cat trap

      Итак, Джисон никогда, никогда не назвал бы себя человеком, избавленным от тревог и сомнений. Но посреди всего хаоса, когда внутри него бушевал иссиня-чёрный шторм, бросающий корабли на камни и рифы, даже когда птицы, компасы, нити — всё сбивалось с курса, даже тогда он имел в себе качество, позволяющее ему вырулить к берегу.       Воля. Иногда на её пробуждение требовалось больше времени, иногда — меньше, но в решительный момент она всегда брала своё. Наверное, именно из-за неё он сумел выбраться из машины сам, хоть это и не принесло особой пользы, именно благодаря ней он в целом оказался на своём нынешнем жизненном месте. Без пламенной решимости, которая пробивалась сквозь недры холодных вод, он бы не смог ни петь, ни писать, ни в целом просыпаться по утрам с желанием прожить не только день, но и жизнь.       Сонхён, при всей своей наблюдательности уступив усталости, вряд ли заметил, как взгляд Джисона с бушующего эмоциями стал вдруг спокойным, как в нём медленно концентрируется решимость. У него ещё был способ, и, может, даже не один, чтобы как-то поменять ситуацию. По крайней мере, нужно их найти. Он поднимает телефон на вытянутых руках над собой, проверяет его на предмет отсутствия пропущенных звонков, как будто не сделал это уже несколько раз за утро, и, подумав несколько секунд, открывает вчерашние заметки. Джисон пробегается глазами по списку.       Ему пора разобраться в этом.       — Ты не можешь сказать мне, есть ли у него телефон при себе, да? Он не сломался?       Сонхён отрывается от бумаг, обернувшись к нему, и пару раз моргает, прежде чем ответить.       — Мне отдавали телефон. И я его, в свою очередь, тоже отдал. Но я не знаю, работает ли он и вообще брали ли его в руки.       Джисон надувает щёки, а потом выдыхает и вновь перекатывается в сидячее положение. Заодно отставляет, наконец, на прикроватную тумбочку салат. Он обращается к телефону, закрывает и открывает приложение, как будто надеется на то, что оно просто зависло, но картина не меняется.       — Его аккаунт не в сети со вчера.       Сонхён просто разводит руками в ответ на это заявление, имея в виду, что понятия не имеет, в какие и где аккаунты заходит Минхо.       — Я хочу помочь с чем-то, — Джисон закусывает губу на секунду. — Я хочу сделать всё, что могу. Машина. Там всё плохо?       Юрист поднимает указательный палец, мол, один момент, обращается к столу и за несколько секунд выуживает оттуда несколько отдельно сложенных листов.       — Сейчас она на аварийной парковке. Страховка есть, так что я прослежу, чтобы её отвезли в центр, но страховой эксперт пока молчит. Утром отзвонился, что ещё работает. Но, наверное, сегодня-завтра сделает заключение, обычно это не так уж долго, да и я объездил ему все уши с тем, что у нас всё ужасно срочно, — поясняет он, и Джисон видит, как в нём загорается его фирменная искра самодовольства от того, что в его руках всё схвачено. Это, конечно, здорово, но это не то, что он хотел услышать.       — А моя роль в этом какая?       — Вообще-то никакая, — Джисон кисло морщится, но Сонхён безжалостно разбивает его надежды. — Я вполне могу сам это всё решить. Если есть желание, то можно туда самому приехать, но это имеет смысл делать владельцу машины, а не тебе. Пока её осмотрят, пока дадут заключение, пока отбуксируют в центр. В общем, я тебе советую не морочить себе голову. С моей помощью вы разве что итоговый счёт увидите. Я могу договориться на верхах с тем, чтобы вам как-то компенсировали…       — Можно сделать так, чтобы это всё было оплачено мной? — прерывает Джисон.       Сонхён решает ему не возражать и просто кивает, записывая пару слов в своём раскрытом красном блокноте свободной рукой.       — Ты хочешь, чтобы это всё прошло мимо Минхо-щи?       — Он поймёт, — Джисон упирает голову на руки, а те — в колени. — Я думаю, он не будет против вещей, от которых мне становится легче на душе.       Сонхён, кажется, хотел посмеяться, по сдержался.       — Кажется, ты его хорошо понимаешь, — отвечает он в итоге со вздохом и кладёт документы обратно. — Ну, я видел машину. Из того, что могу сказать по опыту — через месяц, может, два, но не больше, заберёте её домой. Не похоже, чтобы там было всё так уж плохо. Хотя я не автомеханик, так что не надо строить никаких надежд. Подождём страховщиков.       — А камбэк? В итоге переносят?       Джисон не отрицает надежды, что вызывает в Сонёхене какое-то сочувствие, потому что он кидает на него как будто бы виноватый взгляд, но это проходит, стоит ему моргнуть.       — Чтобы это решить, надо собраться всей группой. Я знаю, что сейчас твои коллеги обсуждают это, но без вашего присутствия они не примут окончательного решения. А насчёт того, возможно ли это в целом…       Сонхён пожимает плечами. Он отворачивается к окну и откидывается на спинку стула, складывая ладони домиком, будто бы пародируя какого-то мыслителя, но Джисон не в состоянии вспомнить, какого.       — Юридически и технически — да, но много рисков. Много потерянных денег. Сам понимаешь. Не факт, что на такое согласятся. А так… Это будет трудно, но вы можете успеть перестроиться под семь человек? Я так понимаю, что это самый вероятный вариант.       Семь человек. Джисона вдруг за горло хватает смутное воспоминание.       Сначала их было девять. Он помнит эти бессонные ночи над ноутбуком в поиске того, как и куда стоит свести спешно перезаписанную партию, помнит в изнеможении дрожащие колени, помнит бесконечный страх, страх, страх, помнит, как над всеми висела немая паника, которую все чувствовали, но надеялись, что будет проще, если не высказывать её вслух, не давать ей названия. Вербализировать чувства тогда было трудно даже в комфортной обстановке, а в этом хаосе репетиционных, переговорных и всех прочих каких-бы-то-там-ни-было-онных комнат это было и вовсе невозможно.       Он тогда ещё не так хорошо знал Минхо. Знал, что он красивый. Что он вокалист. Что он разбирается в хореографиях. Знал, что он пришёл последним. Что он обычно берёт в магазине, в каком городе живут его родители, какую рубашку любит. Что зачем-то хранит вещи в узелках. Боже, какой же он странный. Но красивый. А ещё никогда его не поучает, чем вызывает особый восторг, потому что Джисон и сам прекрасно, так-то, справляется. Да, совершенно верно. Если это много раз повторить, то это станет правдой. Что ещё? Что у него тёплые руки, с ним приятно переплетать пальцы. Приятно только потому, что руки тёплые, да. От них согревается что-то внутри, но это всё пустяки.       — Ты дебютируешь где-то ещё. Мы будем дружить. На премиях встречаться. Да? — у Джисона дрожит голос. Предательски, выдающе. Ещё у него дрожат руки — это Минхо точно чувствует под пальцами, всё так же тёплыми, всё так же нежными. Ещё дрожит, наверное, сама душа, дрожит что-то в рёбрах. Дрожит мир по углам. — Они просто идиоты.       — Не расстраивайся так, Джисон-а, — Минхо пытается улыбнуться, но выходит как-то неустойчиво. Тем не менее, его голос ровный и тихий. Он продолжает шутливо: — Моё лицо тебе ещё надоест. Я ведь теперь оккупирую все студии по очереди, чтобы дебютировать где-то ещё, чтобы с тобой дружить и встречаться на премиях. Ну, соберись, — неясно, точно ли только Джисону это сказано.       — Я не понимаю, как можно тебя упустить, — он смотрит в пространство между ними, а не Минхо в лицо. Посмотрит в лицо — и станет ещё сложнее. — Это просто бред. Ты же столько выучил. Это несправедливо.       — Значит, так надо. Знаешь. Иногда надо просто… довериться происходящему. Так будет легче.       Джисон делает ещё два судорожных вдоха, прежде чем резко поднять лицо, пересечься с чужим взглядом с интенсивностью, которая просыпается в нём в такие решающие моменты. Он едва-едва выдавливает слова, но не от нерешительности, а от переполняющих эмоций:       — Я хотел, чтобы ты был в группе тоже. Я не хочу этому доверяться. Это… это происходящее. Это не то, что мне нужно.       Минхо молчит, видимо, не найдя, что ответить.       