cat trap

      Это ощущение, когда контроль над обстоятельствами ускользает сквозь пальцы, ему до боли знакомо.       Раньше он справлялся с этим сам. Проводил часы в звукозаписи, бесцельно переставляя дорожки, брал пятый кофе из автомата и писал маме, что всё нормально, просто он немного занят. Даже тогда, когда нормальным ничего не казалось.       И вообще, когда на него впервые направили камеру, он ощутил себя, может, малость испуганно, но гораздо яснее было другое чувство — он больше здесь ничего не контролирует. На самом деле, чувство немного преувеличенное — в большинстве своём он вполне себе выбирал, что ему сказать, куда пройти или куда взглянуть. Но какие-то его части автоматически приглаживались, а какие-то выставлялись напоказ, стоило рядом оказаться объективу.       Плохо ли это? Вверить другим людям ответственность за то, в какую машину он сядет, в какую гримерку он зайдёт и в какой костюм ему сегодня одеваться… Звучит, на самом деле, хорошо. Но вот вверить им свою личность было гораздо труднее. Эта мысль до сих пор мелькает в нём каждый раз, когда надо подставиться под кисточку с тушью или вспомнить о том, что ему нельзя говорить и делать, чтобы не слушать выговор от деловых костюмов с говорящими головами. Людьми он их считал, конечно, но когда тебе диктуют, что не стоило показывать, что не стоило так себя вести, что не стоило так себя подавать — проще абстрагироваться, чем принимать глубоко лично.       В некоторые утра он заглядывал в зеркало и убеждал себя, что он все ещё себе принадлежит. Бритва в руках подрагивала, когда он вёл ею по коже и думал, что это лицо сегодня на фотосессии нужно будет продать. Хёнджин, вон, без ума от этой мысли, Феликс туда же. У Феликса вообще модных журналов и агентств в жизни иногда больше, чем групповых репетиций. Остальным, вроде, всё равно, а он стоит тут и размышляет, точно ли он в ванной общежития и он на сцене — один человек?       Он никогда не чувствовал, что ему нужно прямо уж играть какую-то роль. Наоборот, под испепеляющим объективом всё лишнее сгорает и остаётся чистая концентрация всех его лучших черт. Смелый, решительный, дерзкий, талантливый — вот, что он думает о себе, когда удаётся безошибочно отдать свою партию. Перед шагом вперёд, будь то в центр хореографии или в целом выходя из кулис, ему всегда страшно, но в процессе — да, всё сгорает. Остаётся непоколебимое, то, что огнём только закаляется и с каждым концертом сияет ярче.       Но всегда, всегда эта фоновая мысль, особенно в плохой день, когда всё становится слишком чересчур: это ведь всё ещё я? а полюбили бы меня фанаты, увидь они меня сейчас? мне не стоит ведь сейчас говорить что-то личное? или, наоборот, стоит — останутся только те, кто правда меня любит?       И именно поэтому эти фотографии оказались лезвием той самой лопаты, которой он когда-то набрасывал землю на свои страхи. Вонзились в какую-то подкорку, упёрлись с глухим стуком в крышку ящиков, куда он годами кропотливо складывал свои сомнения, и стук этот разнёсся эхом по всей черепной коробке.       Если уж накрывало, то раньше он, опять же, справлялся сам. Смотрел, как целостность распадается на песок, а тот свободно течёт между костяшек. Всё равно потом вся эта пыль обратно затвердеет, в крайнем случае можно будет как-нибудь прилепить на себя клеем и двинуться дальше. Неважно, что неудобно и выглядит так себе — всё равно потом снова переделывать. И когда впервые его в этот момент коснулась другая рука, он помнит, холодная после осенней улицы, и мелькнуло лицо — пронзительно острое, особенно с макияжем, но мягкое в выражении глаз, всё вмиг остановилось. Разбрелось по местам, улеглось, прислушалось, но не услышало колебания тревожных струн разума.       Только вот сейчас тот, кто мог ему это дать, был причиной того, как струны рвались, отыгрывая свой неровный ритм, каждая — расстроенная нота. Разговор Сонхёна и Чана то и дело ускользал, да и те быстро поняли, что Джисону не до них, хотя и кидали на него периодически беспокойные взгляды. Мозг отчаянно пытался выбрать, что ему ощущать: то ли полную апатию от греха подальше, то ли всё разом. Нет, он точно не самый сильный человек на этой планете, точно слабее людей, которые с ним даже в этой же комнате находятся. Но он не совсем безнадёжен и вполне может собрать себя, вспомнить, как раньше лепил на себя отпавшие части, всего лишь вспомнить старый навык, как сесть на велосипед спустя десять лет.       Почему-то не получается. С него будто сняли несколько верхних слоев, потому всё теперь ощущается слишком опасным и твёрдым. Заламывает пальцы, кусает губы, в голове по кругу то всё, то ничего. Ну и дурость.       Значительным достижением переговоров трёх сторон было только то, чтобы уговорить его таки остаться на дообследование. К тому же, тогда он сможет первым попасть к Минхо, когда врачи разрешат посещения. Это было ключевым аргументом, на самом деле. Так что Сонхён, вызвавшись представлять его весьма путанные, хоть и в сущности однонаправленные, если разобраться, интересы, машет рукой на принесённый каким-то очередным новым человеком отказ, и на лице этого бедолаги облегчение такое, будто его только что вырвали из лап смертной казни. Джисон даже немного рад: хоть у кого-то будет неплохой день сегодня. Снова смотрит в окно: все ещё тошнотворно яркое солнце, и он почти скрипит зубами, сжимая их так, что отдаётся в нервы под коронками.       Всё, что нужно, он решил выполнить со смирением и чисто механически. От крови мутило, так что на сдаче анализа, хотя он и не совсем понимал, зачем его вообще берут, пришлось отвернуться в стену, будто он снова в школе и пока что боится уколов. На рентгене он едва слышал, какую часть тела подставлять и что вообще делать, благо, врач попался очень понимающий и обошёлся с ним крайне терпеливо. Всем попавшимся специалистам он задавал один и тот же вопрос: вы разбираетесь в переломах рёбер? И получал в ответ очень озадаченные взгляды, мол, у тебя-то с рёбрами всё в порядке.       К тому моменту, как его, наконец, отправляют обратно в палату, ему уже провели небольшую экскурсию и он немного пришёл в себя, осознав, что он в каком-то элитном крыле клиники и, как его уверили, никто посторонний сюда не войдет. Вряд ли какой-то миллионер из палаты напротив, который лениво вышел в обнимку с переносной капельницей из своих дверей на переполох, придал его персоне значение. Его больше интересовало, когда придут прибираться в его палате, в которой он, видимо, не первый день.       