Все пути ведут в Коноху

То, что обещало быть быстрым делом, растянулось на неделю, а затем и на долгие месяцы. Годовщина пролетела незамеченной. А потом ему стукнуло тридцать три. Наруто кипел от желания устроить грандиозную вечеринку. Саске лишь хмыкнул. Вместо этого они уединились в самой глуши леса и устроили безжалостную схватку, достойную древних гладиаторов. За это время Саске вынес для себя два ценнейших урока. Первое: когда тебе совершенно некуда идти, то и сидеть на месте — уже роскошь. Второе: Яманака Ино его, мягко говоря, недолюбливает. Он бесцельно дрейфовал по Конохе, ощущая ту же пустоту, что и за ее пределами. Единственными бонусами деревни были теплая постель, доступ к первоклассным тренировочным площадкам, излишне восторженный подросток, который буквально боготворил его, и редкие, но такие желанные проблески её розовых волос. Однажды он заглянул в цветочный магазин. Позже он узнал, что Ино его совершенно не так поняла. Вся ее суть преобразилась: она ринулась к нему, словно чрезмерно заботливая мамочка, готовая защищать своих птенцов от любого хищника. — Какого черта тебе здесь вообще нужно, Саске? Думаешь, ты и так достаточно бед натворил? Вопрос застал его врасплох. Он всего лишь хотел выбрать какой-нибудь неприхотливый цветок в компанию к скромной мирной лилии, одиноко украшавшей его подоконник. Ему казалось, что этот единственный цветок выглядит особенно уныло. А Ино была единственным флористом, которого он знал. — Хм, — промычал он, рассеянно разглядывая пышное цветение и зелень, наполнявшие лавку. — Ей не нужно, чтобы ты снова лез в ее жизнь, — отрезала она. Ино подошла ближе, отмахнувшись от его руки, которая уже тянулась к стайке нарциссов. — Ты что, совсем с катушек съехал? Объявляешься спустя четырнадцать лет и думаешь, что букет цветов заставит ее броситься тебе в ноги? — Ино фыркнула, скрестив руки на груди. Её голос стал громче, достаточно, чтобы пожилой покупатель, увлеченно разглядывающий орхидеи, обернулся и уставился на них исподлобья. — Ты что, играешь с Сакурой? Ты такой эгоист! Она построила свою жизнь без тебя. Ты свой шанс упустил, ясно? Просто… оставь ее в покое. Не мучай ее больше. Он не знал, что ответить, поэтому предпочел промолчать. Это, разумеется, нисколько не улучшило ее мнение о нем. Слова Ино преследовали Саске еще несколько дней. Не потому, что они были неправдой. Нет, ложью они не были. Он и не собирался дарить эти цветы Сакуре, но он действительно пытался — изо всех сил — по крупицам вернуть себе место в ее жизни. Они мучили его лишь потому, что отражали ту самую неуверенность, что преследовала его всякий раз, когда речь заходила о ней. Ино — лучшая подруга Сакуры, человек, который всегда желал ей самого лучшего. Если уж она считала его недостойным, то кто он такой, чтобы возмущаться? С тех пор Саске держал с Сакурой осторожную дистанцию. Эта дистанция служила ему одновременно щитом и епитимьей: способ оставаться в ее жизни, не разрушая хрупкого равновесия, которое она выстроила в его отсутствие. Он сам не знал, чего хочет, кроме нее самой. Она рассказывала ему о своих мечтах, о желании выйти замуж и стать матерью, а он не был уверен, что сможет дать ей это. Дети… Мысль о них вызывала у него неприятные ощущения. Каким отцом он мог бы стать? Каким мужем? То, что дома его кто-то ждет, не означало, что он мог перестать отправляться на опасные миссии, рискуя жизнью каждый день и не зная, увидит ли он рассвет. Он не считал, что Сакура заслуживает такой жизни. Он не хотел быть отцом-призраком. Он даже не был уверен, хочет ли вообще быть отцом. Эта мысль пугала его до глубины души. Последствия продолжения его имени, его рода, его клана… возрождения Учих. Он прекрасно понимал, что кое-кто считает его долгом воскресить клан и сохранить наследие. Совет деревни просто хотел наштамповать маленьких солдатиков с Шаринганом, которых можно было бы использовать по своему усмотрению. От этой мысли его душило. Иметь детей казалось ему равносильным тому, чтобы накинуть себе на шею петлю и отдать веревку Конохе. Они