3racha pepero white cookie

Честно говоря, Чану всегда очень нравились восторженные визги зрителей в ответ на фансервис — на то он и фансервис, в конце концов, но Чан всегда получает от этого какое-то особенное удовольствие. Что называется, его любимый сорт кринжа. Может, потому что ему, как лидеру группы, нравится давать фанатам то, что они хотят. А может, потому что зритель никогда не узнает, что фансервис таковым является лишь отчасти. Например, зритель никогда не узнает, что чувствовать дыхание одновременно Чанбина и Джисона на своём лице для него совершенно не ново. Зритель может видеть только аккуратно выверенные намёки: то, как Чанбин сжимает его руки чуть крепче, чем требует игра, или как напористо к нему тянется Джисон, с показательной небрежностью игнорируя правила. Чану не впервой быть зажатым между этими двумя. Обычно всё происходит примерно так же — за исключением того, что делают они это без зрителей, остальных мемберов и двух палочек пеперо в белом шоколаде.

***

— Расслабься, хён, — говорит Джисон своим поставленным для таких случаев небрежно-уверенным голосом, и Чан, который по жизни редко когда расслабляется, чувствует ложащиеся на плечи чуть влажные от пота ладони. — Ты слишком громко думаешь. — Когда ты засовывал себе две палочки в рот на сцене и звал нас себя засосать, ты выглядел уверенным, — поддакивает Чанбин, твёрдо оглаживая чужую напряжённую поясницу. — Что-то изменилось? Чан фыркает. На сцене — это на сцене. Всё происходящее там — фарс, и там двое его донсенов не собираются его трахнуть. Точнее, собираются, но не на глазах у изумлённой публики, а позже — на студии, уединившись под предлогом срочной и неотложной работы над материалом. Чан ждал этого весь грёбанный фанмитинг и всю дорогу до студии. А сейчас он лежит лицом вниз на чертовом разложенном студийном диване, по пояс голый, в компании своих полуголых желанных донсенов, и сам буквально слышит шевеление шестерёнок в собственной голове, но всё равно сомневается — правильно ли они поступают. Они делают это уже не в первый раз, но такой уж Чан есть — он постоянно сомневается. — Всё нормально, — врёт он. — Давайте быстрее, скоро… Он не договаривает, потому что чувствует прикосновение к своему лицу — осторожное, почти невесомое. Вздрагивает, оборачивается и тут же встречает губы Джисона. Чан на секунду замирает — ровно на ту самую долю секунды, в которую ещё можно отстраниться и свести всё к шутке, — но, конечно, не отстраняется; Джисон целует его так, как умеет лучше всех: без спешки, но настойчиво, и Чан ненавидит то, как быстро тело под это подстраивается — как будто и не планировалось никакого сопротивления. Чанбин сзади никуда не исчезает — он медленно прижимается грудью к его спине, лишая даже иллюзии дистанции, грубая ладонь находит его запястье, сжимает чуть сильнее, и от этого по спине пробегает короткая, предательская дрожь. — Что думаешь, хён? — тихо, почти в ухо. — Продолжим или лучше остановиться? Чан выдыхает в чужие губы — сбивчиво, неровно. Он много чего думает. О том, что это неправильно. О том, что они опять заходят слишком далеко. О том, что он, чёрт возьми, сам этого хочет. Он чуть поворачивает голову — не чтобы отстраниться, а наоборот, углубляя поцелуй, и это уже окончательно снимает все вопросы, которые он так старательно держал в голове. — Хён… — тихо выдыхает Джисон, и в этом голосе уже нет той показной лёгкости, которую он демонстрировал минутой ранее. Чанбин хмыкает где-то совсем рядом. Его пальцы всё ещё сжимают руку Чана, удерживая. — Ну? — тихо подталкивает он, едва заметно ведя большим пальцем по внутренней стороне запястья. Чан делает ещё один сбивчивый вдох, на секунду всё-таки отрываясь от губ Джисона — не чтобы остановиться, а будто чтобы вспомнить, как вообще дышать. Чуть приподнимается, опираясь на дрожащую руку. — Ты и так