Это немного успокоило, потому что Джисон, если честно, все ещё слабо понимал, сколько времени он тут проведёт. Чан исчез разбираться с агентством, держа на лице слишком уж много эмоций, все из которых смешались, как глина, в твёрдую рабочую маску, которой сначала нужно решить все проблемы, а потом уже подумать о себе. Маска частая, привычная, почти вторая шкура. Сонхён, постукивая ручкой по красному блокноту, слушал рекомендации одного из специалистов с предельным вниманием, намереваясь потом в своей манере передать их. Да, термин “представитель” он воспринимал, наверное, слишком буквально, но это не было какой-то новинкой — Джисон верил, что он и правда желает им помочь и позаботиться об их благополучии, и всё его волнение за сразу восьмерых сейчас было сосредоточено именно на нём. В общем, Сонхён был хороший человек, так заключил Джисон. Только немного своенравный, но не ему за это кого-то осуждать — благодаря диковатому нраву этот парень и выжил в своей среде, полной лицемерия, да и показывал его в исключительно пригодной для этого ситуации. Его самоконтролю и, признаться, какой-то доле актёрского мастерства обычный человек точно бы позавидовал, но Джисон легко читал за этим годы практики и ошибок.       Интересно, кого приставили к Минхо. Наверняка этот человек носится по делам в другом отделении клиники, потому он его и не видел, но ведь Сонхён-то наверняка знает, они ведь должны держать контакт? Надо будет у него спросить.       Джисон захлопывает за собой дверь и, наконец, выдыхает, прижавшись к ней лопатками и затылком. Закрывает глаза, позволив себе было полминуты тишины, но прямо в дерево, словно ему в голову, постучали. Он на мгновение думал игнорировать это, прокрутил пару вариантов в голове, где он посылает человека по обратную сторону к чертовой матери, или притворяется мёртвым, или ещё что-то такое. Проведя руками по лицу и собрав на него остаток самообладания, он разворачивается, резким движением тянет дверь на себя, и видит — Феликса. Моргает.       Феликс на обеих руках протягивает ему сумку с вещами, ослепительно улыбается, а потом врывается вперёд. Сумка по пути улетает на пол, а он обхватывает Джисона, чуть не сбивая его с ног, зарывается лицом ему в плечо, в шею, куда получается, бормочет:       — Ты как?       Светлые волосы щекочут ему подбородок, но он скорее отрежет себе конечности по локти, чем как-то Феликса оттолкнёт, так что обнимает его в ответ — плевал он на возмущённо рявкающее на это плечо — и выдыхает:       — Пиздец.       Феликс вдруг сам отстраняется, хватает его за запястья, смотрит в глаза. Джисон так ужасно рад его видеть, буквально самое светлое существо на этой планете, которое пришло освещать его тоже, что почти слёзы собираются.       — Все хотели поехать, но нам нельзя, сам понимаешь, но честь выпала мне. Пришлось подключать свои лучшие техники. Теперь я должен всем пирог. Неважно, — мотает головой. — Сумку все собирали, разберёшь сам, но там одежда, и чего-то вкусного положили, и всего подряд. Зарядка. О, ещё телефон! По пути забрал, я как гонец туда-сюда помотался, чтобы наших к тебе не таскать, но с ним всё нормально, включается.       Джисон периодически кивает, но замечает факт того, что сумка принадлежит какому-то из десятка, если не двадцати, брендов, с которыми Феликс тесно сотрудничает, и это первое, что его веселит за последнее время. Он не сдерживается:       — Зачем ты её бросил? Ты хоть в курсе, сколько она стоит?       — Эта первая, что под руку попалась, — шепчет Феликс предельно серьёзно и, ладно, на его лица вина, и Джисон хотя бы немного улыбается. — В свою защиту: ты мне просто нужнее, чем сумка. Сумок я сколько еще увижу? А тебя…       Не договаривает. Сглатывает. Джисон примерно понимает, что он хотел сказать, так что не настаивает продолжать.       — Всё. Я ещё с Сонхёном успел поболтать, пока ты там и сям. Господь, какой же он решала, его тут все уже знают. Пошли сядем, я стоя не хочу языком чесать.       Феликс одной рукой хватает сумку, второй — стул, не оставляя Джисону возможности показать себя с полезной стороны, и лишь кивает ему на кровать. Усадив сначала его, потом себя, он позволяет ему копаться в вещах, пока сам, перекинув ногу на ногу и обхватив верхнее колено пальцами, принимается рассказывать.       Рассказывает он о том, что по пути сюда естественным образом примагнитил всех и вся. Как он уже упомянул, он пересекся сначала с полицией, которую упросил отдать вещи из машины ему, и Джисон не уверен, насколько это законно, но всем, кто его окружает сегодня, на всякие формальности и правила явно всё равно, когда речь заходит о том, чтобы сделать ему приятное. Это почти ошеломляет. Ему все ещё интересно, каким образом Сонхён вытянул информацию с врача Минхо. Ах, точно, Минхо. Нет, всё же думать об этом всём именно сейчас немного опасно, ему надо хотя бы в своем теле как-то дожить эти сутки. Возвращается ушами к Феликсу, а не к своим внутренним демонам, параллельно ставя телефон на зарядку.       Следующим тот подхватил Сонхёна, который быстро Феликсу надиктовал, что заявление от компании будет вечером, что палату они могут посещать в такие-то часы, Джисон не запомнил, и что завтра будут ещё какие-то сложные диалоги. Что-то о деятельности, о камбэке, о физиотерапии и так далее. Слишком много слов. И вина не Феликса, слова-то все важные, и говорит он по делу, без воды. Но, нет, внутренний демон не затыкается: теперь, ухватившись, словно за крючок, он настойчиво тянул удочку вниз и вниз, постоянно дёргая за неё, так что теперь едва ли что-то кажется важным, как только эта мысль снова вернулась ему в голову. Видимо, её надо всё же озвучить:       — Ты уже в курсе? — прерывает он Феликса, пока тот щебечет о милой медсестре, которая помогала ему добраться до палаты и заодно рассказала, где и что находится. Ликс в ответ изо всех сил старается держать на лице улыбку, но удаётся это ему лишь несколько секунд — та словно расслаивается, сначала медленно, а потом, шагнув за точку невозврата, стремительно падает вниз.       Он отводит взгляд в сторону, барабаня пальцами по колену. Вся притворная энергия ушла из него, уступив место Феликсу с более глубоким голосом, у которого не пляшут в глазах искры и не светятся веснушки, даже когда на них попадает солнечный луч из окна. Будь оно проклято, надо задернуть на нём шторы.       — Все в курсе, — наконец, собирает в кучу слова. — Но кости срастаются. Я ломал руку в детстве, так что знаю, о чём говорю.       — Рука — это другое. Ты ведь понимаешь.       — И рёбра срастаются, — Феликс, моргнув, поворачивается к нему. — Хён у нас сильный, — спокойно, как аксиому. Две параллельные прямые не сходятся, рёбра срастаются, Минхо сильный.       — Нет. Просто… — Джисон до побеления в суставах сжимает как раз попавшийся под руку в сумке чехол от наушников. Сердце снова начинает стучать под горлом, дышать снова трудно, и он еле-еле сглатывает это ощущение, чтоб продолжить говорить. Выходит очевидно с трудом: — Неужели не понятно, что я чувствую?       А чувствует он очень много. Страх, нет, ужас, вину, беспомощность, оцепенение, он вообще ещё где-то в отрицании. Он тут на съемках или по ошибке, сейчас они просто поедут домой и всё будет нормально. Ему уже даже не плохо в прямом смысле слова, видимо, голова определилась и решила вывести его в ничто. Как какой-то заскриптованный персонаж, он выполняет действия и смотрит на них со стороны, доиграет свою нелепую сцену и вернётся в адекватный мир, но почему-то этого всё никак не происходит.       — Это уже случилось, — спокойно разбивает его иллюзии Феликс, как будто читая его мысли. — А чувствуешь что именно?       — Что я это всё затеял, — горько на языке. — Я его позвал. Ты, понимаешь, в чём суть, я ведь хотел в воскресенье сначала, и он мне говорил, что в воскресенье, потом подумал… что надо в субботу, и он ещё спрашивал, почему я передумал. И я, прикинь, сказал, что у меня чутьё хорошее или что-то типа того, — сглатывает опять, взгляд — упорно вниз. — И вот.       — Тебя никто ни в чём не посмеет обвинить. Он тоже не обвинит. Джи, ты ведь знаешь, что происходит: ты сам себя зароешь. Не делай это ни с собой, ни с нами.       Джисон жмурится на секунду. С Феликсом не нужно объясняться: он видел его срывы, побеги, всегда тянул руку, даже когда её кусали. А сейчас он ему вообще как брат. Солнечные близнецы, только солнце сейчас только в одном из них, в другом — пепелище. Но солнце по-семейному наклоняется вперёд, накрывает его костяшки ладонью, напоминая расслабить пальцы, продолжает негромко, пробираясь внутрь:       — Куда ты его позвал?       Губа кусается почти до крови, но он успевает затормозить. Вздыхает, переплетает пальцы с чужими, молчит какое-то время. Он может не говорить, Феликс тоже на него никогда не давит, но он легко сложит всё сам — исповедей Хана он наслушался, стоя где-то в самом верху из списка тех, к кому можно было прийти и со слёзами, и с пьянящей радостью. И, в отличие от Минхо, Феликс складывает истины очевидно и эмоции свои скрывает крайне плохо, так что озарение в его глазах ни с чем не перепутать.       — Хотел поговорить, — в итоге формулирует. — Об этом всём.       — О чём?       — Ты ведь прекрасно знаешь, — раздражённо вспыхивает Джисон и поднимает, наконец, на него глаза, но вздрагивает — он встречает не сочувствие и понимание, а все ещё какую-то задумчивую хмурость, какую-то неуместную будто. Феликс поднимает бровь:       — Как ты хотел об этом говорить, если вслух это назвать не можешь?       — Ты обвинить меня в чём-то хочешь, что ли?       — Да что же у тебя одно по одному всё? На пальцах объясняю. У тебя гениальный мозг, — свободной рукой он бесцеремонно тыкает ему в лоб, и Джисон ошарашенно округляет глаза, но Феликс не останавливается и на следующей секунде указывает ему на сердце, — но вот эта вот штука, которая отвечает за то самое, у тебя страшно тупит. И эта штука, которая то самое чувствует, погнала об этом наконец-то говорить. Так вот, погнала и попала в передрягу. И до этого ты всегда со мной об этом говорил, а теперь вдруг не можешь. Срабатывает цепочка? — щёлкает пальцами. — Не смей думать, что это как-то причастно к тому, что произошло. Раз случилось, значит, так надо было. Что-то ещё произойдёт, лучше прежнего. Понял?       Джисону даже немного неуютно. Как будто в нём ковыряют какой-то разлом, суются по его краям и разрезают его дальше, но, видимо, это какой-то изощрённый вид терапии, раз он чем-то вдохновляется и выдаёт Феликсу в лицо:       — Я хотел признаться.       На самом деле, все вокруг просто знают, на какие точки гордости в нём нужно надавить, чтобы что-то получить, но он просто и не слишком сопротивляется. Хочется? Пожалуйста:       — Ликс, вот мы ведь спокойно живём. Я так долго собирался, потому что и говорить об этом как-то не надо было. Ну, как бы. Это ведь надо что-то будет обсуждать, решать, думать. А сейчас не думаем и всё нормально. А тут меня потянуло в какую-то конкретную сторону что-то решать. И вот так вот всё вышло. Как будто знак какой-то, не находишь? Ты не веришь в знаки? Я вот верю.       Феликс вместо ответа поднимает обе руки и с почти что честной агрессией взлохмачивает Джисону волосы, потом, не слушая его вялого бормотания, хватает его за лицо, поднимает, надиктовывает яростным шёпотом:       — Тебе знаков что-то сделать с этим было гораздо больше, ты просто их мимо глаз пропускаешь! — профилактически сжимает и растягивает чужие щёки, потом хлопает по ним, видимо, аналог отрезвляющей пощёчины, и Джисон обречённо вздыхает. Ему уже всё равно после этого дня, что другие делают с его телом. — Ты сколько раз был на свиданке с ним за последние полгода? Ну вот честно? Я раз двадцать сейчас насчитаю, если думать начну, и это только то, после чего ты мне писал кучу смайликов и ныл, а я ведь чего-то ещё и не знаю, да?       — Хватит меня осуждать, — прерывает Хан, но без энтузиазма, так что ему это не помогает.       — Знаешь, есть причина, почему к вам не любят ходить в гости. Вот вообще не ощущается, что ты в гости пришёл. Как будто чему-то помешал. Знаешь, какое это отвратительное чувство? — Феликс комедийно высовывает язык на секунду, изображая отвращение.       — Мне хотелось по-особенному…       Ликс в ответ сверлит его взглядом и отвечает самым мрачным из всех своих тонов:       — Да как ты не понимаешь, что если люди друг друга любят по-настоящему, то ты мог ему признаться с пеной от бритья на половину лица и в трусах, и всё было бы просто прекрасно. Я знаю, что ты часто в таком виде с ним пересекаешься, а ему и нравится. Фу, Боже, спаси ваши души. Не спорь.       — Ни за что, — стонет Джисон и мотаёт головой, несмотря на то, что Феликс пытался ему в этом помешать. — Фу, звенящая пошлость, — Феликс давится воздухом, как будто от Хана это слышать как-то странно и бывали вещи и похуже в его жизни. — Да заткнись ты. Там было важное место. Мы там про звёзды говорили.       — Ну офигеть, про звёзды, — повторяет Ликс. Молчит пару секунд, что-то обдумывая. Потом, переставив туда-сюда в голове пару мыслей, продолжает со смирением и, наконец, опускает руки. — Хорошо, ты немного оправдан. Ой, я тебе всё растормошил тут.       Феликс поправляет повязку над ухом, которую он сдвинул с места. Сделана она больше для виду, потому что эту царапину даже зашивать не стали и кровь там остановилась ещё до приезда скорой, как кажется Джисону. Но это хотя бы даёт Ликсу повод помолчать и сменить эмоционально тяжелую тему, пока он копается с тем, чтобы заново приклеить к коже какой-то клейкий бинт, на котором держалась вся конструкция. Бормочет, пока поправляет волосы, чтобы они не оказались под лентой:       — Короче, Джи, делай, как сам считаешь нужным, и никого не слушай. Меня тоже не слушай, может, я тоже херню какую-то говорю. Если так случилось — так было нужно, ещё раз говорю. Ну, давай, что самое плохое может теперь быть? Перерыв на пару месяцев? Господи, это пустяк, если в обмен все живы и здоровы.       — Пару месяцев? Сколько срастаются рёбра, Ликс?       Феликс задумывается, опять хмурится, но уже вспоминая что-то, и отводит взгляд в сторону от Хана, пока копается в своих знаниях. Его травмы позволили ему много узнать о медицинской стороне многих вещей в человеческом организме, хотя он предпочёл бы, наверное, иметь другой мотиватор. Любопытство, например, а не непонимание, почему хочется выть от боли в спине или в любом другом месте.       Сложив что-то, он возвращается взглядом к Джисону:       — Восьмое и девятое ребро слева — это вот тут, — Феликс показывает на себе, выпрямляясь и прикладывая ребро ладони чуть выше талии. — Просто мне, понимаешь, сказали просто, что перелом. А переломы ведь разные бывают. Продольные, — ведёт вдоль своего ребра, — поперечные, — ставит ребро ладони поперёк кости. — Ещё такие, где много осколков, и такие, где осколков почти нет. И сломать-то можно в разном месте. Но обычно это всё же где-то сбоку, — разводит руками. — В общем, если там ничего не осложнено, то срастаются где-то два месяца, может, три, я думаю так. Но потом ещё несколько месяцев реабилитации. Но ты врача спроси, конечно, я-то просто то, что помню, говорю.       Видимо, чем чаще ему это будут проговаривать, тем легче как-то принимать, что в этом состоит реальность. Либо дело в том, что рассказывает Ликс, потому что звучало не так трагично, как от Сонхёна. В общем, Джисон кое-как выруливает своё сознание в толковое русло:       — И как это лечить? Сюда ведь, — он машет рукой около груди, — гипс не наложить.       — Так рёбра сами срастаются, чувак, — Ликс опять обхватывает колено руками. — Иногда, наверное, повязки какие-то, но если там просто два ребра и всё, то вряд ли. Просто ограничение по нагрузкам и ждать, пока срастутся. Ну и обезболы пить и всякие там… витамины, наверное… Но, короче, сидишь дома, не дёргаешься, пьёшь таблетки и раз в месяц на рентген. Типа того.       — Сидишь дома и не дёргаешься? — Джисон надеется, всё его смятение сейчас достаточно отражено на его лице. — Ты сам понял, что сказал?       — Ну, ты же уживаешься как-то с этой дикой кошкой и она пока от тебя не сбежала, — усмехается. — Усмири её как-то.       — Ты издеваешься? — у Джисона внутри горит какая-то красная сигнальная лампочка, свидетельствующая о том, что вот-вот какая-то из его систем выйдет из строя. — Нет, не отвечай. Это больно?       — Рёбра ломать? Ну да, неприятно.       — А потом?       — Откуда мне знать? Я же сказал, что я руку ломал.       — И как ощущается сломанная кость?       — На кой тебе эта информация?       — Знать, — Джисон сосредоточенно моргает. — Я всё прочитаю, но, может, ты тоже что-то скажешь. Мне надо понимать, что он чувствует.       — Очень мило, — Феликс едва уворачивается от полетевшего в него какого-то мягкого предмета из сумки. — Ладно, извини. Ну, у меня там была трещина. Как бы, да, больно. Это всё, что могу сказать. На самом деле, тебе просто постоянно больно и ты просто пьёшь обезболивающее и ждёшь, пока перестанет болеть.       — И как мне помочь?       Его солнечный близнец издаёт пару нервных смешков.       — Я бы тебе что-то посоветовал, но ты лучше меня знаешь ответ. Минхо-хён от нас бутылку воды не всегда принимает, чувак. А ты с ним живёшь. Дикая кошка, сказал же. Она не всех подпускает к себе её за ухом почесать. Да не дуйся ты, я образно. Мне лично было приятно, когда за меня что-то делали, но мне бы шею скрутили, если бы я что-то сделал за Минхо-хёна. Ещё мне было приятно, когда мама давала в плечо ей поплакаться и поныть, что меня всё задолбало, но ты понял, тут другая история.       — Да. Я понял.       Джисон ничего не понял. Его воображение рисует какие-то сцены, от которых ему дурно, и он даже отказывается их в полной мере представлять. Никто из них двоих не готов морально к Минхо в роли тяжелобольного и к Джисону в роли ответственного взрослого. Ну, он очень попытается, он, наверное, даже справится, он не совсем уж плох. Кроме готовки, ладно, это ему не под силу. Но вот Минхо точно озвереет в четырёх стенах комнаты и озвереет очень быстро, особенно в условиях какой-то, как Джисон понимает, частичной недееспособности, и вот это уже немного новая территория. Нет, бывали простуды и травмы, бывали у них всех, но в случае с Лино это всё приобретало какой-то опасный оттенок. Навязчивая забота его только больше задевает, и, справедливости ради, Джисон и правда умеет балансировать в этом, по крайней мере он не сомневается в своём умении запихать в него еду или выкрасть его домой с работы, щенячьи глаза всегда помогают. Но и тут были свои грани допустимого, за которые его упорно не пускали, и что-то реально серьёзное Минхо обычно переживал в родительском доме подальше от его глаз.       Феликс вздыхает и продолжает, заметив, как Джисон уплывает в своих мыслях всё дальше:       — Ещё кое-что. Чанни-хён хочет переносить камбэк и всё остальное тоже. Думаю, тебе стоит об этом знать.       — Ирино на фарш нас пустит, — стонет и жмурится, уже представляя эту ужасную драму, свидетелем которой он категорически не хочет быть. Он уже видел её несколько раз, в нём до сих пор живо травмирующее воспоминание скандала, когда им пришлось выступать без Хёнджина какое-то время, он помнит, как сам практически не мог ходить и пропустил все хореографии на одном из концертов, и чувствовал себя отвратительным образом в обоих случаях. — Ты же сам знаешь, как он плохо такие вещи воспринимает.       — Да его не пустит никто выступать со сломанными рёбрами, в первую очередь мы. Окей, можно смириться с лодыжкой или рукой, хотя у меня душа скрипела, когда я это видел. Но не с этим. Да ладно бы танец, но петь-то он тоже не сможет пару месяцев точно. Диафрагма. Лёгкие. Всё рядом с рёбрами.       — Я уже думал об этом, — снова кусает губу. Внутри скребётся, задевает когтями всё подряд. — Я всё ещё не могу осознать, насколько всё плохо, если честно. Как будто я в каком-то фильме и завтра проснусь в нормальном мире. Всю жизнь танцевать, полжизни петь. И тебя этого лишают, потому что…       — Закройся, — предупреждает Феликс беззлобно.       — Это тяжело. Я бы это не знаю, как вообще пережил бы. Это ведь не только про работу. Я постоянно что-то дома пою. И хён тоже. И если бы из-за меня все двигали планы — я бы себя ужасно виноватым ощущал. Мы ведь уже… выступали так. Без кого-то одного.       — И нам это охренеть как не понравилось. Может, мы все сейчас немного на эмоциях, но мы все не хотим двигаться в этом камбэке без кого-то. Чанни-хён сейчас на этот счёт ругается. Не знаю, чем всё кончится. Ещё и фотки твои на обложки журналов можно разбирать, с этим тоже надо что-то придумать.       — И как можно не винить себя, а? — хмыкает Джисон.       Феликс, тяжело выдохнув, снова тянется вперёд, на этот раз для того, чтобы внезапно схватить его за шею и затянуть захватом в объятия, от которых он чуть не давится воздухом.       — Я тебе рассказываю, чтобы ты знал, а не чтобы ты сидел и копался. Согласись, ты бы взбесился, если бы я смолчал. Уже случилось, значит, разберёмся, — отстраняется и ободряюще хлопает его по здоровому плечу. — Я пойду проконтролирую, чтобы Чанни-хён не остался тут сторожевой собакой до утра, и поедем домой. Сумку доразбирай, что-то надо будет — звони нам. Всё, на связи. Не кисни тут, понял? Тиктоки с хомячками тебе пришлю, когда доедем.       Наговорив ему ещё всяких напутствий, подозрительно похожих на те, что говорила ему мама, как минимум тон там был тот же, что и «шапку не учили носить?», Феликс кое-как прощается и покидает палату, оставив после себя какое-то присутствие тепла. Мысли Джисона ненадолго успокаиваются, и он использует блаженную тишину для того, чтобы последовать чужому совету и закончить раскладывать сумку. Только сейчас он понимает, что и Феликс не сказал ему, сколько он тут пробудет, потому он делает заметку в голове спросить об этом Сонхёна.       К тому моменту, как он может лечь на кровать, не заваленную вещами, проходит ещё около получаса, и солнце начинает заползать за горизонт, наконец-то оторвав свой взор от сегодняшних насмешливых своих деяний. Он все ещё уверен, что это всё какая-то издевка. Он обращается к телефону, который старался игнорировать всё это время, и видит, что время — почти пять часов вечера. Этот день тянулся сумасшедше долго, по ощущению, он тут уже трое суток, но это точно лишь его воспалённое восприятие.       Насколько он уловил, скоро должны прийти проверить его плечо и выдать ему итоговое заключение. Пока у него есть время до этих очередных взаимодействий с другими людьми, Джисон проводит по трещинам на защитном стекле, задерживаясь пальцами на середине экрана, где они начинают ветвиться. На несколько секунд всмотревшись в них, он вдруг наяву услышал визг шин и вздрогнул. Ему ничего не остаётся, кроме как парой решительных движений сорвать защитное стекло и швырнуть его куда-то в сторону стола.       Сделав глубокий вдох, как только эта вспышка воспоминаний осела, Джисон падает на спину и заходит в интернет, принимаясь всерьёз изучать масштаб ситуации. Но до этого он успевает заметить три десятка пропущенных сообщений, и, поколебавшись, всё же сворачивает браузер. Сначала заходит в семейный чат, ответив всем, что с ним всё в порядке, потом в чат с мемберами, где пишет, чтобы они за него не слишком переживали, и, наконец, в Баббл.       Тут его пальцы застывают над клавиатурой. Он не уверен, что писать, и что ему вообще можно написать. Наверное, будет правильнее спросить Сонхёна. Нет, пора уже писать заметки в телефоне, что ему надо у него спросить. Он бы сразу Сонхёну и писал, но его номер надо ещё узнавать через менеджеров, так что это пока откладывается — серьёзно, ему достаточно на сегодня обращений к кому-то. Вместо этого Джисон пролистывает около пятнадцати страниц почты, где ему желают скорейшего восстановления и отдыха, и каждая буква складывается в ком трясины в его желудке.       Они ещё не знают, что ему поддержка нужна в гораздо меньшей степени, чем Минхо. Они ещё даже не знают, что Минхо вообще был с ним. Он не представляет, чем станет интернет после заявления компании, и даже не хочет начинать об этом думать. Пожалуй, он перестанет в него заходить минимум на неделю. Наверное, кто-то напишет… Джисон мотает головой.       Вернувшись к личным контактам и ответив большинству из них богатым запасом дежурных фраз, Джисон думал уже возвращаться в Х, но внезапно ему приходит новое сообщение. Он почему-то похолодел, увидев контакт мамы Минхо, но заставляет себя немедленно открыть переписку. Джисон-и, привет. Я надеюсь, что с тобой всё в порядке и ты серьёзно не пострадал, раз ты в сети Мне звонили из больницы и объяснили, что вы там вдвоём с Минхо. Сказали, что сегодня точно без посещений, так что мы приедем завтра утром. Скажи, если тебе что-то нужно, мы можем и тебе что-то привезти 16:46       Он, если честно, завидует психической стабильности этой женщины. Наверное, если бы ему позвонили посреди дня с новостью о том, что его гипотетический сын в больнице, он первый час провёл бы в панике, и только потом принялся бы что-то решать. И решал бы он это только для своего, собственно, сына, и вряд ли вспомнил бы о его непутёвом друге. Хотя, может, позвонили ей сразу, просто она ждала его в сети… Она за этим следила? Господи.       Он проводит по лицу рукой, прежде чем напечатать первый развернутый ответ за это время:

