Феникс и Дракон

Дни на Ледяном Пике тянулись долго, словно столетия, проведённые в медитации. Но Цзян Линь не жаловался. Он с головой ушёл в тренировки, потому что только в движении меча, в свисте рассекаемого воздуха и холоде циркулирующей по меридианам Ци можно было заглушить то, что происходило с ним по ночам. Тренировочный Плац Ледяных Клинков. Рассвет ещё не коснулся вершин, а он уже стоял в третьей форме «Объятий Вечной Мерзлоты». Вокруг кружились снежинки, но ни одна не падала на его белые одежды — аура холода отбрасывала их прочь. Старший ученик Хань наблюдал с балкона, скрестив руки. — Неплохо, — процедил он. — Твоя Ци стала плотнее. Что бы с тобой ни случилось в том массиве, это пошло на пользу твоему Пути Меча. Продолжай в том же духе, и на Турнире ты сможешь прорубиться в первую десятку. Цзян Линь кивнул, не прерывая движения. Его меч, названный «Осколок Безмолвия», описывал идеальную дугу, оставляя в воздухе след из кристалликов льда. Но мысли его были далеко. «Плотнее стала Ци... Если бы ты знал, старший ученик Хань, почему она стала плотнее...» Он вспомнил, как Шэнь Юань нависал над ним в Нефритовом Гроте, и его горячее дыхание обжигало шею. Как тёмная Ян-энергия врывалась в его каналы, расплавляя ледяные блоки, копившиеся годами. Это было грубо, первобытно и... правильно. Так, как не описано ни в одном трактате Секты Ледяного Пика о «чистом совершенствовании через отречение». Днём он был образцовым учеником. Он отбивал атаки младших, показывал им стойки, выслушивал наставления старейшин о том, что «привязанности — корень страданий, а желания плоти — якорь, тянущий в бездну перерождений». Он кивал и соглашался. Но когда солнце скрывалось за Западным Хребтом и ледяные чертоги погружались в синий сумрак, начиналась его вторая, тайная жизнь. Келья Цзян Линя. Ночь. Он закрывал дверь на нефритовый засов и активировал примитивный, но надёжный массив тишины — наследие погибших родителей, а не секты. Массив поглощал все звуки внутри, делая келью островком абсолютного безмолвия. Сначала он просто сидел на жёстком ложе, застеленном одним белым покрывалом, и смотрел на чёрный камень Дальнего Эха, лежащий на ладони. Он не вливал Ци. Не сейчас. Позже, когда тоска станет невыносимой. А пока он просто вспоминал. Вспоминал, как пахнет Шэнь Юань — не благовониями и не кровью врагов, а чем-то тёплым, дымным, как костёр в осеннем лесу. Вспоминал его руки — широкие ладони с длинными пальцами, которые умели сжимать горло врага с той же лёгкостью, с какой потом гладили его, Цзян Линя, по спине. Сегодня тоска была особенно острой. Днём на тренировке он случайно услышал обрывок разговора: старейшины обсуждали, кого из Темной Звезды нужно устранить на Турнире в первую очередь. Имя Шэнь Юаня прозвучало дважды. С эпитетом «злобный демон». Цзян Линь стиснул зубы. Одежды сами собой начали сползать с плеч — не потому что он хотел раздеться, а потому что его Ци, реагируя на эмоции, нагрелась и требовала выхода. Техника Ледяного Пика учила подавлять такие порывы, загонять жар в глубину даньтяня и замораживать. Но он устал замораживать. Он откинулся на ложе, и жёсткий камень показался ему пухом по сравнению с холодом одиночества. Рука скользнула вниз по животу, туда, где кожа была особенно чувствительной после их последней парной культивации. Меридианы помнили. Тело помнило. «Шэнь Юань...» — имя прозвучало в мыслях как молитва. Он закрыл глаза и представил, что это не его собственная ладонь касается напряжённого естества, а грубая, горячая рука старшего. Он вспомнил, как Шэнь Юань в тот раз сжимал его, не церемонясь, с рычанием: «Ты мой, ледяной мальчишка. Весь, целиком. Привыкай». С губ сорвался тихий вздох. Цзян Линь