Джисон не помнит, какая тогда была погода. Что было на нём надето. Он в целом почти ничего не помнит, кроме того, что на его руке крепче сжались пальцы Минхо, пока лицо у него как будто бы бледнело прямо обратно тому, как подступающие слёзы горячили собственные щёки. Он не совсем думает, когда в конце концов, прождав несколько секунд, порывается вперёд, хватает свободной рукой Минхо за шею в каком-то отчаянном объятии, утыкается носом ему в плечо, зажмуривается.       — Я не хочу без тебя продолжать, — на последнем слове горло сжимается в спазме.       Их стало восемь.       Позднее чужая рука выскальзывает из его собственной, и что-то в нём надламывается с едва слышным звуком, когда он смотрит Минхо в спину. Что-то сухое, как ветка, и оставляющее после себя труху, от которой не избавиться — всегда чувствуешь пыль при вдохе, отчего полноценно дышать не выходит.       А теперь их должно стать семь?       — Мы не перестроимся, — без колебаний отвечает он. Ногти чуть крепче впиваются в щёки, заземляя.       — Я понимаю, что ты расстроен, но вы ведь выступали какое-то время без Хён…       — Именно поэтому и не будем так больше делать! — рявкает Джисон. Сонхён вмиг оборачивается и не отступает под его взглядом, но немного удивлён открытому и внезапному противостоянию. — Ты предлагаешь Минхо пропустить все хореографии, которые он лично ставил? Не выступить ни с одной из своих партий?       — Я это и не решаю, — его представитель прищуривается. — Я честно говорю, что это самый вероятный вариант.       — Разве ты не понимаешь, что он почувствует? Он ведь…       Джисон не договаривает. Он просто надеется, что Сонхён поймёт и так. Минхо пережил исключение один раз, но как на него повлияет второе, пусть и иного рода, не мог предсказать никто.       В ответ ему как можно ровнее и спокойно произносят:       — Я всегда стараюсь вас всех защищать. И мне неприятна мысль, что произойдёт то, чего вы не хотите. Но у нас будет совещание, и его итог мы оспорить не сможем. Мне нужно поговорить со всеми, чтобы понять, чего хотите вы. И поговорить с верхушкой, чтобы понять, чего хочет она. А потом найти что-то общее, чтобы и ваши интересы были удовлетворены. Всё, что я могу сделать — это помочь вам в переговорах, но решение выносим не мы.       Он закусывает щёку изнутри. Делает глубокий вдох, чтобы успокоить вспыхнувшее внутри негодование. Ему нужно волноваться о том, на что он может повлиять здесь и сейчас, а не на то, что предстоит только в будущем. Бросает взгляд на заметки.       — А что с фотографиями?       — Да ничего необычного. Ребята провели ночную смену в офисе, допытались до всего, что только могли. На парочку новостных агентств, у которых хватило мозгов выложить, написали претензии. Думаю, многое из того, что ты вчера видел, должны были уже поудалять. Пару часов назад мне написали, что будут искать тех, кто сфотографировал, по камерам это нетрудно вычислить, так что наверняка прижмут.       Сонхён фыркает.       — Ну и… Знаешь, это интернет. Такое должны забыть уже через месяц. Найдут что-то, чтобы отвлечь людей от этого всего. Жди теперь какой-то вырытый из-под земли скандал. На твоём месте я бы не сильно волновался. Лучше напиши, наверное, что-то в Баббл, а то там люди с ума сходят.       Джисон поморщился. Ему определённо стоит, но он не понимает, как и что ему сформулировать. Привет, я проснулся с утра пораньше в прекрасном настроении, у меня всё просто отлично, через неделю встретимся на предзаписи? Один нюанс — без одного из нас. А так, в целом, ничего страшного. У меня постоянно открывается рана в плече, хотя я сам в этом виноват, а ещё я ощущаю себя абсолютно бесполезным, ведь большую часть полезных дел растаскали мои юристы и менеджеры. Как там Минхо? Хотел бы знать!       Его размышления прерывает уведомление, и он мгновенно открывает переписку. Джисон-и, привет. Напиши номер палаты, пожалуйста. Меня тут не хотят к тебе провожать, не знаю, в чём дело 12:32