амма, спасибо большое, что написали, я это очень ценю

у меня просто царапины, в основном, за меня даже нечего переживать

16:47

      Наверное, поэтому он вряд ли чего-то достоин, но мама Минхо относится к типу людей, которым критически надо как-то помочь другим, чтобы чувствовать себя хорошо. Так что он решает допечатать, скрипя сердцем:

на самом деле, мне уже много чего привезли, так что мне ничего жизненно-важного не нужно! Т_Т

не думайте обо мне!!!!!

16:47

      Джисон смотрит на несколько раз появившийся значок, обозначающий то, что пользователь на другом конце печатает. Мама Минхо долго подбирает слова, за время которых он успел придумать множество сценариев, от обвинений до проклятий, в основном, и ни одного позитивного. Ну, реальность вновь хуже любых кошмаров: Я хочу тебя увидеть и с тобой поговорить, Ханни. Не буду утомлять тебя сегодня, но, я думаю, ты понимаешь. Мне очень важно знать, как вы там оказались и всё остальное тоже. Врач сказал, что не обещает завтра разрешить посещения к Минхо, так что ты будешь моими ушами и глазами. Можешь это для меня сделать? 16:53

конечно

я отвечу на все вопросы

16:53

простите, что это произошло

16:54

Это ни к чему. До завтра, дорогой. Хорошо отдохни 16:54       Свернув мессенджер, он торопливо возвращается в Х, немало понервничав за эти десять минут. Не то, чтобы он его нервы как-то успокаивает процесс пересматривания всего того, что он уже видел пару часов назад. Ажиотаж только разогнался; откуда-то появилась видеозапись аварии, которую он агрессивно пролистывает каждый раз, как только на неё натыкается; кто-то уже пишет теории, кто был водителем; какие-то люди, разбирающиеся в дорожном движении явно получше него, уже даже анализ составили того, кто виноват и кто нет. Он не уверен, зачем ему всё это. Он даже всё ещё не знает, какие последствия будут иметь для группы его окровавленные фотографии, которые заметил у пары людей на аватарках. Надо и об этом спросить Сонхёна. Ага. Он открывает заметки на телефоне. когда меня выпустят? что будет из-за фото? мы перенесём камбэк? что будет с машиной? когда разрешат посещения? что мне можно написать в баббл? кто представитель ирино? а телефон ему вернули? мне можно что-то сделать? я могу       Джисон гасит экран и мягко стукает его верхней частью себе о лоб, хмурясь.       Пожалуй, вопросов у него чересчур много. Только в этот момент, созерцая темноту и тишину впервые за всё время, как он тут оказался, до него дошло, как он всё же устал. Плечо, видимо, прошёл адреналин, наконец-то начинает ныть. Хотя он не уверен, сколько адреналин вообще действует, может, и не в нём дело. Похоже, просто не стоило его всё же напрягать.       Откинув телефон на тумбочку, Джисон делает то, что умеет в совершенстве — накидывает на себя одеяло и засыпает сразу же, как только его голова полноценно касается подушки. Забыть этот день и все оставшиеся на него планы, вот честно.