могли бы давить и давить, пока не задушили бы его, а он бы сам поддался, потому что не существовало мира, в котором он не сделал бы все для своего ребенка. И были другие страхи. Рано или поздно разговор о его прошлом должен был состояться. Однажды они услышат шепот, не в меру любопытный взрослый или ребенок задаст вопрос. Ему придется сесть, посмотреть в глаза мини-версии себя и рассказать им, что их собственный дядя убил всю их семью. Придется сказать, что вина была не его, а деревни, в которой они жили, что его брат был всего лишь мальчишкой, когда получил этот приказ. Что люди, ответственные за это, все еще сидят на своих тронах власти и диктуют жизнь шиноби. Ему придется признаться, что половина деревни боится его или презирает. Ему придется поведать о временах, когда он сам пытался убить своего лучшего друга и их собственную мать. Иногда, в безмолвии ночи, когда пустая квартира становилась его единственной спутницей, а собственное отражение в зеркале—призрачным двойником брата, которого уже не вернуть, он осмеливался мечтать. И в этих грёзах, сотканных из истаявших надежд, всегда была она. Годами он питался этими фантазиями. Даже когда мысль о детях казалась туманной и бесконечно далёкой, лица, всплывавшие в его воображении, были поразительно похожи на его собственные, на его семью. Остро очерченные скулы, копна тёмных волос, глаза, подобные чёрной смородине, готовой истекать кровью. И всё же, неуловимо, в них проступали и её черты: лукавый изгиб улыбки, отблеск солнца в её волосах, та самая упрямая решимость, которая могла обернуться как непоколебимой твёрдостью, так и безмерной добротой. Он видел дочь — с её живыми, пытливыми глазами, задающую вопросы, на которые у него не было ответов. Сына — с россыпью веснушек на щеках и безрассудной отвагой, отражающей её силу, который одновременно бросал бы ему вызов и наполнял сердце смесью гордости и трепета. И всё же, сама мысль о том, чтобы держать их на руках, нести ответственность за эти крошечные, беззащитные жизни, вызывала спазмы где-то глубоко в груди. Они унаследовали бы его тьму и её тепло, его пустоту и её стойкость. Они увидели бы его худшую сторону и любили бы, несмотря ни на что… или, быть может, не полюбили бы вовсе. Он не мог знать. Тяжесть этих представлений была невыносимой и притягательной одновременно — проблеск жизни, которую он, возможно, никогда себе не позволит, но от которой не мог отказаться. В каждый тихий момент, в пустоте его квартиры или в безмолвии лесной тропы, они преследовали его, как неотступные тени. Именно в этом невозможном видении, пронизанном одновременно надеждой и чувством вины, он понял, почему дистанция между ним и Сакурой должна оставаться. Иногда он почти убеждал себя, что эта дистанция — его милосердие. Что если он будет держаться на краю её жизни, если сохранит свои тени при себе, она сможет оставаться цельной и беззаботной. Поэтому он и держал её на расстоянии вытянутой руки, кружа вокруг её жизни, как спутник: достаточно близко, чтобы ощущать её притяжение, но слишком далеко, чтобы коснуться. По этим и другим, пусть и невысказанным, причинам их случайные встречи проходили в атмосфере уважительной, дружеской отстранённости, с лёгким чаем и безопасными темами для разговоров. Привычный запах лета в Конохе окружал их: ослабленная хватка палящего зноя, солнце, заливающее мир тем особенным светом, который можно поймать лишь в конце июльского дня. Чаще же это был уютный оазис кондиционированной чайной. Не все современные изобретения оказались ужасны. Он узнавал о её жизни обрывками, крошечными порциями информации, которые, несмотря на его попытки сохранять хладнокровие, оседали в памяти. Её отец умер от инсульта несколько лет назад. Отношения с матерью оставались такими же натянутыми, как и всегда. — Она гуляет по два часа каждый день, ест батончик мюсли и говорит мне, что я должна больше заниматься спортом, потому что провожу большую часть времени на работе, — она глубоко вздыхала, её рот был розовым от клубничного мороженого, которое она усердно