здравствуйте!!! 2, травматология

кто вам запрещает?

12:32

Как забавно, у нас тоже 2 Тут какая-то женщина-юрист. Она говорит, что нужно разрешение твоего представителя. Как его получить? 12:33

как все труууууудно (˶╥ ╥)

щас все будет! я попрошу его вас проводить. вы ведь там??

12:33

Подожди, у меня есть идея получше Ты можешь сам сюда прийти? 12:33       Джисон сглатывает.

мне говорили, он не хочет, чтобы я приходил

12:33

А ты что, ему поверил? Такое может выдать либо человек с травмой головы, либо Минхо-я 12:33       Джисон чувствует, как сердце пропускает удар.

у него травма головы??!??!?!?

12:33

Джисон-и, никогда не становись умнее, это очень смешно. Даже он посмеялся 12:33 В общем, мы ждём 12:34       — Что смешного? — стонет он, приглушая экран, и оказывается ногами на полу.       Джисон без труда попадет в услужливо оставленные персоналом тапочки, встаёт, бегло отряхнув что-то с белоснежной больничной формы. В комнате почему-то нет зеркала, потому он хватает телефон, постукивает пару раз по трещине, но решает не отвлекаться. Одной рукой наведя какое-то подобие порядка на голове, он оборачивается к с интересом следящему за ним Сонхёну.       — Где торакальное отделение?       Джисону наконец-то удаётся по-настоящему удивить своего несчастного представителя. Видимо, Сонхён считает его либо лишённым памяти, либо отчаянно упёртым, но тактичность берёт вверх, потому он благоразумно решает переспросить:       — Я что-то упускаю?       — Мама Минхо написала. Сказала, что они ждут меня.       — Ну, раз мама написала, то это святое, — вздыхает он. — А Союн в курсе?       — Да. Они точно говорили.       — Это… Ладно, — Сонхён, видимо, не до конца убеждён, да и недавние предложения Джисона немного криминального духа все ещё жили в его голове, но он решает ему довериться. — Ты не против, если тебя проводит персонал?       Джисон равнодушно поводит здоровым плечом, отвечая немым согласием. Вдруг нервничает, вспоминая, что он без макияжа, с нечищенными зубами, с небольшой, но повязкой над ухом, и более объёмной на плече, да и вообще как-то помято выглядит. Хочется накинуть на себя ещё какой-нибудь халат, а лучше ещё три слоя чего-нибудь, потому что являться так к Минхо и его маме становится ужасно неловко. Он же не раненый боец какой-нибудь.       В любом случае, на это у него нет времени — представление о том, чтобы наводить порядок на лице именно сейчас, было просто смешным. У него от нервов и нетерпения подрагивают руки, когда он бросает телефон на кровать. Чувствует, как разгоняется сердцебиение. Вдох, четыре секунды, выдох. Он даже перед тем, как пойти с Минхо поесть в очередной ресторанчик, после которого будет написывать Феликсу, так не нервничает. В целом, это чем-то похоже на ситуации, когда он приезжает к Минхо домой. Да, это намного ближе. Только и там он старается выглядеть наилучшим образом, как самый порядочный, богатый, честный гражданин Южной Кореи, и он явно далёк от этого образа сейчас.       Он нажимает кнопку вызова персонала, и менее чем через минуту в палату открывается дверь, а в ней появляется высокого роста девушка в форме клиники с крайне усталым и серьёзным лицом. Джисон не уверен, какую должность она тут занимает, потому не решается это как-то обозначать в своей голове. Она не утруждает себя долгими разглагольствованиями и с ней удаётся быстро перейти к сути дела, так что, не до конца успев это даже сообразить, он вмиг оказывается перед нужной дверью.       Сделав один поворот по коридору и отняв у себя около пятнадцати секунд жизни.       Ему даже неловко, что он кого-то вызывал для того, чтобы сделать это открытие, и чувствует себя ужасно глупо. Поклонившись в прощании, девушка, к её чести не сказав ему ни слова об этой ситуации, спешно удаляется.       