Куда приведут все дороги

— А чё вы не удрали-то, а? — спрашивает Клеш, болтая ногой. Ему до смешного высокие стулья тут, у прилавка. Или как оно называется? Веназару всё равно, если честно. В зале сейчас пусто, и алкоголь они себе наливают сами, оставив для сотрудников Ники записку и деньги. Клеш предлагал оставить только записку, но, судя по тому, как легко передумал — шутил. Ну, кто, кроме них, в половину шестого придёт в бордель, чтобы в нём бухать? — Куда, — без вопроса бросает Веназар в ответ. Ему немного зябко, штанины мокрые. Дождь бьёт по стеклу, и в тишине пустого этажа это кажется оглушающим. — На границе то пограничники, то ваши. — Наши, — поправляет его Клеш, вызывая желание поморщиться. Вместо этого Веназар делает глоток, и спирт обжигает горло. Почему-то кажется горьким и встаёт в глотке комом. — А на кой вам через границу-то лезть было? Будто других мест нет. — И куда ещё? — Веназар поджимает губы. Руки немного дрожат. О том, как он год в бегах провёл, вспоминать больно и страшно. Всё в голове перемешано до сих пор. Снег, то, как постоянно не хватало то еды, то спичек, то лекарств, бесконечная дорога, потому что в одном месте остаться — всё равно что сдаться властям. Монастырские кельи, скиты, где их терпели только потому что Душ вырос под опекой Нео. Маленькие деревеньки, куда не доходили слухи. Снег по колено и выше, деревья над головой, холод, холод… — Ой бля, — ворчит Клеш и легонько тыкает его носком. Потом забирает стакан, но не отпивает, а немного подливает себе и ставит обратно. Это уже даже не раздражает, потому что Клеш всегда… такой. — Упёрлось же. Чья идея? — Нас бы продолжили искать, — объясняется Веназар, а у самого в голове крутится — а почему мы не бежали? Почему продолжали крутиться тут, наворачивать круги вокруг города? Ведь здесь не было ничего, что могло бы держать. — Да и… куда дальше-то? Мы бы в лесу замёрзли, и всё. Не он принимал решения. По правде говоря, он даже не очень был уверен, кто их принимал. — Так а чё, тут же как-то выжили, — Клеш пожимает плечами и тянется к записке, чтобы там ещё что-то начиркать. Веназар почему-то цепляется глазами за его руки, за ногти погрызенные и ссадины на костяшках. — Или где вы прятались, а? — он прикусывает язык и молчит. Вопрос неожиданно-острый, на такой бы не отвечать лучше. Клеш проходится по нему внимательным взглядом и фыркает. — Не сдаёшь, да? Веназар молча кивает и делает ещё один глоток. Клеш почему-то не лезет. Ну, с расспросами — а так на бедро привычно ложится горячая ладонь, и так же привычно он руку с себя спихивает. Молча, потому что говорить Клешу «нет» бесполезно. Он, кажется, такого слова не знает. Смеётся только дурацки, как будто уверен, что это только пока что. Что в один день настанет момент, когда руку не оттолкнут. Веназара от этого тошнит каждый раз, как от предложения в первую встречу, и он каждый раз не знает, что делать. Хотелось бы сдать Душа. Но нельзя — и не в морали дело, а в том, что с ним утонут и остальные. И люди, которые не виноваты вовсе. А самого Душа вытащит Пугод, наверняка ведь. Ведьма, блять. Так что Веназар молчит и старается больше на Клеша не смотреть. Достаёт сигарету и сам ему протягивает одну — потому что всё равно стащит. — А вообще вы бы могли к северу уйти, — говорит вдруг Клеш абсолютно серьёзно. — И там вдоль Старого пути. — Там же… люди не живут, — по старой железной дороге давно уже не ходят поезда, и, насколько Веназар слышал, поселения вдоль неё уже почти пустые. — И чё? — спрашивает Клеш. — Там пара деревень-то есть. Да и станции старые. Совсем далеко церковь, заброшенная, но целая комната есть… — он задумывается на секунду. — А, не, вам бы не дали. Хуй Кеи кого пустил бы туда, мирянам-то нельзя за стенку. Ну, ту. Со святыми. — Иконостас, — говорит Веназар. Насмотрелся он на храмы, пока шатались. — Во, да! Да и этот, бешеный, вроде фанатик. — Он в монастыре вырос, — выражение лица у Клеша на секунду становится такое, будто он хлебнул уксуса, а не разбавленной водки. Но уже через секунду опять веселится. Наклоняется к Веназару ближе, понижает тон, почти шепчет: — Но, короче, там реально пройти. Завал-то западнее. Мы, правда, весной… Осекается. Веназар поднимает на него глаза. Думает про Клайда и про то, что он с востока, откуда-то очень далеко, так далеко, что пешком не пройти и за год. А Клеш… выглядит местным. В нём ни капли родной Клайду крови. Только говор похож — но, может, привык к тому, как отец