поедала. — Вообще-то, в семье я — ниндзя. Он не хотел вмешиваться, но всё же спросил, почему её не было в больнице в день «инцидента» (именно так она теперь называла тот случай, когда была на грани жизни и смерти). Её ответ был предельно прямолинейным: Сакура не хотела её беспокоить «штуками шиноби». Другие, люди, не знавшие её так близко, как он, приняли бы это за чистую монету и отступили бы. Он не настаивал, но то, как она уронила ложку, забыв о мороженом почти на две минуты, сказало ему больше, чем любые слова: всё было далеко не так просто. Ино всё ещё оставалась её лучшей подругой, в этом он не сомневался. Какаши за эти годы стал для неё своего рода отцовской фигурой в вопросах, касающихся шиноби. Её раздражало, что приходится тратить время на борьбу за финансирование исследований, а не на сами исследования. Она всё ещё злилась из-за отмены миссии со свитком. Сакура тоже задавала вопросы, и он обнаружил, что говорит больше, чем за последние десятилетия — о мелочах, о которых никогда никому не рассказывал, потому что просто не было слушателей. Он рассказывал ей о давлении со стороны совета, о состоянии квартала Учих, о своих сомнениях относительно его будущего. О встречах с юристом и банком Конохи, о горах бумаг, которые ему приходилось просматривать и подписывать, лишь бы получить доступ к документам о своём собственном наследстве. О разочаровании от того, как всё было устроено, когда он был ещё ребёнком: Коноха забрала себе значительную часть его жизни. О налогах, которые ему приходилось платить. О своём невежестве в вопросах финансов и административного управления кланом — областях, в которых отец удосужился обучить только его брата. Его официально объявили главой клана Учиха. Общее число членов: один. Сразу после этого он получил письмо с приглашением на раз в три года проводимое собрание глав кланов Конохи со списком тем для обсуждения. Сакура поджала губы, когда он упомянул об этом. Он в очередной раз вспомнил, что это та часть жизни ниндзя, к которой у неё не было доступа. Какие бы темы ни обсуждались и какие бы решения ни принимались, она — один из самых ценных активов деревни — не имела к этому никакого отношения. — По словам Наруто, все они скучные. По словам Ино, это «павлиньи» собрания кучки людей, которые думают, что они лучше всех остальных, — сказала она, наливая себе ещё чашку чая. Они сидели в кафе недалеко от больницы. У неё был свободный час, а у него не было дел. — Настоящая привилегия — не быть обязанной туда ходить. Он понял, что это ложь, по тому, как дёрнулся её рот, а взгляд скользнул в сторону, остановившись где-то над его головой. — Хочешь увидеть повестку дня на этот день? — спросил он, просто чтобы проверить, уступит ли она. Она прикусила губу, перебирая пальцами край чашки. И снова посмотрела на него. — Да. Он знал ответ ещё до того, как она его озвучила. Но даже если бы она сказала «нет», он всё равно бы ей рассказал. Потому что самым важным вопросом был тот, который, как он знал, был очень личным для неё. Они собирались голосовать по поводу вступительного экзамена в Академию. В список его повседневных занятий (он отчаянно не хотел думать об этом как о времени, украденном у ожиданий встречи с Сакурой, правда!), вошли спарринги с Боруто, одиночные тренировки, изнурительные сессии с Наруто, изящные поединки с Какаши и, к его безмерному изумлению, схватки с собственной заменой — парнем в майке. Презрение, которым его жена щедро одаривала этого субъекта, каким-то чудом не распространилось на него самого. Или, возможно, Сай был слишком не от мира сего, чтобы вызвать столь земное чувство, как презрение. Его художественные методы были… своеобразны. И это делало все еще интереснее! Также помогало то, что партнер по тренировкам время от времени пробалтывался о ценной информации (неужели в этой деревне ни один лидер не умеет держать язык за зубами?). Он мог сносить клеймо предателя, лишь бы знать, что главный по научным ниндзя-инструментам Конохи, под воздействием коварных гендзюцу, утешает важные сведения какой-то загадочной