знаешь, — выдыхает он, и голос звучит ниже, чем обычно. — Хочу услышать. Чан закрывает глаза. На секунду. Ровно на секунду, в которую можно было бы всё ещё передумать. Но вместо этого он чуть подаётся назад — навстречу Чанбину, сокращая и без того несуществующую дистанцию, и почти зло тянет его к себе для поцелуя, слыша со стороны Джисона одобрительный смешок. Получается рвано — больше столкновение, чем поцелуй, — но Чанбин тут же перехватывает инициативу, выравнивая ритм, углубляя поцелуй, медленно и уверенно, будто спешить им уже некуда. Джисон не остаётся в стороне: целует его открытую шею, сначала почти лениво, будто дразнясь, но затем — ощутимее, оставляя после себя горячие, сбивающие дыхание следы. Чанбин держит его, чертовски крепко держит поперёк груди, прижимая к себе, и Чан буквально висит в его сильных руках, чувствуя на коже горячие следы от губ. И вот теперь Чан действительно перестаёт думать. Чанбин держит его крепко, не давая отстраниться, и в этом нет ни капли спешки, только уверенность, к которой Чан уже привык. Его дыхание на губах — ровное, почти спокойное — как будто для него всё это давно решённый вопрос, и «нехрен тут было думать два часа», как обычно он сам говорит. Джисон, наоборот, действует иначе — ближе, теплее, почти играючи, но в этом «почти» каждый раз скрывается что-то более настойчивое. Его губы скользят по коже, задерживаются чуть дольше, чем нужно, как будто он нарочно растягивает этот момент, наблюдая за реакцией. И, конечно, получает её. Чан прерывает поцелуй и резко втягивает воздух. Это звучит слишком откровенно. — Давайте уже, — то ли командует, то ли просит он. Чанбин тихо выдыхает — коротко, одобрительно — и медленно отпускает его, оставляя поцелуй на крепком плече. — Ты точно готов, хён? — если Чанбин спокоен, как скала, то Джисона дрожь в голосе от желания выдаёт с головой. — Хочешь, я тебя растяну? Чан кивает и утыкается лбом в согнутые предплечья, на секунду оставаясь без чужого тепла. Холод ощущается слишком резко — как будто его только что выпустили из чего-то плотного, почти герметичного, в ледяной открытый космос. Но одиночество длится недолго. — Иди сюда, хён, — зовёт Чанбин, и Чан оборачивается, чтобы увидеть откинувшегося на высокий подлокотник Чанбина, сжимающего в руке свой крепкий стояк. Чан сглатывает и подползает ближе. Перекидывает ногу, устраиваясь сверху, и почти упрямо кладёт ладони на его грудь. Тепло под пальцами — живое, надёжное. Заземляющее. Они смотрят друг на друга не как любовники — нет, скорее как люди, безгранично доверяющие друг другу. Чан доверяет ему больше, чем себе, и только ему может позволить взять над собой контроль. Он снова целует Чанбина. Тот находит его руку и укладывает поверх своей, направляя. Чан обхватывает его член, крепко сжимая в кольце пальцев. Выдох Чанбина в поцелуй — тихий, приглушённый — отзывается в Чане слишком глубоко. Для него эти звуки звучат слаще любой музыки. — Меня подождать не хотели, м? — раздаётся за спиной. Чан тихо усмехается в губы Чанбину, не отстраняясь, чувствуя, как по позвоночнику проходит знакомая, тёплая дрожь предвкушения. Он не оборачивается, только сползает ниже, целуя Чанбина в напряжённую грудь, прогибаясь в пояснице, и довольно выдыхает, слыша со стороны Джисона сдавленный вздох. — Чёрт, хён… какой же ты, — выдыхает тот почти срывающимся голосом. — Я серьёзно… никого красивее не видел. В этих словах нет ни намёка на фальшь — и Чан это чувствует. Он буквально растекается — от голоса, от интонации, от того, как осторожно и бережно его касаются. Слишком много внимания, слишком много тепла — и всё это направлено на него одного. Он смотрит на Чанбина снизу вверх, почти специально проезжается грудью по его эрекции, только чтобы устроиться поудобнее и взять в рот. Он знает, как Чанбин любит его губы на своём члене. Щелчок крышки за