***

      Он даже не видит никаких снов.       Он понимает, что спит, не по картинке — перед ним лишь темнота, — а по каким-то смутным ощущениям и звукам. Чувствует, как рука касается его руки, как что-то шепчут на ухо. Стук.       Даже слов не разобрать, но что-то карминово-красное цветёт в груди, и хочется ещё и ещё, хочется найти этот источник чувств, обхватить руками, сделать так, чтобы никогда это не прекращалось. Если бы это был какой-то шар, то он был бы пылающим, и он бы засунул его себе в грудь, прижал бы к костям, просочив между рёбрами. Но, похоже, здесь нет какого-то конкретного предмета; это касается его со всех сторон. Заправляет прядь за ухо, смеётся, стук, тянет ему палочки без упаковки, звук сработавшей банковской карты, костяшки к костяшкам, дыхание около шеи, стук, искра от взгляда глаза в глаза.       Потом вдруг — тихо, и вдруг — обхватило запястья, тянет вперёд, и Джисон хочет представить, что будет дальше, но он не мастер осознанных снов, потому вместо этого всё опять пропадает, стоит ему начать об этом задумываться. Он слышит и чувствует только знакомый трепет, как будто всё пространство вибрирует. Похоже, ему впервые в жизни снится чувство.       И стук, стук, стук, стук, стук — сердцебиение.