криминальной организации. В один из тех дней, когда его календарь зиял пустыми клеточками, а чтение очередной книги о прокачке чакры казалось скорее повинностью, чем удовольствием, он решил почтить визитом своего старого учителя. Давно пора. Голосование по Академии маячило на горизонте — еще один пункт в длинном списке обязанностей, унаследованных вместе с именем Учиха. Едва сдерживаемый интерес Сакуры к повестке дня засел где-то под ребрами, как заноза. Он до сих пор видел, как дрожали ее пальцы, сжимая край чайной чашки, и ту осторожную нейтральность, которую она надевала, как маску, когда говорила, что собрания — это «уныло». Она хотела участвовать. Она заслуживала этого. Но это была далеко не та проблема, которую он мог решить сегодня, а бесцельное сидение в четырех стенах лишь сжимало их все туже, будто в тисках. Ему нужны были ответы на другие вопросы. О печатях, пришельцах и знаниях, которыми обладал лишь один человек в этой деревне. Как бы отчаянно Саске ни желал обратного. Было многое в Конохе, что Саске не нравилось. Благодаря многим другим вещам он изводил Наруто расспросами, не будучи уверенным в его способности по-настоящему выкорчевать гниль из системы, очистив ее до блеска. Старейшины были одной из таких вещей. Орочимару — другой. — У него есть охрана. Все его исследования одобрены этическим комитетом, — объяснил Наруто, когда Саске поинтересовался. — Мы пытались привлечь к этому Сакуру, но она отказывается говорить с ним — или даже видеть его. Зачем тратить бюджет Конохи на преступника? Саске знал лучше многих, кем был Орочимару, что он натворил и чего хотел достичь, но так и не получил. Наличие ребенка (или его сборка, или клонирование, или что бы он там ни замышлял) не стирало его прошлых грехов и не превращало в хорошего человека. Наруто закатил глаза на его настойчивость. — Нам так лучше, когда он под нашим присмотром. Вот и весь ответ. Доволен теперь, умник? Он был удовлетворен. По крайней мере, этим. Но насчет «доволен» он еще не определился. Лаборатория Орочимару располагалась в новых районах Конохи, где-то высоко в горах. Или, скорее, внутри горы. Змеиный саннин всегда питал слабость к хорошим пещерам. Саске годами жил в логовах Орочимару, даже посещал некоторые из них в последнее десятилетие. Чувство милой сердцу знакомости, окутавшее его при входе, не имело к этому никакого отношения. Это была лаборатория. Обычная, стерильная, бело-серая лаборатория. Если бы Сакура выскочила из-за угла, призывая его надеть белый халат, он бы не моргнул и глазом. На стенах, полу… или потолке не было подозрительных отметин. Никаких банок с частями тел, законсервированных в студень. Ничего. Фигура его старого учителя возникла перед ним, казалось, из ниоткуда. — Саске-кун! Чем я обязан такому удовольствию видеть своего дорогого ученика? Он не стал утруждать себя сокрытием раздражения. Это был не тот голос, который он хотел бы слышать с этим дурацким суффиксом. Саске внимательно осмотрел его. Он выглядел… изменившимся. Меньше, чем он помнил. Бледнее. Тот парень, Мицуки, в наши дни казался куда более странным, чем Орочимару. Если бы не эти бледно-желтые раскосые глаза… он мог бы сойти за обычного гражданина. — Просто проверка. Вижу, ты снова прижился в Конохе. — Боюсь, это они прижились ко мне, мальчик. Ты же знаешь, как это бывает, — его желтые глаза пронзили Саске, — Думаю, они неплохо прижились и к тебе тоже. Орочимару скользнул вперед, будто плывя по полу. Саске не ответил. — Выкладывай, что хочешь сказать, и уходи. Я занят. Он решил рискнуть. — Что ты знаешь о печатях, основанных на ингредиентах? Орочимару ничуть не удивился. — Я знаю, что ты можешь продолжать свои попытки, и что твой доктор Харуно будет продолжать впитывать весь урон через эту свою печать. Признаюсь, больше я ничего не знаю. — Он сделал паузу, и Саске подумал, что на этом все. Но Орочимару облизнул губы так, что это напомнило ему Аоду, и продолжил: — Что мне известно? О, я знаю много всего. Я знаю, как работает «Сила ста исцелений». Я знаю, что ее использование