Хитрая игра

МЭТТ ПЯТЬ МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ Мы проиграли. Мы, черт возьми, проиграли. Я не знаю, рухнуть ли мне на колени и разрыдаться или просто повалиться на землю и больше не вставать. – Джексон! – рявкает на меня Тэлон в кругу команды. – Соберись. Мы еще не закончили. На часах меньше минуты, мы на двадцатиярдовой линии – вырвать победу еще реально, но в нас словно не осталось жизни. Один тачдаун. Это всё, что нам нужно. Так близко и в то же время так чертовски далеко. Мы в шаге – в одном шаге – от победы во всем этом гребаном шоу, но мы выдохлись. Яркие прожекторы больше не освещают нас как богов, они слепят и подчеркивают наши ошибки. Наши потери мяча. Пропущенные пасы. Мы должны были забрать победу еще в начале. Мы почти это сделали. А потом мы «поплыли». Они не только отыграли наше преимущество в двадцать одно очко, они уничтожили нас и гоняли по полю всё это время. Мы догнали их, но я не уверен, хватит ли этого, чтобы пересечь черту. Я не хочу сдаваться, но мой мозг включает пессимиста именно в тот момент, когда на кону стоит всё, о чем я мечтал всю жизнь. Трава больше не пахнет свежим дерном – она воняет потом и неудачей. Мы сражались упорно, но Денвер сражался яростнее. Крики трибун больше не подбадривают, они кажутся насмешкой, призывом вытащить головы из задниц. – Доставляем мяч Картеру, – говорит Тэлон. – Это всё, что нужно сделать, и чемпионские перстни наши. Я хочу прокричать, что мы пытаемся сделать это уже два розыгрыша подряд и это ни черта не работает, но я молчу. Я слушаю своего квотербека, выкрикиваю «Break!» вместе со всеми и занимаю позицию на линии схватки. Колени протестуют, спина напряжена, но я не могу думать о боли. Третий даун. Одна минута. Я твержу себе, что мы еще в игре, но давление затылком чувствует: мы сейчас провалимся. А когда ты в таком настроении, считай, игра окончена. Тэлон кричит «Hut!», и я делаю то, что умею. Это всё, на что я способен сейчас. Я врезаюсь в лайнбекера Денвера, игнорируя резкую боль в боку при столкновении. Ударов за сегодня я получил не больше обычного, но каждая ноющая мышца напоминает о том, что стоит на кону, и это усиливает боль в разы. Картера завалили. Снова. Всё. Последний даун. Шансов больше нет. Если мы не проведем этот розыгрыш, мы действительно проиграли. Тот же план. Тот же маневр. Но вдруг над полем раздается одинокий голос, меняющий всё: – Blue Eighteen! Смена тактики. Розыгрыш, где я выхожу на линию огня, чтобы принять мяч. Святые угодники. Тэлон повторяет команду, и я понимаю: нам крышка, потому что теперь всё зависит от меня. О чем вообще думает этот идиот Тэлон?! Но на панику нет времени. – Set. Hut! Годы тренировок. Жизнь, полная мечтаний. Моя тюрьма. Мой побег. Моя любовь к игре – всё сводится к этому моменту. Мои ноги толкают меня вперед быстрее, чем когда-либо. В руках просыпается сила, о которой я и не подозревал. Я сбиваю всех на своем пути, пересекаю зачетную зону и ловлю этот пас так, будто от этого зависит моя жизнь. И когда я осознаю, что сделал это? Мир вокруг исчезает, и я действительно падаю на колени и плачу. У меня нет времени, чтобы осознать всё до конца: сильные руки подхватывают меня и поднимают на ноги, и вот я стою, глядя в глаза самому безумному квотербеку, которого когда-либо встречал. – Что с тобой, блядь, не так?! – кричу я. В любой другой игре это был бы просто маневр. Но не на Супербоуле, черт возьми! – Зачем ты это сделал?! – Сработало же, а? – Он обхватывает меня руками, а затем налетает остальная команда. Крики, вопли, оглушительный рев трибун... Мы сделали это? Мы реально, мать вашу, сделали это! Поле превращается в хаос. Меня атакуют со всех сторон товарищи по команде, и даже Картер сгребает меня в сокрушительных объятиях. – Хороший улов, – ухмыляется он. К тому времени, как нас провожают в раздевалку, чтобы принять душ и переодеться, улыбки не сходят с наших лиц. Мы на седьмом небе. Миллер ковыляет в раздевалку в гражданском и куртке «Уорриорз», когда мы уже почти готовы выходить, и Тэлон замирает. – Ты здесь, – хрипло говорит Тэлон. Во второй же игре сезона Миллер сильно упал и не смог подняться. Разрыв подколенного сухожилия. Шесть месяцев восстановления. Он выбыл на весь сезон и провел его дома с семьей в Нью-Йорке, а не в Чикаго с нами. Губы Миллера дергаются в улыбке. – Что, думал, я такое