cat trap

      Когда-то было по-другому. Сейчас всё было легко: он может без проблем об этом говорить с Чаном, хоть и предпочитает делать это за закрытыми дверями, а не в людных местах. В целом, он бы наверняка мог об этом говорить с подавляющим большинством в группе. Почти все они вскользь касались этой темы с ним, аккуратно обходя попадание в самый её центр, кружа по кругу, но их намёков было достаточно. Исключением был, наверное, Чонин — макнэ на то и макнэ, чтобы не быть вмешанным в проблемы своих хёнов, но и он вполне мог прийти на помощь, когда требовался трезвый взгляд. Так что, наверное, друг у друга — это всё же про группу в целом.       Сейчас, в любом случае, всё очень хорошо. Сейчас Феликс кидает ему подборки ресторанов, куда ходят парочки, а Джисон отправляет ему в ответ смеющиеся смайлики, потому что Феликс — болван.       Когда беспокойство внутри тебя всё же затыкается, подавляемое реальностью, это необязательно должна быть плохая реальность. Зачастую она было для Джисона именно таковой, но в последнее время…       Например, в какой-то момент, просто случайно он понял, что в группе его любят. Не было какого-то душевного разговора, прочитанного поста или вроде того. Точнее, они были, но не в тот миг озарения. В один из обычных дней, о которых говорил Чан, это просто пришло и улеглось в нём аксиомой.       В юности ему казалось, что часть из них раздражающая, часть странная, а часть, слава Богу, немного нормальная. Оглядываясь назад, он бы самого себя с трудом вытерпел. Страх, чёрт возьми, сколько страха! Страх отстать, страх подвести, страх выглядеть смешным, страх не оказать поддержки. Всё — суета, как кто-то сказал, а у него всё — страх.       Иногда надо что-то перестраивать в себе. Менять несущие стены, на какое-то время из-за этого оставаться беззащитным от ударов, но риск может того стоить. Особенно если есть, кому прикрыть твою спину.       В это поначалу трудно верить. Принятие того, что тебя любят, когда всю жизнь ты считаешь себя не самым подходящим для этого человеком, не даётся легко. Откровенно говоря, мало кому было просто на этом пути.       Когда-то Чан не всецело его поддерживал, а опасливо оглядывался, стоило им немного потерять контроль над руками. Если честно, иногда он наводил драмы больше, чем её на самом деле было, и аккуратные оглядывания группы привлекали внимания столько же, сколько их с Минхо невзначай коснувшиеся пальцы. Джисон всё ещё поражается смелости, которая в нём была раньше, и чувствует укол — да, он стал осторожнее. Сейчас он в жизни не станцует с Минхо на камеру, не полезет к нему с поцелуем в шею со спины, как будто делает это сотню раз на дню, и вообще — что за хрень с ним была?       Ему больше не хочется с этим играться. Его касания, шаги, неизбежно ведущие к Минхо, как к Риму, взгляды, закусывание губ — сотни объективов беспощадно это проглотят, пережуют и выплюнут в информационное поле. И неважно, сколько про это сделают нарезок и сколько всего понапишут, он-то переживёт — ему к осуждению не привыкать.       Когда-то Джисон, повинуясь внезапным порывам смелости, как-то приобнимал, хватал, тащил, он сразу сталкивался с неодобрительными взглядами рядом, жалящими, как осы. Осы всегда слетаются к цветущим деревьям — он понял позднее. Пусть себе жалят и жужжат, он должен смотреть не на них, а в чужие глаза, и тогда все их укусы будут ни о чём. Нет, не об этом он переживает.       Он вдыхает ночной воздух. Немного за полночь, но идти ему недалеко, район у них благополучный. Можно остановиться, поднять голову. Звёзд не видно, слишком тут много фонарей. Но и сероватое из-за отствета выхлопов и дымки облаков небо его тоже сейчас устраивает.       Людям нужно почаще всматриваться в высь, думает он. Пусть солнца и луны никогда не коснуться, даже если ты в самолёте, который прорезает крылом тучу, всё же приятно пораскинуть о том, что твои проблемы, если сравнивать их с этим всем, не так уж значительны. Сразу как-то спокойнее. Дышится легче. Хотя думать о том, что над твоей головой, одновременно и немного утомительно: то, что не помещается человеку в черепную коробку, ему переваривать трудновато. Единственное исключение — сердце, которое меньше мозга по размеру в два раза, но рулит им гораздо круче, чем пилот болида.       