истощает твой собственный жизненный источник, прямо в самом ядре, разрушая твои клетки, твои молекулы, твои аааааатомы. С будничностью, с которой Орочимару говорил о том, как жизненная сила Сакуры утекает, клетка за клеткой, у Саске зачесались ладони в желании схватиться за Кусанаги и порубить Орочимару на месте (снова). Ему хотелось трясти ее, пока она не поймет, что ее жизнь слишком драгоценна, чтобы ставить ее на кон. Ему хотелось приказать Наруто привязать ее к стулу, пока миссия не закончится, и не допустить, чтобы она снова бросалась в пекло. Но не за этим он сюда пришел. — Этот твой пришелец был предан своей возлюбленной, брошен в ее погоне за властью. Что, по-твоему, может превратить человека такой опыт? Одержимость? Жажда мести? Или, возможно, просто… знание. Исследование. Кроличья Богиня мертва уже пятнадцать лет. Что могло остановить его от действий? — Он взял секундную паузу, но не дал Саске времени ответить или даже сформулировать гипотезу. — Она сделала с ним что-то, что ослабило его… и он пытается вернуть свою силу. Где? Здесь, на Земле? В другом измерении? Я не знаю, мой дорогой мальчик. Ритм его слов и растянутые шипящие звуки превращали речь в угрозу — опасность неизбежную и реальную, более леденящую душу, чем любые слова любого пришельца, записанные на любом свитке. Саске вздрогнул, по спине пробежали холодные капли пота. — Ты знаешь что-нибудь действительно полезное? Орочимару направился к картотечному шкафу, его движения были все так же пугающе плавными. Он достал свиток, пожелтевший от времени. — Заметки об исследованиях. Некоторые из моих ранних экспериментов после гибели Оцуцуки Кагуи. — Он протянул его. — Считай это подарком. По старой дружбе. Саске не сдвинулся с места, чтобы взять его. — Почему? — Потому что ты будешь пытаться решить это с моей помощью или без нее, и я предпочел бы, чтобы ты преуспел, чем наблюдал, как доктор Харуно сгорает в попытках. — Его желтые глаза блеснули чем-то, похожим на неподдельный интерес. — Она выдающийся экземпляр. Было бы пустой растратой. Слово «экземпляр» резануло слух, но Саске взял свиток. Проверит его позже, на предмет скрытой опасности. Доверие больше не было частью их уравнения. Если оно вообще там было. — Еще кое-что, — бросил Орочимару, когда Саске уже развернулся, чтобы уйти. — Пришелец. Если он действительно пытается вернуть свою силу, он не будет ждать вечно. Слабость порождает отчаяние. А отчаянные враги совершают ошибки. Саске замер на пороге. — Или идут на риски, на которые не пошли бы рациональные. — Точнооо. — Тихий смех последовал за ним наружу. — Передай мои наилучшие пожелания доктору Харуно. Скажи ей, что я всегда готов проконсультировать, если она когда-нибудь передумает разговаривать со мной. Она не передумает. Но Саске даже не стал утруждать себя ответом. Обратный путь по улицам Конохи должен был прояснить его мысли. Вместо этого слова Орочимару кружились в голове, как назойливые птицы: разрушая твои клетки, твои молекулы, твои аааааатомы. Он знал, пусть и чисто теоретически, что у «Силы ста исцелений» есть своя, жуткая цена. Сакура была гением — она не стала бы размениваться на эту печать без крайне веских причин. Но она бы ей воспользовалась. И уже пользовалась, и не раз! Тот «инцидент», о котором она так легкомысленно упомянула, едва не стал для нее последним. И если эта внеземная угроза материализуется, если враг вернется, усиленный и неукротимый, она, не задумываясь ни на секунду, встанет между ним и всеми остальными. Такая уж она была. Всегда. Тренировочная площадка встретила его звенящей пустотой. Как и ожидалось. Саске, как заводной, отрабатывал ката за катой, доводя тело до полного изнеможения. Рубашка насквозь промокла от пота, мышцы горели адским огнем. Но это не помогало. Слова Орочимару назойливыми мухами продолжали жужжать в голове: «Что могло остановить его от действий?» Он почти решился рассказать Наруто. Просто обязан был. Но что он скажет? Что у Орочимару есть какие-то теории о пришельце, о существовании которого никто, кроме них, знать не должен? Что