому куску нужна всего лишь лишняя минута, и он станет готов вообще ко всему в этой жизни, хотя исход у него будет лишь один — быть проглоченным. У него тоже только один исход, как они уже много раз обсудили.       — О том же, о чём и вчера. И позавчера, — наконец признаётся он.       — А-а, — понимающе роняет Чан и вслед за этим роняет взгляд на стол. Снова делает глоток воды и, наконец, ставит стакан.       Какое-то время слышен только редкий перестук палочками о металлические тарелки за соседними малочисленными столиками и шкворчание гриля. Они молчаливо смотрят на мясо, и Джисон чувствует себя этим дурацким дёгтем. От одной его фразы безмятежность ушла, и на лице Чана теперь задумчивость. Не та, что сравнивают с чёрными тучами. Скорее та, которую можно сравнить с белыми облаками. Их присутствие настолько часто, что ты не придаешь им особого значения, но только на ясном небе их редкие проявления врезаются тебе в глаза, как противные бельма, и ты осознаешь, как на самом деле редко видишь этот свод безупречно голубым. Так и сейчас: лишь одна мысль на этом ясном просторе испортила всё чистое полотно, и оттого было горче, что полотно это так редко бывало чистым.       — Я советую тебе прекратить тянуть с этим, — вдруг говорит Чан с какой-то решительностью, как говорят люди после глотка спиртного, хотя в его стакане однозначно была вода, и поднимает взгляд. — Ну что у тебя за лицо? Ты ещё минуту назад был счастлив, кажется. Почему это тебя так расстраивает?       — Я уже говорил, — с беззлобным раздражением отвечает Джисон, хотя что-то в нём начинает саднить, как старая царапина. — И я всё ещё счастлив. Просто не хотел тебя этим снова заботить. Слушай, мы так часто об этом говорим, что мне уже неловко.       — Ну, если хотите прекратить меня заботить, надо просто сделать это уже, — отвечает он, как будто это пустяк, и хватает палочками кимчи. — Попробуй-ка, тут его вкусно делают.       — Не говори об этом так, будто это легко, — Джисон по привычке надувается, но не обижается на самом деле. — Просто…       Он зависает на несколько секунд, обдумывая слова, и продолжает негромко:       — У меня голова едет. Столько всего произошло. Столько всего было, и всё подводится к этому. Это вообще с ног сбивает, типа, это точно реально происходит? Я про эти мысли могу так много песен написать, что на два альбома хватит. Но я разберусь со всем. Просто нужно дождаться момента.       Чан примирительно поднимает руки, чтобы остановить слова Джисона, шёпот которого понемногу становился всё неувереннее и переходил в бурчание. Он качает головой, выбирая, какую из всех этих мыслей продолжить, и выбирает шутку, решив оставить другое на потом:       — И какой это должен быть момент? Ты раньше об этом не говорил. Знаешь, это прогресс: от пустых слов мы перешли к неким обстоятельствам.       — Дурак! — шипит Джисон и, вспомнив о том, что ему дали идею, чем заняться, суёт в рот кимчи. Соус и правда хорош, так что у него есть тридцать секунд, чтобы набраться решимости спорить с насмехающимся над его бедами Чаном.       — Нет, я серьёзно, — продолжает лидер, и по перемене его тона Джисон понимает, что сейчас будет сказано что-то, от чего он предпочитает затыкать уши и сворачиваться в комок, но в людном месте приходится сдерживаться. И Чан это знает, зараза. Придётся принять этот удар. — Я об этом думаю, но не слишком тревожусь. Если и есть в мире вещи, о которых я волнуюсь не из страха, а из предвкушения — это ты. Всегда так было, — Джисон морщится. — Я боялся не того, что ты потонешь в этом всём, а того, что не дашь миру увидеть себя.       — Хвати-ит! — он машет палочками в воздухе. — Ты как старый отец, честное слово. Мы пошли поесть или слушать твои причитания?       — У тебя соус на щеке.       — Ты врёшь, — но на всякий уже на полпути слов берёт салфетку, прикладывает её к лицу и действительно смазывает с кожи каплю соуса. Джисон так злобно фырчит, смотря на это, что мимо идущий официант на мгновение почти оборачивается, но сдерживает своё любопытство.       — В общем, моя старая отцовская мудрость — дерзай уже. Я знаю, о чём говорю. Я бы тебя сравнивал с рыцарем, покоряющим крепость, но, прости за честность, тебе только постучать — и откроют ворота над рвом. Просто тебе нравится предвкушать встречу с драконом, но не видеть его лицом к лицу. Мечтать, а не брать, и это на тебя не похоже. В чём дело?       — Метафоры у тебя, что надо, — вздыхает, переваривая эту тяжелую мысль. Драконы, замки, рыцари... К чему дракон в гостеприимном замке? Странная аналогия. Какая-то вообще, если честно, неуместная. — И ты, блин, знаешь, в чём де-ло, — повторяет он, чеканя по слогам, и наклоняется ближе, ощущая жар от нагретого металла, но конфиденциальность этого диалога уже переходит границы. Снова шепчет: — Я тебе уже предлагал: встань на моё место и представь, что бы ты сделал.       Джисон выпрямляется обратно и переворачивает мясо.       — А тебе всё это время нужен был от меня конкретный план? — Чан склоняет голову набок. Кажется, он от кого-то перенял эту привычку. Продолжает набрасывать, как рисунок, небрежными фразами, словно ленивыми штрихами: — Вот тебе сходу идея: выберитесь на природу. Недалеко, просто куда-нибудь за город. Попроси его вести машину, настрой там GPS на какое-то красивое место... Ну, я же знаю, ты хочешь особенное место, раз говоришь о моменте, вот и найди такое. Так вот, приезжаете туда, а потом…       Джисон издаёт замученный звук, исходящий из глубин его перепуганной от такой перспективы души и пропитанный такими эмоциями, что Чан, посмеиваясь, прерывается. Любопытный официант вновь именно в этот момент проходит мимо и уже не сдерживает своего взгляда, пока ставит им тарелки с чем-то, на что Джисон даже не смотрит. Они дожидаются, пока он уходит, и Чан, дав мыслям осесть за временной промежуток двух кимчи, продолжает уже с меньшим ажиотажем:       — Да ладно, ты ведь это говорил уже много раз. Просто скажи это ещё один раз, но сделай так, чтобы это звучало иначе.       — Это всё абстракции.       Джисон сглатывает. В горле пересыхает, когда он представляет, как выдавливает из него звуки, складывающиеся в слишком громкие слова, даже если он их произнесёт на ухо, и складываются не в шутку, а всерьёз. Может, зря это всё? И так неплохо живётся. Наверное, и правда зря: кому нужно всё усложнять? Он мотает головой. Нет, это уже пройденная тема, и за него говорит не здравый смысл, а последнее щупальце тревоги, которое надо перерубить, как змею, а не лелеять его под боком, пока оно не обоснует в его мозгах гнездо.       — Просто, если я, допустим, сделаю это... Всё должно быть идеально, понимаешь? А это очень ответственно. Если я облажаюсь... У-у, — он теперь говорит чуть игриво, но нервно крутит кольцо на пальце, отложив палочки, и сдавленный смешок вырывается на следующей фразе. — А если меня пошлют к черту? Вот об этом ты не хочешь подумать? Или тебе нравится розовые сценарии со мной представлять больше, чем думать о реальном мире?       Чан хмурится, и это первая серьёзная тень, пробежавшая по его глазам за вечер. Джисон осекается, оборачивается, но никому нет до них дела. Он не хочет пока встречаться взглядом с Чаном, только бормочет под нос извинение и прекращает нервно вращать кольцо. Но лидер не сильно-то и смутился и в итоге пожимает плечами.       — Прости меня тоже. Я зря тебе это наговорил.       Джисон не поднимает взгляда, тщательно рассматривая собственный стакан с водой. В горле все ещё сухо, и он берёт его, но берёт отчасти для того, чтобы занять забеспокоившиеся руки. Так что ещё три секунды он не знает, что с ним делать, прежде чем отпивает.       — У меня есть другая идея. Не думай об этом так серьёзно. Меняй стратегию. Пусти на самотёк. Как тебе?       — Так себе, прямо скажу, — снова хмурится.       — Я просто хочу, чтобы всё было хорошо. Не меньше тебя хочу. Может, в твоем случае надо действовать просто и естественно? А не так запаристо. Разве он любит, когда ты что-то усложняешь? Подумай об этом.       Джисон думает. Ну, он и правда уже достаточно вещей усложнил. Если честно, он собирается усложнить их ещё больше. Но разбираться с этим тоже нужно ему, потому что, как он знает, никто не сделает это за него. Раньше его такие выражения пугали, но теперь у него намного лучше с чувством долга, только конкретно этот случай идёт поперек всех его жизненных установок.       — Просто скажи, что тебе надо куда-то выехать, а там импровизируй. Это ведь в любом случае произойдёт, ты ведь с этим согласен? — Джисон кивает. Он смирился. Наверное, что-то было в этих замках и рыцарях: он знает, что ответ, скорее всего, будет положительный, и волнуется даже не за него, а за то, чтобы спросить идеальным образом. Это утомляет. — Так почему бы этому не произойти завтра, в обычную субботу? Или послезавтра, в обычное воскресенье? Это ведь не должно быть особенное воскресенье, это ты его сделаешь особенным. Я даже не буду тебя в студию звать, так и быть, в понедельник, довольный и счастливый, покажешь мне этот кусок куплета…       — Припева.       — Неважно, что бы там у тебя ни было. Короче, даже если ничего не выйдет, то вы хотя бы развеетесь. Потому что потом у нас подготовка к камбэку, и с понедельника вот точно времени не будет. Ищи плюсы.       Этим тоном он обычно раздаёт советы на прямых эфирах, когда кого-то не то поучает, не то искренне старается передать фанатам какие-то наставления. Джисон цокает, но, в целом, что-то в этом есть. Он сам не то чтобы человек тщательной логики, и, на самом деле, глубоко все просчитывать не совсем про него. Он не действует совершенно без плана, но в его нынешнем состоянии ему хватает общих моментов, чтобы с успехом справиться с задачей. Планы — это как раз про Чана, это у него бесконечные списки дел, регулировка каждого шага и подписание документов, которые Джисон даже читать боится, чтобы не вызвать у себя головокружения.       Он поднимает голову к потолку. Какие общие моменты в его изощрённом плане? Допустим, ему нравится идея Чана. Дать навигатор с уже поставленной точкой в руки, усадить в машину, попросить куда-то доехать... Допустим, на какой-то холм, откуда хорошо видно город, да. На тот самый, отлично. Как же много у него допущений, ровно как в задачах по физике, когда игнорируют законы тяготения, трения или чего-там-ещё, чтобы всё упростить и посчитать бесконечно сложный процесс. Ну, ладно, допустим, на выходных хорошая погода, сам всемогущий, если он есть, отвернул ветер, дождь и прочую любую удобную причину оставаться дома. Ну, так вот, приедут, и... И — всё. Его план — и подробная, и краткая версия — тут обрываются.       — Страшно мне, хён, — говорит он потолку ровно. Это уже устоявшаяся мысль, от неё голос не дрожит.       — Понимаю. Но ты ведь очень смелый, Джисон-а, даже когда тебе страшно. Разве трусливый парень бросит всё в родном доме и не начнёт сражаться за мечту в другой стране? Ну, где твоя подростковая решимость? Ты так быстро вырос, что я даже не заметил, когда ты стал осторожным.       Это обидно.       В нём что-то встаёт на дыбы, как будто конь, мерно шагающий по тропам его беспокойных мыслей, вдруг был резко потянут за поводья назад. Угли в нём то ли нагрелись от дыхания гриля, то ли возмутились отцовскими подтруниваниями Чана, которые он говорит исключительно с целью его раззадорить, зная, как они ему не нравятся, то ли ещё какая-то причина заставила их дать искру именно сейчас. Этот удар попадает в его гордость, и вот это ему до сих пор трудно снести.       Это правда: он привык действовать сквозь страх и опасения. Почему эта ситуация должна быть исключением? Эта мысль, выстрелившая пружиной из его солнечного сплетения, обжигает его щёки и шею, будто забрав из сплетения-то часть солнца, настолько горячей стрелой в нём поселилось осознание: смелость и любовь идут рука в руку, а любовь, говоря глобально, правит миром. И пусть правит столько же, сколько и ненависть, но вкупе со смелостью они могут перевернуть всю игру в свою пользу.       Он набирает воздуха и куёт железо, пока оно горячо, ведь неизвестно, когда температура в нём достигнет той же точки снова. Быть может, через секунду он снова отступит, как и всегда. А потому:       — Хорошо, завтра. Нет, послезавтра. Но уже сто процентов.       — Я это слышал уже столько ра…       — Нет, решено. Ты прав. Я так никогда не соберусь.       Он осушает стакан за несколько глотков и со стуком ставит его на стол. Его решимость даже его самого на секунду пугает, и он решает внести немного опасений, чтобы не показаться безумцем, который решил всё в одночасье:       — Даже если всё пойдёт к чёрту... Даже если всё пойдёт к чёрту, то мы будем друг у друга и со всем справимся. Вот, о чём мне нужно думать. Верно?       Он не совсем понимает, что он имеет в виду. Они останутся друг у друга? Или он с Чаном? Или вся их группа? Но это неважно, потому что он, в целом, уверен, что хоть с кем-то, но останется. Ему надо прекратить смотреть драматичные фильмы. Вот, кто живёт в реальности — Чан, который предлагает действия, а не лишние раздумья. А розовый сценарий — это только у Джисона, потому что только в мелодрамах главный герой так долго собирается и так долго боится, чтобы тянуть свой хронометраж.       — Вот теперь я тебя узнаю. И, слушай меня, всё будет отлично. Понял? — Чан дожидается кивка. — А теперь давай есть.       Джисон опускает взгляд на гриль и замечает пригоревшее с одной из сторон мясо. Он смеётся и, не обращая на это внимание, засовывает его в рот. Всё будет отлично.