Вокруг гробовая тишина. Джисон немного ошарашен, обернувшись на указатель, находящийся в пролете между отделениями. Он ясно свидетельствует, что он находится в торакальном отделении, а в пяти метрах от него — травматологическое. Почему Сонхён просто не мог ему этого сказать? С одним поворотом он бы справился, разве нет? Джисон вполне может оправдать себя за то, что он ни разу не поднял глаз прочитать, что написано у потолка, но ведь Сонхён-то точно знал!       Всё это время он был в трёх шагах.       Он встряхивает головой, отгоняя негодование. Он может спросить об этом позже, наверное. Допустим, Сонхён не хотел над ним издеваться и просто заработался. Если так подумать, всё, вообще-то, логично. Логично ставить все такие вещи на одном этаже, логично в целом положить их в соседние палаты. Так и менеджерам проще, и юристам, и полицейским, и врачам. Всем.       Ему правда стоит начать думать побольше, если он хочет сделать что-то стоящее.       Вздохнув, он дважды ударяет костяшками по двери, и она почти сразу же распахивается. Страх ненадолго сменяется оцепенением, заставляя его застыть с поднятой рукой. Свет внутри приглушён. Мама Минхо улыбается в точности, как её сын. Точнее, наверное, наоборот…       — У-у, Джисон-и-и, это что за безобразие? — она ловит его, пока он выпрямляется из запоздалого поклона, осторожно коснувшись повязки над ухом. — Ты же сказал мне, что у тебя просто царапины!       От неё исходит едва уловимый аромат готовки и мягко-сладких духов. А ещё кошек. Он правда хотел бы уделить этой чудесной женщине много внимания, но его взгляд неотвратимо идёт дальше. Скользит по задёрнутым шторам, светло-голубым стенам, по какой-то куче оборудования. Два или три шеста с капельницами, масками, какими-то трубочками — и зачем это всё?       — Это всё равно пустяки. Я могу…       — Да-да, — она окидывает его быстрым, но внимательным взглядом, но не находит визуально каких-то других серьёзных повреждений, потому берёт его за запястье и разворачивается, увлекая за собой в палату. Правда, отпускает уже через пару шагов, плавно перестраивается назад и легким толчком в спину направляет его вперёд. — На столике твоя часть кимбапа, Джисон-и! Поешь, если хочешь, я постаралась сделать твой менее острым.       Едва ли он слышал, что она говорила и в какой момент выпорхнула из палаты. Его внимание застывает на Минхо с той секунды, как только он его увидел, и теперь не может схватиться за что-то ещё. Он нерешительно заламывает пальцы перед собой, чувствуя внезапную сухость за языком. В мыслях всё мгновенно спуталось, слова застыли где-то там, ещё на подкорках, потому что — Минхо. Укутанный в пледы, видимо, мама привезла из дома, подушки всех сортов, количество которых он не понимает, с какой-то кучей приборов, преимущественно с правой стороны. Он, едва Джисон вошёл, отвернулся к зашторенному окну, и тот без труда видит напряжённую линию челюсти и шеи, дрожь в ресницах и беспорядочно лежащие чёрные пряди.       Ему физически больно от того, как жестоко его бросает между двух сил. Одна тянет его вперёд — как-то коснуться, ощутить биение крови под пальцами, это желание в нём практически сильнее всего. Он понимает, почему — вчера он боялся его не найти. Против страха смерти ему хочется в каком-то до сладости нежном жесте поправить волосы, прижаться лицом к чужому плечу, к шее, как он обычно и делает, когда ему не по себе, распахнутой ладонью пройтись по щеке, груди, бедру, просто чтобы ощутить какое-то давление в ответ, ощущение живого, тёплого. Изгнать из них это воспоминание навсегда, выветрить запах крови и асфальта, забыть звук удара.       