его терзает беспокойство по поводу того, как Сакура использует ту самую технику, которую она освоила много лет назад? Все это звучало бы как чистейшая паранойя. Нет. Он подождет. Соберет больше информации. Тот свиток, что вручил ему Орочимару, наверняка хранил что-то ценное, что-то конкретное, с чем можно было бы прийти к Наруто, вместо этих туманных тревог и загадочных намеков бывшего учителя. Когда он наконец остановился, солнце уже начало клониться к закату, раскрашивая небо в оранжево-пурпурные тона. Левая рука ныла — фантомные боли в той конечности, которой больше не было. Такое случалось иногда, когда он выматывался выше предела. Напоминание о том, что некоторые потери необратимы. Его плечо, впрочем, не беспокоило ни разу с тех пор, как Сакура исцелила его после экзаменов на чунина. Он отправился домой, когда сгустилась тьма, а свиток был надежно прижат к боку. Завтрашний день обещал пробудить энтузиазм и целую лавину вопросов от Боруто, чья неуемная энергия была таким приятным отвлечением от мыслей, метавшихся беличьим колесом. Завтра. Со всем остальным он разберется завтра. Следующее утро принесло непривычную влажность, воздух стал густым и тяжелым, будто пропитанный спёртым дыханием. Саске добрался до тренировочной площадки еще до рассвета — старые привычки не умирают, да и спать дольше восхода он отродясь не умел. Боруто, как водится, опаздывал. Неудивительно. Мальчишка унаследовал от отца стойкую нелюбовь к пунктуальности, хотя дела и шли куда лучше с тех пор, как Саске пригрозил вообще прекратить тренировки, если тот еще хоть раз опоздает. Радовало одно: в Какаши он все-таки не пошел. Минут через пятнадцать после назначенного часа Боруто вылетел из-за деревьев, тяжело дыша, с дикими глазами. — Прости! Химе нужна была помощь с… да неважно, я здесь! — он затормозил, упершись в колени руками, пытаясь отдышаться. Затем поднял взгляд, и на его лице уже расплывалась эта фирменная, дурацкая ухмылка. — Над чем сегодня работаем? Тот прием с молнией, о котором ты говорил? Или… о! Можем сделать то, где ты… — Боруто. Мальчишка осекся на полуслове. — Ты опоздал. Двадцать кругов вокруг площадки. — Но я же сказал, что… Шаринган Саске вспыхнул — один томоэ лениво завертелся в правом глазу. Этого было достаточно, чтобы закрыть вопрос. Боруто застонал, но побежал без дальнейших препирательств. Умный парень. Раздражающий, но умный. Когда мальчишка вернулся, раскрасневшийся и еще сильнее задыхающийся, Саске начал короткую лекцию о сегодняшнем уроке. — Если ты не можешь сражаться без своих многочисленных преимуществ, значит, это не преимущества. Это костыли. — Он вдруг вспомнил, как Итачи сказал что-то похожее когда-то, целую жизнь назад. «Полагаться только на Шаринган — значит стать слабым, Саске». Однако, как бы сосредоточен и вдохновлен ни был Боруто в тот день, следующий обернулся настоящей катастрофой. Тренировка закончилась раньше времени. Все утро Боруто был рассеян, его движения стали небрежными, внимание распылилось. После того как мальчишка в третий раз чуть было не получил кунаем в плечо, отвлекшись на невесть что, Саске прервал занятие. — Что с тобой сегодня не так? На мгновение показалось, что он действительно ответит. Затем он покачал головой. — Ничего. Я в порядке. — Нет, не в порядке. — Я сказал, что я в порядке! — слова прозвучали громче, чем следовало. Кулаки Боруто сжались, и Саске безошибочно узнал этот специфический подростковый гнев. Саске ждал. Иногда тишина — единственный действенный инструмент. — Ты знал? — наконец спросил Боруто, его голос был напряжен до предела. — Про руку моего отца? Выражение лица Саске не дрогнуло. — Что с ней? — Она ненастоящая! — почти взмолился Боруто. — Это ниндзя-технологии! Чёртов научный ниндзя-инструмент, и он… — голос мальчика сорвался. — Он дисквалифицировал меня на экзаменах на чунина за использование точно того же, что у него самого на теле каждый божий день! А. Так вот в чем дело. — Твой отец потерял руку на войне, — ровно сказал Саске. — Протез — это не оружие. Это… — Не защищай его! — Боруто