Он проводит так минуту.       Мысль срывается, и Джисон не уверен, как её закончить. Он не знает, от чего он стал аккуратнее. Его тяга — как пёс на поводке, и его нужно держать на цепи, решил он какое-то время назад. Иногда звенья предательски ускользали, но он каждый раз ловил их обратно в последний момент, даже оказываясь в сантиметрах от…       Вздрагивает, когда звонит телефон, и ему приходится отвлечься. Джисон улыбается имени контакта и отвечает, возобновляя быстрый шаг.       — Всё хорошо?       Голос идёт издалека, как будто Минхо положил телефон на какую-то поверхность, а сам параллельно занят каким-то делом. Джисон почти смеётся: Господи, да всё просто до невозможности хорошо! Он бы выпалил всё, что хочет, прямо сейчас, представляя, как Лино, например, наконец-то сел разбирать свой вечно сложенный чемодан, представляя, как он что-то ответит... Нет, ему нужно говорить такое в лицо, а не посреди улицы. Но если представить…       Он мотает головой сам себе.       — Да, я в двух минутах.       — Ты поздновато.       — Меня не было всего два часа. Уже соскучился?       — Что ты сказал? Связь плохая.       — Спрашиваю, не соскучился ли ты.       — Ничего не разобрать... — наигранно-озадаченно.       Джисон только сейчас понимает.       — Зараза! — выкрикивает он телефону, и, сам от этого испугавшись, хлопает себя ладонью по рту. Минхо смеётся. — Прячься и оглядывайся.       Лино что-то воркует вместо ответа, видимо, нисколько не убеждённый, и Джисон возмущённо сбрасывает звонок. Какое-то у всех сегодня шутливое настроение. Но он вновь останавливается на пустом тротуаре.       Он в каком-то ситкоме. Если бы каждый день он мог провести в ресторане с кем-то родным, ощущать то, что тебя ждут дома, забираться вместе на один диван, чтобы посмотреть фильм, и впереди тянулись бы два выходных... Если бы вот этот миг предвкушения сделать вечным…       Джисон прижимает телефон к груди двумя руками и шумно вдыхает. У него уже щёки болят. Боже мой. Боже правый. Выдох, вдох.       Он проводит по лицу рукой. Не нужно, чтоб его кто-то сейчас заметил в таком состоянии, и он всё же делает последний рывок, преодолевая эти две минуты расстояния.       Сердце, заведённое, колотится, пальцы подрагивают, пока он открывает дверь и скользит внутрь, на ходу стягивая джинсовку с плеч и небрежно, за ворот, вешая её на крючок. Скидывает кроссовки, стягивая их с пяток носками, и одновременно щёлкает замком изнутри.       — Это я, — извещает он.       — А то я не понял, — тянуче доносится с кухни.       Джисон закатывает глаза, хотя этого никто не видит, и не церемонится аккуратным укладыванием обуви, оставляя её посреди коридора. Нет уж, у него есть дела поважнее. Он проходит дальше, поворачивает налево, и застаёт Минхо с ручкой за ухом и блокнотом в руках. В серых штанах, чёрной футболке и чуть влажными волосами. Если у него на секунду кружится голова, то в этом нет ничего, за что он может себя осуждать.       — Отвезёшь меня кое-куда в воскресенье? — сходу. Без промедлений. Он старается, чтобы голос звучал непринуждённо, и у него, вроде, даже получается. Не факт, что он хорошо сыграет эту роль перед этими наблюдательными кошачьими глазами, но попробовать стоило.       — Зачем? — Минхо полуоборачивается с блокнотом, мажет по нему взглядом с головы до ног. Свет от лампы падает на него сверху, и Джисон достаточно читал религиозных книг, чтобы сравнить это дело с какой-нибудь иконой.       — Хочу выбраться за город. Хочешь?       — Конечно, — Минхо, казалось бы, даже не обдумал это. Он обводит взглядом кухню. — Хотя. Мы можем поехать и завтра.       — Нет! — выпаливает он так резко, что Минхо снова сосредотачивает на нём удивлённый взгляд и приподнимает одну бровь в комично вопросительном выражении, мол, чего так громко? Джисон решает, что самое время менять тему. — Что ты делаешь?       Одна из прекрасных черт общения с Минхо: он всегда с ним на одной волне. Он не говорит о том, что Джисон не хочет поднимать. Не настаивает, если какую-то тему он закрыл. Он старается относиться ко всему просто: если надо, значит надо.       