Но он стоит на месте, стиснутый боязнью, испугом, тревогой. Как теперь прикасаться, чтобы не сделать хуже? Как теперь заговорить? Он даёт себе мысленную пощечину — у него нет права рассыпаться тут от чувств, застыв в метре от приподнятого изголовья кровати, ему надо что-то обязательно сделать. Он не может вернуть всё назад, в прошлое, но и в настоящем он не понимает, куда деть это бестолковое тело и как правильнее подступиться. Джисон не уверен, что сделала мама Минхо, чтобы тот передумал, но ему надо схватиться за этот шанс, по крайней мере, пока Союн тоже почему-то нет рядом.       Проходит, наверное, неплохое такое количество тиков по секундной стрелке, прежде чем Джисон с трудом выдавливает, и слова падают между ними, будто звучат громко, хотя это не так:       — Как ты?       Минхо переводит на него взгляд, и, видимо, много чего бы сказал, если бы мог, но поза Джисона и его перепуганный вид напрочь отбивают у него это желание. Он сначала хмурится, потом вздёргивает бровь в вопросе, мол, я-то? На себя бы посмотрел.       — Неважно, — в итоге формулирует Минхо шелестящим шепотом. Сразу после этого, будто для этого слова ему потребовалось усилие, делает несколько неглубоких вдохов, и Джисон следит за этим движением грудной клетки, ощущая укол в сердце.       — Не говори, если больно, — торопливо исправляется он, и это, кажется, ломает в нём какой-то барьер, потому что дальше слова вдруг идут стремительно. Это ощущается разрывом какой-то связки, звучным, прострелившим через всё тело, после которой сустав, болезненный и горящий, выпадает, ничем не сдержанный, и он говорит, говорит: — Я понимаю, почему ты не хотел, чтобы я тут был. Но это моя вина, — Минхо пытается что-то вставить, но Джисон ему не даёт, продолжая с колебанием, островато по углам, но без пауз. — Все могут сколько угодно меня убеждать, что это не так, но это я всё затеял. Если бы… Если бы я был на твоём месте, то это было бы справедливее. А теперь… Я знаю, что тебе это не нравится, но я несу ответственность, потому…       — Нет, — с вымученным нажимом прерывает Минхо, и Джисон замолкает. Он ощущает, что теперь слова имеют гораздо больше веса, а ещё больше — то, что пока не облачить в сложные предложения. Это не было совсем уж незнакомой территорией, ему не впервой читать по жестам, мимике, тону, и обычно он с этим легко справлялся. Но теперь всё было смазано болью, и было неясно, где начинается гримаса отвращения к нему, а где — к слабости, где усталость от его чуши, а где — от больничной койки.       Он медленно опускает руки, после чего Минхо кивает на кровать. Джисон бросает вопросительный взгляд. Минхо закатывает глаза, кивает снова, уже более раздражённо, и морщится. Видимо, слишком резкое движение.       В целом, так вполне можно говорить. Он аккуратно присаживается, стараясь занимать как можно меньше места, решив не провоцировать его на третье движение. Если их активность растёт в прямой пропорции, то ему лучше до этого не доводить. Левая сторона полностью свободна от предметов — он догадывается, что их было бы тяжелее взять, — но по правой в ряд выстроены тумбочка и стол. На первой он замечает какой-то прибор, но решает пока о нём не спрашивать, а на втором расположилось несколько заботливо упакованных свёртков, на часть из которых приклеен стикер с буквой Д. Видимо, это его.       Тем не менее, взгляд снова быстро вернулся к лицу Минхо. Пересёкся с чужим, и блестящая темнота, всегда полная звёзд, казалась теперь особенно тихой. Наблюдающей, ждущей чего-то. Видимо, чтобы он что-то сказал или сделал? Он решает не гадать, и спрашивает уже гораздо тише, с сквозящей сквозь голос заботой, которую он не в силах скрыть.       — Что я могу сделать? — на выдохе, и в этом застывает столько горечи, что ноет что-то внутри.       