отвернулся, пнув землю. — Меня поймали на использовании инструмента во время теста, и он отнесся ко мне так, будто я совершил какое-то чудовищное преступление. Я опозорил его перед всей деревней. И все это время у него самого на теле была точно такая же технология! — Это не одно и то же. — Как?! — Боруто резко обернулся. — В чем разница? Потому что он Хокаге? Потому что он потерял ее, будучи героем или еще кем-то там? — его голос сочился горьким, едким сарказмом. — Правила не распространяются на него, но распространяются на всех остальных? Саске внимательно изучал мальчика. Дело было вовсе не в руке, по крайней мере, не только в ней. Дело было в лицемерии. В том, что от него требовали соответствия стандартам, которым сами власть имущие не следовали. В чувстве собственной ничтожности и бессилия перед системой, которая меняет правила игры по своему усмотрению. Он понимал это чувство лучше, чем кто-либо мог себе представить. — Твой отец не выбирал терять руку, — тихо сказал Саске. — Ты выбрал сжульничать. Ты прекрасно понимал, почему это неправильно, и извинился. Ты даже говорил, что ниндзя-технологии имеют свое место в этом мире, просто экзамен на чунина — не лучшее место для них. Боруто вздрогнул, будто его ударили. — Ты злишься не потому, что правила несправедливы, — продолжил Саске. — Ты злишься, потому что тебя поймали. И теперь ты ищешь повод сделать кого-то другого злодеем, чтобы не оставаться наедине с содеянным. — Это не… — начал было Боруто, но протест застрял у него в горле. Саске сделал шаг ближе. — Твой отец совершал ошибки. Гораздо больше, чем я могу сосчитать. Но использование протеза для полноценной жизни — это совсем не то же самое, что кустарный пронос оружия на экзамен, потому что тебе было лень приложить усилия и стать самому сильнее. Слова попали точно в цель. Лицо Боруто залилось краской — стыд и гнев боролись в его чертах, создавая грозовую тучу. — Хочешь злиться на него? — сказал Саске. — Хорошо. Злись. Он не идеален. Никто не идеален. Но не притворяйся, что это вопрос принципов, когда на самом деле это вопрос элементарной гордыни. Долгое время Боруто просто стоял, тяжело дыша, выглядя так, словно вот-вот заплачет, ударит что-нибудь или и то, и другое. Затем он резко развернулся и пулей убежал. Саске позволил ему уйти. Мальчику нужно было пространство. Время, чтобы переварить эту неприятную, горькую правду. Саске помнил себя в таком возрасте — он был убежден, что мир выбрал его мишенью для своей жестокости, что грехи всех остальных куда тяжелее его собственных. Потребовались годы — десятилетия, — чтобы понять, что праведный гнев и искреннее убеждение — не всегда одно и то же. Что перекладывание вины на ближайшего доступного человека — далеко не самый лучший выход. Он медленно, методично собирал свои вещи. Когда он поднял взгляд, на краю тренировочной площадки стоял Наруто. — Сколько из этого ты слышал? — спросил Саске. — Достаточно, — выражение лица Наруто было трудно прочитать. — Спасибо. За то, что не стал просто говорить ему, что я прав, только потому, что я его отец. — Я не говорил, что ты прав. — Знаю. Вот почему, надеюсь, это до него дойдет, — он немного помолчал, затем добавил: — Мне звонили Сейджи и его сестра. — Он неловко почесал затылок. — Ну, точнее, какой-то бедолага из администрации. А потом я перезвонил. Появились… новости. Административное крыло больницы на четвертом этаже было тише остальных, как будто изолированное от контролируемого хаоса отделения неотложной помощи и палат пациентов. Саске прошел по знакомым коридорам, пока не добрался до кабинета Сакуры; дверь была приоткрыта. Он поднял руку, чтобы постучать, но замер. Через щель он видел ее за столом: подперев подбородок рукой, она пристально смотрела на что-то. Она сжимала в руке одну из рамок, те самые, которые он давным-давно видел на ее столе, фотографии, которые он тогда не смог разглядеть. Она еще не заметила его. Ее выражение лица было отстраненным, почти меланхоличным, а палец медленно обводил край рамки. Грудь Саске сдавило. Он должен