говорит. Или дело в его отвратительной дикции. Поди разбери. — А ты откуда вообще?.. Клеш тяжело вздыхает и тыкается Веназару лбом в плечо. Бормочет: — Где был, там уже нет. Мы на перекладных добирались, а потом… ну, западнее стало. Цивилизация, блять, — говорит он очень тихо, приходится вслушиваться. Мешает бушующий за окном ливень — природа осенью разошлась. — Оба без документов. Я-то не прям приметный, а Клайда упечь могли. — И вы вдоль Старого пути тащились? — Ну да, — и как будто в его словах ничего такого нет. Клеш тихо смеётся, щекоча шею дыханием. — Чё, охуел, а? — Меня учили, что детей хвостатые воруют. — Я сам поехал, — парирует Клеш. — Клайд позвал просто, ну и всё тут. Один хуй на вокзале жил. Веназару ответить нечего. Что тут скажешь-то? Как будто удивительно, что Клеш не родной. Тут чтобы не понять надо быть не просто близоруким, а вовсе слепым. Странное дело — иногда Клеш говорить начинает нормально. Без своих ужимок, без попыток облапать или какую-то дрянь сказать, от которой уши краснеют — или тянет блевать, тут уж как повезёт. Бывает, что видно под всей этой мерзостью человека, и Веназару время от времени кажется, что вся эта… демонстративность — она ведь наносная. Нарочито-скандальное поведение, немного театральное даже, напоминающее чем-то Кея. Злость, которую намеренно выпячивают… Но злость-то настоящая. Жестокость тоже. Садизм его откровенный, которым гордятся. Клеш ужасный человек — почти всегда. И он сам не даст об этом забыть, даже если Веназару иногда начинает казаться, что он не такой уж и ебанутый. — Ты-то как тут оказался, лапуль? — Клеш похабно усмехается. Теперь очередь Веназара кривиться и отворачиваться. — Эй, смотри на меня! Интересно же, с какой общины красавица такая, а. Секретик за секретик. — То, что ты выполз хрен пойми откуда, секрет? — острит Веназар и тушит сигарету о пепельницу, в которой уже лежит окурок Клеша. Столешница всё равно вся в пепле. Ведь не смотрит же, никогда не смотрит, куда… Клеш больно щипает его за бедро, а потом уводит руку дальше, на внутреннюю сторону. Мимолётное прикосновение кончиками пальцев — убирает сам почти тут же, и Веназар понимает вдруг, что задержал дыхание. Как-то… даже не подумав. Чужие ладони пачкают тело тиной и стыдом. Какая же Клеш, блять, мерзость. — Ну так чё? — Ничё. Я с людьми вырос, — Клеш присвистывает. Веназар закатывает глаза. — А ты что думал? — Ну вы же, типа… — Кто мы-то? — на самом деле, нечеловеческой крови в нём едва ли четверть. Может даже, одна восьмая — он родню со стороны матери не знал. Поди разбери, почему уши острые вдруг. — Я всегда с людьми жил. Не додумывай. — А в ссылке чё? — Веназару хочется послать его нахуй, но почему-то он просто продолжает сидеть, чувствуя пристальный взгляд на своей коже. Едко. Как кислотой облили. — Как все. — Тю, — Клеш вскидывает брови. — Зак политический, Энж за убийство. Ты к каким? — он стучит костяшками по столу и задумчиво продолжает: — Алфёдов, вроде, тоже за мокруху съехал. — Который из администрации?.. — уточняет Веназар, на секунду запнувшись перед тем, как рот открыть. Клеш смотрит на него какими-то пустыми глазами, но не так, как когда… пьяный уже, что ли? Как так быстро упиться можно-то? — Ну да. Сигареты дай, — требует он категоричным тоном. Так говорят люди, которым никогда не отказывали и ничего не запрещали. Такая безнаказанность, да и после улицы… — Альцесту похуй. Всем похуй. Веназару кажется, что он живёт в каком-то дурном криминальном романе. Не бывает… так. Но раньше он не очень верил в одержимость, и не думал никогда, что могут наживую человеку резать крылья. Что террористы могут в церкви прятаться. Что целый город может держаться на криминале и торговле всем подряд незаконным. А потом оказалось, что так бывает. — Какой же бред, — говорит он, закрывая лицо руками. Клеш пихает в плечо. — Это ты нежный, — Веназару очень хочется его ударить. Руки дрожат, его тошнит. И не из-за водки, совсем нет. Болят запястья, странно так, фантомно — как будто помнят крепкую хватку, оставляющую синяки. — Но тебе можно, а. Ты же… — Я не твоя девочка, блять, — Клеш улыбается. И всё. Нет больше ощущения, что с нормальным человеком разговариваешь. Как будто крышкой накрыли горелку — и нет больше живого, дрожащего огонька. Только стылая, больная пустота в чужих глазах. Бездонная яма, которой всегда будет мало. — Это пока что, — Веназар сжимает руку в кулак и больше ничего не делает. Дождь за окном наконец становится тише.