пропущу? Тэлон так и стоит с разинутым ртом. – Так и муху поймать недолго, – говорю я и протягиваю руку, чтобы закрыть ему рот. Они обмениваются каким-то странным «бро-объятием», которое мне лень расшифровывать. Я знаю только, что Тэлон был сам не свой без Миллера, но сейчас у меня есть дела поважнее. Я достаю коробочку с кольцом из сумки со снаряжением и делаю глубокий вдох. Всё закончилось. Сезон официально завершен, и у нас с Ноа был договор. Сегодня мы объявим всему миру, что мы женаты. Мы расписались еще на девятой неделе сезона. Дэймон, Мэддокс и Джей-Джей были единственными свидетелями, так что они в курсе, но больше никто. До этого момента. – Ого, это то, о чем я думаю? – раздается голос Тэлона у меня за плечом. Он пялится на платиновый ободок. Я смеюсь. – Скорее всего, нет. Это не помолвочное кольцо. – Я достаю его и надеваю на палец. – Тебе лучше поторопиться с костюмом. Ты же не хочешь пропустить мое заявление прессе. Я оставляю их с ошарашенными лицами и иду к дверям раздевалки, где, я знаю, нас уже поджидают журналисты. Тэлон и Миллер бегут за мной, хотя Миллеру с его ногой это дается с трудом. Позже будет официальная конференция по итогам игры, и меня туда позовут, но это не то место для признаний. Как и ожидалось, коридор забит камерами и репортерами, а за ними, чуть дальше по коридору, стоит он. Человек, к которому я буду возвращаться домой каждый день до конца своей жизни. Микрофоны тычут мне в лицо, на меня сыплются вопросы. Один выделяется: – Каково это – занести победный тачдаун? Я просто улыбаюсь и смотрю на Ноа. – Это был второй по значимости момент в моей жизни. Зная, что следующим вопросом будет «А какой первый?», я отвечаю до того, как его успевают задать: – Ничто не сравнится с днем, когда я вышел замуж за своего мужа. Но сегодняшний день очень близок к этому. Больше слов не нужно. Я прокладываю себе путь сквозь толпу СМИ к своему мужу и приветствую его поцелуем, который разлетится по интернету в считанные минуты. ***** Я стою у барной стойки на благотворительном вечере «Радужных кроватей» в Нью-Йорке и собираюсь сделать глоток скотча, как вдруг мой взгляд падает на собственную руку. Стакан замирает на полпути к губам. Я всё еще не привык к ним – ни к чемпионскому перстню, ни к обручальному кольцу, – но не могу налюбоваться обоими. Мэддокс шлепает меня по руке прежде, чем я успеваю отпить. – Да-да, мы поняли. Ты выиграл Супербоул. Убери уже кольцо с глаз долой. Я демонстративно запускаю пятерню в волосы, выставляя перстень напоказ еще больше. – Не знаю, на что ты жалуешься. Ты получаешь десять процентов от моего нового контракта именно благодаря этому кольцу. Мэддокс усмехается: – Спасибо за дом, кстати. – Всегда пожалуйста. – Слова звучат саркастично, но на самом деле я говорю серьезно. Я смотрю в свой стакан, пытаясь набраться смелости, чтобы сказать то, что давно хотел сказать Мэддоксу. – Я так и не поблагодарил тебя за то, что ты заявился ко мне на порог и познакомил с Дэймоном. В ту ночь ты спас не только мою карьеру. – Я никогда и никому не рассказывал, в какую бездну я провалился после принудительного каминг-аута. Не знаю, как далеко бы я зашел, если бы Мэддокс не подарил мне надежду. Он толкает меня локтем. – А я так и не поблагодарил тебя за то, что ты заставил меня осознать: я, возможно, не такой уж и натурал. Даже если мне потребовалось еще четыре года, чтобы это признать. – Будем в расчете? Мэддокс обхватывает меня и крепко прижимает к себе. – Руки прочь от моего мужа, – ворчит появившийся из ниоткуда Ноа. Интересно, сколько он слышал? – Он был моим первым, – подначивает Мэддокс, и я в шутку отпихиваю его. – Да ладно, расслабься, я шучу. У меня тут где-то бродит собственный мужик. К нам подходит моя свекровь, положив руки на стройную талию и идеально выгнув бровь. – Ноа, тебе следует работать с гостями, а не проводить время с мужем. Этим вы можете заняться дома. – Она делает шаг вперед, чтобы увести его, но, проходя мимо, дотрагивается до моего предплечья. – Хотя в этом костюме ты выглядишь просто потрясающе. Она наклоняется и целует меня в щеку, и я благодарю Бога, что хотя бы один из моих родственников со стороны мужа меня любит. Но еще больше ей нравится тот факт, что Ноа наконец-то чем-то по-настоящему увлечен. Он говорит о «Радужных кроватях» так, будто это его первенец. Мама Ноа замечательная. Когда