постучать. Он должен обозначить свое присутствие. Он должен… Сакура вздрогнула, подняв взгляд, и их глаза соприкоснулись. Миг. Ни один из них не смел пошевелиться. Потом она метнулась, набрасывая на себя маску profissionais. Но он успел заметить, как по ее шее расползся предательский румянец. — Саске. — Она аккуратно, не пытаясь скрыть, но и не выставляя напоказ, отложила фотографию лицом вверх на край стола. — Не слышала, как ты вошел. Что-то случилось? Он кивнул, отчаянно желая стереть тревогу с ее лица. — Тренировка с Боруто. Закончил. Наруто подошел в конце. — Как Боруто? — спросила она. «Ну конечно, о мальчишке», — подумал он. — Экзистенциальный кризис. Его настигло лицемерие этого мира. Губы Сакуры дрогнули. — «Тринадцать, в общем.» — Что-то вроде того. Она кивнула, снова становясь воплощением серьезности, но взгляд ее на мгновение метнулся к фотографии, прежде чем отвернуться. — Итак, о чем ты хотел? — Сейджи звонил Наруто. «Пятидесятилетний» и «Сороковой-с-чем-то» появились у его нового дома… — О нет. Он в порядке? А Аки? — перебила она, проявив неожиданную нежность к этой паре брат-сестра. — Да. Два кретина не поняли, что их предали. Убедили вернуться к контрабанде. — Идиот, — пробормотала она себе под нос. Дверь распахнулась, и слова, готовые слететь с его губ, замерли, не успев защитить «Веточку». План был рискованным, но черт возьми, он сработал! Он обязательно признается в этом парню. Доктор Ямаха, чопорный, в очках, удивленно уставился на него, затем переключился на Сакуру. — Конференция вот-вот начнется. Нам нужно, чтобы вы, как глава, сказали пару мудрых слов. Но если вы заняты… — Ничего страшного. Я иду. — Сакура вскочила, одарив Ямаху извиняющейся улыбкой. — Пять минут. Прости, — прошептала она губами, исчезая за дверью, которая с щелчком захлопнулась за доктором. Его никто и никогда не обвинит в отсутствии оппортунизма. Он схватил две рамки со стола, опасаясь увидеть на одной из них заурядную физиономию Кенто и… Команда №7. Все четверо, невыносимо молодые. Какаши с маской и глазами, лучащимися улыбкой. Наруто, ухмыляющийся, как дурак, с рукой на плече Саске, который сам хмурился в камеру. А между ними — Сакура. Глаза сияют, улыбка — чистое солнце. На другой — ее родители. Гордые, немного потерянные вне стен Академии. И совсем крошечная Сакура, лет пяти, может, шести, с дипломом в руках и той самой гордой улыбкой, стоящая между ними. Эти две фотографии она держала рядом, прямо перед глазами, глядя на них с тоской, в отличие от остальных, выстроившихся вдоль книжной полки. Не Кенто. Не коллеги. Не наставники. Не какой-нибудь вдохновляющий медицинский светоч. Эти. Команда №7 и ее родители. Он первым принялся изучать фото Команды №7. Они были такими молодыми. Такими глупыми. Он был убежден, что понимает, что важно, куда идти, что делать. Он ничего не знал. Они все ничего не знали. Это было почти трогательно — их глупость. Такая похожая на глупость Сейджи. Такая похожая на глупость Боруто. Та Сакура верила, что мир оценит ее, стоит лишь упорно трудиться. Стоит лишь доказать свою ценность. Всю жизнь она пыталась. А им все было мало. Он поставил обе рамки точно так же, как они стояли: легкий стук стекла о дерево прозвучал оглушительно громко в пустом кабинете. Дверь открылась мгновением спустя. Сакура проскользнула обратно, слегка запыхавшись, убирая прядь волос за ухо. — Прости. Доктор Ямаха начинает нервничать, если я не пунктуальна. — Она бросила взгляд на свой стол, на фотографии, которые теперь стояли на своих местах, и что-то мелькнуло на ее лице. Но она ничего не сказала. Вместо этого она снова устроилась в кресле, сложив руки на столе в своей привычной собранной манере, и вопросительно посмотрела на него. — Ты говорил? Про Сейджи и контрабандистов? — Сейджи решил стать двойным агентом. Собрать всю информацию, какую сможет, и доложить Конохе… Он выследил их базу. Видел номер Три собственными глазами. И у него есть имя для нас. Сакура выжидающе смотрела на него, наполовину в ужасе, наполовину гордясь храбростью мальчишки. — Кара.