Совершенство разума

Вечер после спасения Рощи перерос в праздник — настоящий, шумный, почти отчаянный в своём веселье, как это бывает только у тех, кто только что вырвался из лап смерти и ещё не успел забыть её дыхание на затылке. Тифлинги разожгли костры на краю лагеря, откупорили бочонки с вином, припасённым для особого случая, и теперь плясали, пели, поднимали кружки за спасителей и просто за то, что утро наступило. Дети, которых ещё вчера прятали в подвале, носились между взрослыми, путаясь под ногами и воруя с импровизированных столов сладкие лепёшки. Даже старый Зевлор, обычно суровый и сдержанный, сидел на бревне с кружкой в руке и улыбался — кривовато, недоверчиво, как человек, который уже и не надеялся, что улыбаться придётся. Лагерь заразился этим весельем быстро и охотно. Гейл, отведавший местного вина больше, чем следовало учёному его положения, разглагольствовал о тонкостях магической ферментации перед аудиторией из двух скептически настроенных тифлингов и одной заинтересованной белки. Карлах осушила первую кружку залпом, вторую — почти залпом, а после третьей пустилась в пляс с такой энергией, что искры из её двигателя летели в траву, и окружающие предусмотрительно расступились. Уилл, раздобыв у кого-то лютню, каким-то чудом, наигрывал плясовую. Шэдоухарт сидела чуть поодаль, потягивая из кружки что-то явно покрепче вина, и смотрела на огонь с тем задумчивым, чуть расслабленным выражением, какое появлялось у неё только после второго глотка. Лаэзель, к всеобщему удивлению, тоже пила — и не просто пила, а, кажется, пыталась перепить Карлах, что было заведомо провальной затеей, но вызывало уважение. Чара расположилась на сложенном плаще, вытянув ноги к огню. В одной руке она держала кружку с вином, в другой — надкусанную лепёшку с сыром, которую ей сунула какая-то благодарная тифлингская старушка. Вино текло рекой. Кружки наполнялись и пустели с завидной регулярностью, и вскоре женщина, обычно контролировавшая себя до последней капли, почувствовала, как привычная броня сдержанности становится тоньше, прозрачнее, словно лёд в тёплой воде. Мышцы расслабились. Мысли замедлились. Эполеты на плечах вспыхивали в свете костра серебром и аметистом, и она рассеянно перебирала бисер пальцами, слушая обрывки разговоров. Астарион сидел напротив — не рядом, но так, чтобы она всё время оставалась в поле его зрения. Он пил мало, но выглядел столь же опьянённым общей атмосферой, как и остальные: глаза блестели, улыбка стала шире обычного, а движения — чуть более расслабленными. И когда общее веселье достигло того градуса, при котором громкие разговоры переходят в шёпот, а пляски — в разговоры у костра, он поднялся и подошёл к ней. На этот раз он не стал тратить время на долгие предисловия. Опустился рядом — ближе, чем обычно, — и его колено едва заметно коснулось её бедра. От вампира пахло вином, кожей и чем-то ещё — тем особым, холодноватым ароматом, который Чара уже привыкла ассоциировать с ним. — Знаешь, — произнёс он, чуть наклонив голову к её плечу, — я тут подумал… Мы все едва не погибли. Снова. И, честно говоря, я устал откладывать приятные вещи на потом. Особенно когда «потом» может и не случиться. Чара повернула голову и встретила его взгляд. Его глаза в свете костра казались почти алыми — не угрожающими, а скорее тёплыми, если к вампиру вообще применимо это слово. — И что же ты предлагаешь? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Я предлагаю немного повеселиться, — ответил он, и его голос стал ниже, интимнее, с той особой хрипотцой, которая появлялась у него, когда он говорил о чём-то, что действительно его волновало. — Дико повеселиться, если быть точным. Ты, я, возможно, ещё немного вина... Он помолчал, затем добавил — уже тише, почти доверительно: — Вампиры, знаешь ли, умеют получать удовольствие. По-настоящему. Мы живём долго, очень долго, и за это время учимся ценить определённые… тонкости. Я могу показать тебе. Если захочешь. Чара посмотрела на него долгим взглядом. Вино немного притупило её обычную настороженность, но не настолько, чтобы она перестала понимать, на что соглашается. Секс без обязательств. Никакой романтики. Никаких обещаний.Именно то, что она могла себе позволить. — Дико, говоришь? — переспросила она, и в её голосе проскользнула тень улыбки. — Максимально дико, дорогая. Обещаю. Она допила вино, поставила кружку на землю и поднялась. Астарион последовал за ней с грацией, в которой угадывалось предвкушение. Парочка ушла от костра, пока остальные были слишком заняты спором о том, кто кого перетанцует — Карлах или Лаэзель. Шэдоухарт проводила их коротким взглядом, но ничего не сказала. Только уголки её губ чуть дрогнули в понимающей полуулыбке. Палатка Астариона стояла чуть в стороне от остальных — он всегда предпочитал уединение, даже в лагере. Внутри было темно, но вампиру не требовался свет. Чара зажгла крошечный магический огонёк — не ради себя, а чтобы лучше видеть. — Садись, — сказал он, кивая