мы решили оставить штаб-квартиру фонда в Нью-Йорке, она тут же вызвалась помочь. Я переживал, что открою его в Чикаго, а потом меня вышвырнут из «Уорриорз». К тому же в Нью-Йорке остался Джей-Джей, так что мы всё равно планировали жить на два города. Когда свекровь уводит Ноа, мы снова остаемся вдвоем с Мэддоксом, и напряжение в моих плечах немного спадает. – Как ты справляешься? – спрашивает он. – Неужели так заметно, что я до сих пор не умею вести себя на таких приемах? Все эти люди, бесконечные разговоры... Мэддокс сочувственно кивает. – Не знаю, как Дэймон это делает. Одно дело – тусоваться и развлекаться, но рядом с его клиентами мне приходится фильтровать каждое слово, чтобы не сморозить глупость. Что в моем случае – вполне вероятный сценарий. Похоже на правду. Мой взгляд перемещается на Дэймона, который беседует с одним из своих перспективных бейсболистов. – Его список клиентов растет на глазах. Ты когда-нибудь можешь стать просто «милой домохозяйкой», – хихикаю я. Мэддокс игнорирует подколку. – Не знаю, что хуже: когда он учился в Колумбийском или когда работает на полную ставку. У него всегда был безумный график, но сейчас это просто за гранью. С тех пор как вышла та статья, я его почти не вижу. Ненавижу этого парня, Леннона. Я же, напротив, полюбил этого парня. Не сразу, но тот факт, что он не стал вываливать наши с Ноа грязные секреты в своем журнале, убедил меня, что он нормальный мужик. К тому же они с Ноа сблизились. – Кажется, я видел Леннона здесь. – Вон он, на другой стороне бара, – Мэддокс указывает пальцем. – И... это что... это Олли Стрёмберг с ним? Они что... – Он щурится в тусклом свете. – О-оу. – Что? – Я оборачиваюсь и вижу двух блондинов, которые смеются и стоят непозволительно близко друг к другу. Будто они... флиртуют. – Тот самый хоккеист Олли Стрёмберг? Клиент Дэймона? Олли – гей? – Похоже, он не в курсе, что болтает со спортивным журналюгой. – Черт. – Нам стоит его выручить, пока он не совершил каминг-аут перед прессой, – говорит Мэддокс. – Однозначно. Но прежде чем мы успеваем двинуться с места, Ноа и Дэймон пикируют туда с разных сторон. Видимо, они заметили то же самое. Леннон хоть и не стал публиковать наше белье, но изначально пытался обманом выудить у Ноа историю. Я не знаю ни одного журналиста, который бы не истек слюной по такому эксклюзиву, как скрытый спортсмен. Уж я-то знаю. Проходил, выжил, футболка с надписью не нужна, спасибо. Пока мы затаив дыхание ждем крушения поезда, мое имя гремит из динамиков. – Что? – Я резко поворачиваюсь к сцене и вижу брата, смотрящего прямо на меня. – Совсем как в детстве, – шутит Джей-Джей в микрофон, и зал взрывается смехом. Мне хочется провалиться сквозь землю, но в то же время я безумно им горжусь. Было очевидно, что Ноа наймет его группу для этого вечера, и ребята зажигают по полной. – Следующая песня для тебя, брат, так что изволь слушать внимательно, – говорит Джей-Джей и берет акустическую гитару. Когда он начинает перебирать струны, я не сразу узнаю мелодию, но с первыми словами понимаю – это та самая песня, которую он постоянно напевал под нос с тех пор, как мы вернулись в Нью-Йорк. Ты не видишь меня, Того, кто я есть, Твоё неведенье слепо... Мир не готов, Но мне плевать, Тебе от меня не избавиться... Потому что, Он видит свет во мне, Всё лучшее, что есть, Он любит меня, Даже в разлуке Он всё еще здесь... Он ждал числа, Числа, что так и не пришло, Он хотел вычеркнуть меня из памяти, Но теперь я никогда не уйду. Он – моя душа, А я – его. На середине песни Ноа снова оказывается рядом со мной, и я тут же прислоняюсь к нему. – Это та песня, – говорю я. – Про нас. – Про тебя и Джета? – Нет. Про тебя и меня. Слушай. После следующего куплета Ноа шепчет мне на ухо: – Она идеальна. Все эмоции, что я пережил с момента встречи с Ноа, всплывают на поверхность. Взлеты, падения, неприязнь, которую я питал поначалу, и осознание того, что он – один из немногих людей в моей жизни, кто по-настоящему на моей стороне... Мне приходится приложить титанические усилия, чтобы не расплакаться. – Кстати, – говорит Ноа, – было бы очень грубо с моей стороны сбежать с собственного благотворительного вечера, чтобы заняться сексом с мужем? – Пожалуй. – В песне чистая правда, знаешь. Я твой. Навсегда. – Ноа целует меня в щеку. – В том, что касается тебя, нет никаких цифр. Мы – бесконечность.