Взгляд в ответ прищуривается, как будто задумывается, но потом Минхо закрывает глаза, отворачивается снова. Хотя отвечает быстро, пусть и за два выдоха, а не за один:       — Это… смешно.       — Я не в настроении смеяться, — сразу отзывается Джисон.       — Плохо.       — Что — плохо? Что мне не до смеха? — он хмурится.       Минхо осторожно качает головой, не открывая глаз, но уголок губ трогает усмешка. Джисон, уловив и это, позволяет плечам немного осесть в расслаблении, даёт молчанию повиснуть между ними. Не то, чтобы оно неловкое, но явно ожидающее, чем-то наполненное.       В любом случае, он пользуется тем, что его не видят, чтобы ещё раз всмотреться в чужое лицо. Ему привычно мало, а сейчас — невыносимо мало. Мало контакта, мало площади соприкосновения, мало ощущений в памяти о том, как это ощущается под кончиками пальцев. Под губами — вообще молчит, из опыта — попытка измерить так температуру, за которую он получил потом по лбу, и пара ошалевше смелых выходок на камеру. Но сейчас это не так важно. Больше ему хочется знать, что за кожей, за мышцами, за костями — что в мыслях; хочется узнать, как он может пробраться внутрь и забрать на себя все травмы, ссадины, ушибы. Он бы с удовольствием сломал рёбра дважды, если бы это значило, что Минхо не сломает ни одного. У него нет способа это сделать, но есть желание, и, наверное, с этим как-то можно работать?       Опять же, он всегда как-то находил способ, если хорошенько размышлял над проблемой.       Он находил способ вытащить Минхо из репетиционной, когда тот застревал в ней допоздна. Находил способ засунуть в него что-то вкусное, даже если они были на какой-то из строжайших диет. Находил способ отвесить ему лишний комплимент или похвалу, поддержать взглядом через всю сцену, развеселить. Он не отрицает, Феликс в чём-то прав — он чаще других успешно находит к нему путь.       Но никогда это не было связано со страхом потери. Мысль о том, что когда-то они разойдутся, казалась абсурдной, невозможной. Особенно сейчас, когда Джисон иногда переставал понимать, где начинается его одежда и кончается чужая, когда стало без разницы, где чья кружка, кто сколько потратил на еду и так далее. Независимо ни от чего, было абсолютно ясно — они точно не смогут легко друг друга отпустить, и в последнее время у него не было повода думать, что что-то изменится.       Если их не разлучили ни слухи, ни давление, ни что-угодно-ещё, то оставалось только одно средство — смерть. И они, наверное, были в шаге или двух, в какой-то небольшой случайности от того, чтобы всё закончилось иначе. Да, пара месяцев, вспоминая Феликса, и правда ничто, если все живы и здоровы. Наверное, ему стоит прислушиваться и вот так вот всё это оценивать.       Он роняет взгляд на руки, вспоминая, как одна из них схватилась за осколок стекла в плече, а другая касалась чужой шеи. Эти воспоминания в каком-то тумане, смазаны гарью, бензином. Если у вас нет медицинского образования, то вряд ли вы с первой же попытки нащупаете пульс. А если вы в панике — вы можете даже пропустить его мимо, особенно первые несколько секунд. И этих нескольких секунд хватает, чтобы собственное сердце тоже на мгновение перестало биться.       Вот это он хорошо помнит. Секунда, две, три, четыре, пять отсутствия. Помнит, как зашумело в голове, как почти вырвался из самого нутра какой-то страшный звук, прежде чем пальцами он ощутил живой такт. Как всё в нём напряглось, готовое оборваться, как срываются тросы в лифтах.       — Знаешь, — прерывает его Минхо, наконец, вернув к нему внимание. Джисон вздрагивает всем телом, подняв на него отсутствующий, все ещё погруженный в тот момент взгляд. Вновь пауза на несколько вдохов, проходящих по поверхности, с неполным трепетом лёгких, и Минхо, видимо, успевает за это время что-то понять. — Это я предложил. Поехать завтра. Я первый, — он поморщился, ощутив всплеск боли от такого длинного предложения, и на мгновение сжал зубы. — Заканчивай.       — Но я…       Минхо умудряется состроить настолько осуждающее выражение лица, что Джисон осекается. Ладно, он поспорит с ним позже, либо сидя на диване и перекидываясь препираниями в телефоне, либо ещё позднее, когда это всё можно будет нормально высказать вслух.       — Дурак, — беззлобно шепчет Минхо в ответ на то, как Джисон насупился. — Не смейся?       — Я же сказал, что не буду.       На этом слова прервались. То ли покалеченное дыхание требовало передышки, то ли стали просто не нужны. Минхо, ещё немного поколебавшись, в итоге медленно отнимает левую руку от кровати и разворачивает её ладонью вверх. Джисон моргает пару раз, прежде чем сообразить, что от него хотят, и опасливо, страшась спугнуть момент, кладёт свою сверху.       Чужие пальцы вмиг перехватывают его запястье, указательный и средний впиваются в него вены. Рывок на себя. Джисон ахает, другую руку приходится использовать за опору, чтобы не упасть лицом вниз, и хочет было инстинктивно вырваться, не столько ради себя, сколько помня о рёбрах, ловя искажение от вспышки боли на лице Минхо, но вдруг понимает, зачем это нужно.       Кто бы что ни говорил, но они и правда всегда были на одной волне.       Он считает — раз, два, просто чтобы до конца обработать происходящее, — едва верит своим глазам, прежде чем отзеркалить движение, и обхватить другую руку так, как хватает силы в его положении. Кожа к коже, и они оба чувствуют необходимую пульсацию под пальцами, напоминающую о том, что обоим было нужно — ощутить, что чужое присутствие реально, не приснилось, не выдумано. У обоих сердце стучит быстро, но, может, Джисону кажется, а может, и правда ритм со временем синхронизируется, потому что тепло расходится равномерными волнами.       Он теряется в этом, поднимает взгляд. Видит напротив то же самое, что в нём — страх. Не за себя, а за другого. Его озаряет смутным пониманием, что, наверное, в своих терзаниях он далеко не одинок. Минхо точно не из тех людей, кто беспокоятся в первую очередь за себя. Будь Джисон на месте водителя, его бы точно так же пожирала совесть. Но, в отличие от Минхо, он хотя бы может высказаться, ему не нужно экономить силу для слов и держаться за него сквозь боль. Он старается, правда старается передать это всё.       — Можно я? — Джисон содрогается в плечах, но вновь отгоняет нахлынувшие эмоции. Минхо сначала подозрительно склоняет голову набок, но потом кивает, и Джисон в то же мгновение оказывается на полметра ближе, меняет положение кисти так, чтобы переплести пальцы в замок, и прижимает к своей щеке. Это не слишком новый жест — не сосчитать, сколько раз ему смахивали слёзы, если честно. Но сейчас как-то иначе. Не хочется отпускать. У Минхо вздрогнули веки, и в нём впервые за это время проявляется какая-то мягкость в напряжённых чертах, и Джисон жалеет, так жалеет, что не может прочитать то, что в чужой душе.       Потому он выдыхает. Ничего не говорит. Только смотрит, легко проводя большим пальцем по коже, смотрит, заставляя себя заменять те страшные, холодные секунды этими, тёплыми, и смотрит, словно впервые увидев, хотя прошли едва ли сутки с момента, как он сел на пассажирское сидение. И в ответ тоже — уставший, немного затуманенный, видимо, от тех самых обезболивающих, взгляд, но неподдельно согретый в ядре.       У Джисона много всего внутри крутится, что-то, о чём он даже думать не хочет, но прижатые к скуле костяшки, да так, что болит кость, медленно его распутывают.