спиной заставляет его глухо сглотнуть, вызвав в груди Чанбина сдавленный стон. Джисон растягивает его медленно и осторожно; обычно более суетливый, чем практичный Чанбин, в таких вещах он действует очень трепетно и чувственно, в то время как Чанбин служит более грубой, монолитной опорой и всегда держится дольше всех. Чан знает о привычках и предпочтениях каждого из них. И всё равно та его часть, что не умеет отпускать, раз за разом пытается стереть всё это из головы — как будто можно вернуться назад, в точку, где всё было намного проще. Не получается. И сейчас это кажется Чану почти смешным. Потому что чужие пальцы, осторожно растягивающие его изнутри, ощущаются совершенно правильно, как и рука на затылке, твёрдо, но аккуратно направляющая его. И потому что он слишком любит своих донсенов, чтобы отказывать им в том, чего они хотят. Тем более что он хочет того же самого. — Готов? — спрашивает Джисон, вынимая пальцы, и пристраиваяется сзади. Чан подаётся бёдрами назад, чувствуя себя отвратительно грязным в этот момент. Лидер группы. Ролевая модель для тысяч фанатов — сейчас стоит на коленях между своими возбуждёнными донсенами, считая секунды до того, как они трахнут его вдвоём. Но, глядя на Чанбина, держа за щекой головку его члена, он не видит ни капли презрения или осуждения в его потемневшем от возбуждения взгляде, и знает что в глазах Джисона тоже не увидел бы ничего подобного. Возможно, поэтому они делают это снова и снова. Он всхлипывает, как только Джисон входит до конца и прикасается к нему, набирая темп. Он чувствует на талии чужие руки — и этого так много, слишком много, каждый раз как в первый, и Чанбин, видя, как он сбивается с ритма, останавливает его. — Дыши, — говорит он, когда Чан выпускает его член. Всё что ему остаётся — это бессильно тереться о него щекой, глядя на Чанбина помутневшими от слёз глазами, — всё нормально, хён. Ты умница. Он проводит ладонью по его щеке — медленно, успокаивающе, и в этом жесте куда больше заботы, чем нетерпения. Чан находит в себе силы повернуть голову — и сталкивается с взглядом Джисона. Тот смотрит на него открыто и в этом взгляде — только искренность и восхищение, от которого внутри снова всё сжимается. В этот момент Чан чувствует себя странно открытым. Уязвимым. Но одновременно — абсолютно спокойным. Потому что они не просто хотят его. Они любят его. Он кончает почти сразу же, как только Джисон прикасается к нему, и вскоре чувствует, как после нескольких рваных толчков, младший кончает внутрь него, обмякая. Чан тяжело дышит, едва приходя в себя после оргазма, но у них всё ещё есть Чанбин — стойкий Чанбин, который всегда остаётся последним, и Чан уже собирается закончить начатое, но Чанбин останавливает его. — Джисон, давай ты, — говорит он, глядя Чану поверх макушки, и это даже немного обидно, но Чан понимает, что Чанбин делает это лишь из заботы о нём. — Хён слишком устал. — С удовольствием, — запыханно откликается Хан, и Чан заторможенным взглядом следит за тем, как тот плюхается рядом и охотно берёт в рот чужой член. Чан смотрит на это, как заворожённый. Ему немного стыдно, что он какого-то чёрта расчувствовался настолько, что не смог доставить удовольствие своему донсену, но Чанбин всё понимает — они оба всё понимают. Потому что никто здесь и не подумал бы использовать Чана для удовлетворения своих потребностей. Всё это — для него. И когда всё заканчивается, Чан лежит между ними — выжатый, уставший и странно спокойный, — чувствуя, как его снова касаются уже без спешки. Джисон наклоняется первым, целует мягко, почти осторожно; Чанбин — следом, и в этих поцелуях есть что-то знакомое. Все происходит почти как тогда, перед зрителями, только по-настоящему, по очереди, чувствуя вкус друг друга на губах. И Чан знает, что это повторится ещё не раз. И снова — без палочек пеперо в белом шоколаде.