***

      По ощущениям его несколько раз переехал грузовой поезд.       Словно проснувшись в выходной день, он несколько раз открывает глаза, решает, что ещё не время, и закрывает их обратно. Наверное, ему стоит хотя бы посмотреть, который час и не проспал ли он ничего, но нет сил даже двинуть рукой.       Джисон не скажет, сколько провёл в этой дымке полусна и реальности, прежде чем различает в комнате какой-то посторонний звук. Похоже на движение карандаша по бумаге, и это его, наконец, хотя бы приподнимает над матрасом.       Итак, Сонхён.       — Доброе утро, — не похоже, чтобы его представитель спал — взгляд говорил о вселенской усталости. Сонхён оккупировал стол, разложив на нём документы так, что они закрывали почти всю площадь, и отмечал что-то в блокноте с видом, будто для этого рождён и чувствует над этими бумажками какое-то превосходство.       Джисон растерянно кивает в ответ. Разблокировав телефон, он с некоторым ужасом видит на нём 11:39.       — Сколько я проспал?       — Часов четырнадцать. Может, шестнадцать. Врачи уверяли, что ты в норме, и это реакция на стресс. Ну, надеюсь, они правы.       — А повязка?       — Вчера вечером открылось кровотечение, просили передать, чтобы ты был аккуратнее и не напрягал плечо, сильно ругались. Если продолжишь, то заживление может пойти неправильно. То есть, ты это не помнишь?       Джисон отрицательно качает головой. Наверное, это должно его немного пугать, но он совершенно не удивится, если его сознание просто вычеркнуло что-то из его вчерашних пробуждений.       — Во дела… — многозначительно комментирует Сонхён, видимо, намекая, что ему-то всё нужно помнить. — Ну ладно. Я как раз заканчиваю, так что давай вызову тебе завтрак и за едой будешь осознавать всё, что я тебе скажу.       — Вызовешь что? — Джисон моргает.       — Доставка в палату. Ты в больнице, если что. Элитная палата. Это ты помнишь ведь? Меня помнишь?       Он со стоном вздыхает, и Сонхён посмеивается в ответ, а потом набирает какой-то номер. Пока идут гудки, Джисон успевает озадачиться:       — Откуда ты вообще знаешь, куда звонить?       Вместо ответа он молча поднимает какую-то карточку, которая, судя по всему, всё это время лежала на столе, где были напечатаны несколько телефонов. Видимо, со всей контактной информацией. Ладно, Сонхён просто по назначению использует свои глаза и мозг, в отличие от Джисона, и он, проиграв в сражении интеллектом, откидывается назад, не желая больше пытаться хоть что-то соображать в ближайшие месяцы.       Сонхён является официально вторым человеком в палате, который пересказывает ему пласт информации простыми словами и добивается при этом лишь половины успеха. Но Джисон, через силу проглатывая салат, потому что от одной только мысли о чём-то ещё его мутило, улавливает несколько важных вещей.       Во-первых, выпустят его хоть сегодня, зависит от его желания, в основном. Во-вторых, компания против что-то откладывать, но Чан все ещё с ней сражается. В-третьих, к Минхо приставили даже двух юристов, но один внезапно захворал и пока что именно Сонхёна назначали представлять и интересы Минхо вместо этого несчастного, посчитав, что он всё равно прописался в больнице и ему это мало чего стоит, из-за чего он провёл вечер и ночь в поисках всей нужной ему для работы документации, а всё утро потратил на её перевод в адекватную для восприятия форму. Коллега Сонхёну — это была женщина — сильно не понравилась, но Джисон не уловил, почему. В-четвертых, компания разрешила Джисону общаться везде, где он хочет, главное — не говорить лишнего и не выкладывать фотографий. В целом, ничего необычного. Открывает было рот, но происходит в-пятых:       — А ещё Минхо-щи пришёл в себя.       Всё. В голове пустота. Хорошо, что он писал всё, что ему говорят, в телефоне, иначе информация улетела бы в никуда. И слава Богу, что он успел проглотить кусок капусты перед этим. Он поднимает взгляд от экрана, застывая в плечах и шее.       — В общем, эта Союн очень принципиальная дамочка. Она считает, что вы друг о друге ничего знать не должны. Я не знаю, почему она так упирается, но её бесит, что меня приставили к вам обоим, хотя я это не выбирал, вообще-то, — в его голосе даже на секунду появляется нотка ворчливости. Сонхён хочет помогать и хорошо делать свою работу, но не задыхаться под ответственностью, и, будь у него выбор, он не пожелал бы взять сразу два представительства. Видимо, выбора у него и правда не было. — Она считает, что я разболтаю тебе лишнего или, наоборот, что-то разболтаю Минхо-щи.       Джисон со вздохом закрывает лицо руками и упирается локтями в колени. И зачем ему это всё знать-то?       — Извини, давай об этом потом как-нибудь, — выпрямляется. — Как он?       — Я тебе как раз объясняю, почему я не могу взять и рассказать. Ещё раз: у Минхо-щи два представителя. Я и злобная эмальгинация порядочности в сосуде миловидной женщины. Вот я — не против, а она — против того, чтобы вы общались, потому что больным нужен покой, нельзя их куда-то сейчас тащить, надо выполнять все предписания врачей, а если от этого кто-то понервничает, и так далее. Пока Минхо-щи не скажет ей требование депортировать тебя отсюда к нему, чем займусь я, то я скован по рукам.       Наконец, шестерёнки в его голове начинают работать и выдавать что-то вроде цельных мыслей.       — Так ты ведь тоже представитель. Нужно, чтобы оба были согласны?       — Главный в этом, — кивает на бумаги, — сейчас я. Но юридически права она. Если я сделаю что-то против её мнения, значит, я поступлю против ваших юридических прав. А это значит, что компания отстранит меня от всего этого вообще. Она не постесняется донести. И согласен должен быть наш клиент, а не только мы.       — Я просто скажу, что я сам виноват. Ну, заставил тебя как-то. Так что рассказывай.       — Ты в восторге от концепта того, чтобы взять на себя какую-то вину, или что?       Джисон пару раз прокручивает это в голове, ощущая, что Сонхён что-то в нём, видимо, начинает понимать, прежде чем даже для себя пугающе спокойно выдать:       — Так я с ним не увижусь?       — Да куда вы денетесь? Но Союн пробьёт только сам Минхо-щи.       — А он что, против?       Сонхён застывает с поднятым над столом документом, который он параллельно читал, постукивает по нему большими пальцами, и Джисон буквально видит, как парень перебирает формулировки в голове.       — Если кратко, то да, — в итоге выдавливает юрист и поворачивается к нему. — И я ничем не могу тут помочь. Я должен исполнять желания, а не нежелания.       — Чего-то такого я ожидал, — изрекает Джисон и второй раз за утро откидывается назад на подушку, глубоко вдыхая и медленно выдыхая, чтобы успокоить зарождающиеся под поверхностью воды эмоции. Было бы глупо надеяться, что Минхо отправит весточку хватать его Ханни и тащить к нему в палату, но, Джисону кажется, иногда он может и помечтать о всяких глупостях. Он сцепляет руки в замок на животе и пялится в потолок, делая ментальное усилие, чтобы не вспыхнуть прямо перед Сонхёном.       Несмотря на то, что это привычно, и, врать не будет, ожидаемо, это всё равно болезненно. С Минхо никогда не было сложно. Усложнял всё сам Джисон в своём разуме, вечно желая подобраться поближе и вечно анализируя, что можно и нельзя, осторожно касаясь новых граней. Иногда ему это позволяли, и в его руках внезапно оказывалось что-то новое, но он также и понимал, что всегда есть какая-то обратная сторона Луны. Тех граней, скрытых в тени, он ещё даже не видел и не представляет, к ним невозможно даже попытаться дотянуться. Возможно, если бы его разум был немного менее сосредоточен на том, что, смотря в лицо Минхо, ему хочется совершить какое-то безумие, которое включает свои и чужие губы, то Джисон бы гораздо больше продвинулся в изучении этих тайных комнат. Но он всего лишь человек, а, значит, очень склонен если не действовать, то хотя бы думать под велением своих страстей. Так что некоторые двери он открыть не мог, как ни старался, даже если натыкался на них, потому что то боялся, то отвлекался, то… Ладно, в основном — боялся.       Он не боялся, что что-то в Минхо способно его оттолкнуть или смутить. Он боялся, что это как-то сместит идеальное равновесие. Да, наверное, он хотел бы знать, что Минхо гложет и о чём он молчит, иногда ему так хочется расшифровать его взгляд, но он также и не позволяет себе об этом думать. Не думай, не думай, не думай — вот его девиз, потому что, если об этом всём хорошенько задуматься, то получается, что Джисон — надо бы треснуть Феликса — и правда много чего не замечал и о многом не задумывался все эти годы.       И вот он попытался задуматься, толкнуть какую-то дверь, и они очутились в больничных палатах в двух разных крыльях клиники. Вряд ли Минхо не хочет его видеть потому, что злится. Скорее, не позволит ему, как и много раз до этого, увидеть его в каком-то определённом состоянии.       Стоит ли думать, например, об этом? Хочется ли ему докопаться до сути, что не так и почему для Минхо нет разницы между направленным на него пистолетом и тем, чтобы Джисон просто взял и позаботился о нём? Джисон бы многое сделал, если бы ему просто дали разрешение, но их абсолютный предел, который он все ещё вспоминает во снах — то, как ему однажды доверили обработать и перебинтовать сбитые костяшки, и у него предательски дрожали пальцы, когда касались чужой кожи.       А тут сломанные кости.       Джисон ещё раз вдыхает, отсчитывая до четырёх, и выдыхает, вспоминая что-то из техник для того, чтобы быстро успокоить себя или хотя бы попытаться это сделать. Он, признаться, чувствует досаду. Он не помнит, чтобы когда-то злился на Минхо, за это или за что-то ещё, но чувство непонимания, чувство того, что далеко не всё ему позволено, всегда его ранило. Особенно, когда остальные свято считали, что можно ему всё и даже больше.       Если кошка действительно захочет, то сбежит в первый же попавшийся момент.