начал двигать рукой — медленно, мучительно растягивая удовольствие. Он не позволял себе кончить быстро. Это была не пошлая самоудовлетворение, а... ритуал. Способ сохранить связь. Его свободная рука потянулась к небольшой нефритовой шкатулке, спрятанной под ложем. Внутри лежал пузырёк с маслом — не простым, а настоянным на травах «Тысячелетнего Огненного Женьшеня». Он купил его тайком в городе у подножия горы, соврав торговцу, что это для лечения суставов после тренировок. Масло было тёплым на ощупь даже в ледяной келье, и когда Цзян Линь нанёс его на пальцы, по телу разлилось знакомое жжение — отголосок Ян-энергии, заключённой в травах. «Я должен быть готов», — сказал он себе, когда первый палец скользнул внутрь. «Если на Турнире нам удастся уединиться, я не хочу тратить время на подготовку. Я хочу принять его сразу. Полностью. Без боли». Так он оправдывал то, что делал почти каждую ночь. Но на самом деле причина была проще и стыднее: ему нравилось. Нравилось чувствовать себя наполненным, пусть даже собственными пальцами. Нравилось представлять, что это Шэнь Юань растягивает его, ворча что-то про «узкий ледяной колодец» и «нужно больше практики». Второй палец вошёл легче. Тело уже привыкало, подстраивалось под будущее вторжение. Цзян Линь чуть согнул ноги в коленях, приподнимая бёдра, как его учил (пусть и неосознанно) Шэнь Юань. Пальцы двигались внутри, и он представлял, что это тёмная, пульсирующая энергия любовника заполняет его изнутри. «Вот так, младший... Принимай глубже...» — голос Шэнь Юаня в воспоминаниях был хриплым от страсти. Цзян Линь закусил губу, чтобы не застонать в голос. Массив тишины работал, но привычка скрываться въелась в кровь. Он добавил третий палец, и по телу пробежала судорога — уже не от растяжения, а от предвкушения. Он коснулся внутри той самой точки, которую Шэнь Юань находил безошибочно, и перед глазами вспыхнули искры. Его вторая рука, сжимавшая естество, ускорила движения. Теперь он уже не контролировал ритм — он гнался за разрядкой, как путник в пустыне гонится за миражом оазиса. В мыслях была полная каша из образов: горящие глаза Шэнь Юаня, его рык, его властные руки на бёдрах, его слова: «Я никому тебя не отдам, слышишь? Даже если все секты мира встанут между нами». Оргазм накрыл его волной — не ледяной, а обжигающе горячей, почти болезненной. Он выгнулся дугой на жёстком ложе, беззвучно открывая рот, и в этот миг его Ци, вышедшая из-под контроля, рванулась наружу. Иней покрыл стены кельи толстым слоем, а в центре комнаты на миг возник фантом — тёмный силуэт с алыми глазами, который тут же растаял. Цзян Линь лежал, тяжело дыша, чувствуя, как липкая влага остывает на животе, а внутри всё ещё пульсирует отголосками удовольствия. Ему было стыдно. И одновременно — спокойно. Словно на короткое мгновение он действительно был не один. Он убрал пальцы, вытерся куском ткани, пропитанной охлаждающим бальзамом, и привёл себя в порядок. Масло вернулось в шкатулку. Камень Дальнего Эха — на прежнее место, под подушку. Прежде чем лечь спать, он коснулся губами ледяного кулона, который когда-то висел на его шее, а теперь грел грудь Шэнь Юаня. Связь между артефактами была слабой, но он всё равно попытался послать импульс — не слова, просто чувство. Тепло. Тоску. Обещание. Где-то далеко, в мрачных залах Темной Звезды, Шэнь Юань, сидевший над свитками с тактикой Турнира, вдруг замер. Ледяной лотос под его одеждой едва заметно нагрелся. Он усмехнулся и прошептал в пустоту: — Я тоже скучаю, маленький ледяной глупец. Потерпи. Скоро. А на Ледяном Пике Цзян Линь уже спал, и впервые за много дней на его губах застыла слабая, почти счастливая улыбка. До Турнира оставалось двадцать три дня.