Потому вместо ответа Минхо садится на стул около стойки и ногой выдвигает второй, без слов приглашая сесть. Джисона не нужно уговаривать: он вмиг оказывается рядом, не забыв в шутку толкнуть чужую ногу своей, но на этом его веселье заканчивается.       Клокочущее в нём предвкушение затихает в этой атмосфере. Теперь ему хочется просто вот так посидеть.       За стойкой, где Минхо часто ему готовит, на стуле, с которого он наблюдал, как ему показывают новое движение в хореографию, которое внезапно пришло в голову во время сборки стола. В этой сборке, кстати, всё пошло не так, но это всё тогда скрасило. Хотелось бы ему просто положить голову на протянутые руки, ощущать на себе чужое внимание и слушать ленивую болтовню ни о чем, купаясь в этом и мурча, как сытый кот.       Но Лино ему этого делать не дает, потому что кладет блокнот на стол, достаёт из-за уха ручку, и Джисону кажется это очень красивым жестом. Раньше он пытался анализировать, что такого необычного во всех движениях Минхо, раз тот же самый Хёнджин с кисточкой хоть за обоими ушами сразу не вызовет у него того же ощущения. В тот же момент Минхо надевает очки, и Хану для своего здравомыслия лучше перевести взгляд на бумагу, потому что он уже совершал пару оплошностей в прошлом, за что его ещё неделями дразнили: пялишься, Джисон, пялишься.       — Я измерял размер от плиты, — Минхо указывает ручкой вперёд, а потом поднимает её немного вверх, — до шкафа. Мы хотели там какую-то простую плитку сделать, чтобы не пачкать тут обои.       Джисон кивает несколько раз. Было дело. Его сентиментальное настроение вообще ни к месту: ему надо как-то участвовать, наверное, в этом диалоге, а он думает только о том, что Минхо что-то делает по дому и как-то думает о том, чтобы им тут было жить хоть чуточку комфортнее, и это самое восхитительное, что он услышал за день.       — ...так что больше подойдёт белый цвет. Окей?       — Да.       — Ты меня не слушал, — Лино бросает ручку на блокнот и оборачивается к нему. Улыбаться пытается ехидно, но выходит всё равно мягко, и Джисон думает: если на него прямо сейчас упадёт кирпич, то всё будет превосходно. Он умрёт довольным, а эта привилегия выпадает не всем.       Джисон моргает раз, второй. Пробегает взглядом по дужке очков, ведёт его вниз, по скуле. Потом, опомнившись, снова резко встречается с чужими глазами, как будто сделав крутой поворот, чтобы избежать аварии.       У него в голове нет толковых мыслей ни о плитке, ни о чём-то ещё.       Вот так всегда. Это как будто из ниоткуда, но в то же время он прекрасно знает источник, бьющийся в нём, просто знать о себе он даёт не всегда стабильно. То понемногу нарастает, то захлёстывает волной, то угасает, когда ему удаётся взять его под контроль. Но сейчас — как же тянет.       Связывает алыми нитями, струится между пальцами как струнами. Опоясывает каждое ребро, их тоже тянет вперёд, не поддашься — так ведь вырвет, как викинги раскрывают их, чтобы подвесить кровавого орла. Достают лёгкие, чтобы они трепетали от последних вздохов казнённого, как крылья птицы. Казнят ли его за это всё?       Губительная тяга. Греховная, думал он раньше. Сейчас думает, что самая обыкновенная. Невозможно, чтобы не тянуло. Зимой идёт снег, а Джисон хочет всегда вращаться около Минхо.       — Хан-а?       Они обмениваются ещё одним взглядом. И Джисон легко улыбается:       — Ты прав. Зачем тянуть? Давай завтра.       Минхо щурится, а потом снимает очки за одну из дужек, как будто они, наоборот, только мешают ему видеть Джисона. Вторую дужку он кладёт себе на губу, прикусывает её. Хан не может не бросить взгляд, прежде чем опять поднять его. Лино изучает его лицо недолго, с любопытством ища в нём что-то, что заставило Хана передумать.       Несколько секунд, и пространство между ними натягивается тетивой, но выстрела не происходит.       — Ты странно себя ведёшь, — тянет старший и, наконец, складывает очки одной рукой, чтобы положить их после этого на стол.       — Ты намного страннее, чем я.       — Ну, как говорится…       — Это мне в тебе и нравится, да. Так мы поедем?       — Без проблем, — Минхо пожимает плечами. — Но ты, вроде, был категорически против субботы. Что поменялось?       Джисон успевает насчитать три секундных тика стрелки, пока объяснения лихорадочно бьются о его голову изнутри, носясь туда-сюда, как куча мячиков-попрыгунчиков. Иногда ему кажется, что хён читает мысли, и что давно уже всё понял, если не с момента, как позвонил ему, то с момента, как Джисон зашёл на кухню.       Чан сказал ему импровизировать, а не думать.       — Решил, что завтра день будет намного удачнее, чем послезавтра. Вот и всё. И, опять же, зачем тянуть?       Очень смешной вопрос в контексте их ситуации.       Минхо какое-то время оценивает этот ответ. Хан не уверен, что солгал. Он, пожалуй, и правда так считает. Это как день рождения: хочется, чтобы он был завтра, когда остаются те самые два дня. Лечь спать, зная, что решающий миг будет не с пробуждением, а ещё через сутки, и как-то эти последние перед тортом сутки прожить — отвратительно.       За день ничего не поменяется. Он не будет более готов послезавтра.       — Ну, раз ты так думаешь... — произносит Минхо, и голос заглушён каким-то чувством, которому Джисон побаивается давать название. У Лино и так мягкий голос, но иногда он перетекает во что-то глубокое, идущее изнутри, чуть клокочуще-мурлычущее. — Давай спать?       — А? — вырывается. Опять задумался. — Ага.       Он, пока встаёт, двигается через силу, но сейчас это необходимо. Завтра, завтра, завтра — повторяет про себя.       И останавливается, оперевшись о спинку стула.       Трезвость мыслей возвращается, когда Джисон создаёт шаг расстояния. Но ему вдруг хочется внезапно, сильно, чтобы, если что-то завтра изменится в негативную сторону, то он хотя бы оставит в этой, старой реальности какой-то хороший след.       И им движет такое неясное, такое мутное, как инстинкт, приказание: попроси. Скажи о том, чего хочется. Его мозг уже затуманен эмоциями этого вечера, потому он не слишком боится — ему не хватает ещё не заражённых этими химическими реакциями нейронов, которые не поддались искушению и остались на верной страже охранять его рассудок, чтобы успеть испугаться. Но он уже откусил от счастья через край, и не уверен, не подавится ли следующим куском. Потому он вряд ли когда-нибудь произнесёт это без робости, громче шёпота, уже просто по привычке думая, что просит многого:       — Я могу лечь с тобой?       Не то, чтобы этого никогда раньше не случалось. Но обычно это происходило от того, что кто-то из них был подавлен; на самом деле, почти всегда это был Джисон. Минхо, как раненая кошка, в случае чего будет зализывать раны в одиночестве, если Хан не успеет поймать его и затащить к себе, чтобы, как умеет, обработать место, куда пришёлся удар. А вот Джисон другое дело: у него сердце на рукаве.       Это часто было о том, что ему было слишком страшно остаться ночью, в шторм, наедине с собой. Минхо — якорь. Огни святого Эльма загораются на его мачтах, ждущие удара молнии, но его не унесёт с курса, даже если вся ярость неба обрушится сверху. Может, размагнитит стрелку компаса, но якорь будет держать его там же, пока он со всем не разберётся.       Минхо ждёт несколько секунд, и в итоге просто встаёт. Делает шаг вперёд и медленно, будто боясь слишком сильно поколебать застывший вечер, берёт Джисона за запястье. Наклоняется ближе, так, что Хан ощущает запах шампуня, и — едва слышно, рядом с ухом:       — Тебе пора прекратить спрашивать.       Он задерживается в этом на секунду, моргая, давая Джисону время на принятие, прежде чем покидает кухню, оставляя на младшем призрачный след касания, который тот обхватывает второй рукой.       Джисон ждёт, пока шаги Минхо скроются в комнате, и только после этого разворачивает кисти ладонями к себе. И закрывает ими лицо, слыша ровный, не захлёбывающийся стук сердца, потому что захлёбываться кровью ему уже не пристало — ему просто вдруг стало так хорошо, что, по ощущению, никакая аритмия его не побеспокоит ещё лет пять. Сквозь пальцы смотрит на пол.       Он в прошлой жизни был священником, мучеником и ни разу не согрешил, раз получает это в нынешней.