на лежанку. Она села. Он остался стоять. — Прежде чем мы начнём, — произнёс он, и его игривый тон немного смягчился, стал серьёзнее, — есть кое-что, что ты должна увидеть. Чара вскинула бровь, но ничего не сказала. Ждала. Астарион повернулся к ней спиной и медленно стянул рубашку через голову. Свет магического огонька упал на его кожу, и чародейка увидела их. Шрамы. Которые покрывали всю его спину — сложный, замысловатый узор, который явно был не следствием ранений, а чем-то другим. Чем-то начертанным. Руны. Символы, складывающиеся в незнакомый, но пугающе осмысленный рисунок. Линии переплетались, расходились, сходились вновь, и в их геометрии ощущалась злая, продуманная воля. — Я не могу их прочитать, — сказал он тихо, и в его голосе впервые за вечер не было ни капли веселья. — Вампиры не отражаются в зеркалах. Я знаю, что они там, чувствую их, но не вижу. Когда-нибудь я найду того, кто скажет мне, что это значит. Но сейчас… пусть ты знаешь. Чара медленно поднялась. Подошла ближе. Её пальцы зависли над его спиной, не касаясь. — Можно? — спросила она. Он кивнул. Её прикосновение было лёгким, почти невесомым. Кончики пальцев скользнули по линиям шрамов, отслеживая их изгибы, и Астарион вздрогнул — не от боли, а от ощущения, к которому не привык. От прикосновения, которое не причиняло страданий. — Кто это сделал? — спросила она. — Мой хозяин, — ответил он коротко. — Давно. Она не стала расспрашивать дальше. Не потому, что не было вопросов, а потому, что понимала: он скажет ровно столько, сколько готов сказать. И не больше. Её пальцы продолжали движение — медленно, изучающе, — и постепенно прикосновение из исследовательского становилось иным. Более интимным. Её ладонь легла на его плечо, скользнула вниз по предплечью, переплелась с его холодными пальцами. — Ты всё ещё хочешь «дико повеселиться»? — спросила она, и в голосе её прозвучала лёгкая хрипотца. Пальцы всё ещё лежали на его плече, когда он обернулся. Магический огонёк, подвешенный под потолком палатки, отбрасывал дрожащие тени на тканевые стены, и в этом неверном свете лицо Астариона казалось вырезанным из мрамора — бледным, почти нечеловечески прекрасным, с теми тонкими, хищными чертами, которые выдавали в нём существо, давно перешагнувшее грань между жизнью и смертью. Но глаза — глаза горели. Не холодом, не голодом, а чем-то иным, более древним и более личным: желанием, смешанным с любопытством, и тенью удивления, которую он не успел спрятать. — Спрашиваешь, — выдохнул он. Чара не стала ждать. Её ладонь скользнула вверх по его плечу, по шее, по прохладной коже, которая под пальцами ощущалась как шёлк, натянутый на камень. Она запустила пальцы в его волосы — мягкие, чуть влажные после вечерней росы, — и притянула его к себе. Их губы встретились, и поцелуй вышел не нежным. В нём не было ни вопроса, ни робости — только голод. Настоящий, неприкрытый, тот самый, который они оба так хорошо умели прятать за светскими улыбками и ленивыми остротами. Губы Чары, мягкие и тёплые, двигались настойчиво, требовательно — она не просила, она брала. Астарион ответил тем же: его холодные пальцы легли на её затылок, фиксируя, не давая отстраниться, а зубы — чуть более острые, чем у человека, — прикусили её нижнюю губу, не до крови, но достаточно, чтобы дыхание чародейки сбилось. — Дико, помнишь? — шепнул он, оторвавшись на мгновение. — Помню, — ответила она, и в её голосе прозвучал вызов. Её руки переместились ниже — на его грудь, на рёбра, на живот. Она исследовала его тело с той же методичностью, с какой изучала бы сложное заклинание, но теперь в этом исследовании не было ни холода, ни расчёта. Только любопытство. Только желание почувствовать. Кожа вампира была гладкой, без единого изъяна, и под ней угадывались мышцы — сухие, жилистые, не массивные, но крепкие, как туго свитые канаты. Когда её ноготь прошёлся по его груди, оставляя бледную дорожку, он шумно выдохнул и прикрыл глаза. — Ты играешь с огнём, дорогая, — прошептал он. — Я и есть огонь, — ответила она. Астарион не остался в долгу. Его пальцы, прохладные и ловкие, нашли край её платья и потянули вверх. Ткань заскользила по бёдрам, по талии, по груди, и чародейка помогла ему — избавилась от одежды одним текучим движением, оставшись лишь в эполетах, которые поблёскивали на плечах в свете магического огонька. Он задержал на них взгляд. — Оставь, — сказал он тихо. — Они тебе идут. Чара усмехнулась уголком губ и не стала спорить. Теперь между ними не было ни ткани, ни притворства. Только кожа к коже, холод к теплу, дыхание к дыханию. Он притянул её к себе, и она ощутила, как его тело отзывается на её близость, — вампир, возможно, и был мёртв, но некоторые части его анатомии, очевидно, сохранили живость. Его холодные пальцы легли на её талию, скользнули вниз, к бёдрам, и она выгнула спину, подаваясь навстречу. Астарион опустил голову к её шее. Его дыхание — прохладное, как ветер с ледника, — коснулось чувствительной кожи за ухом, и по телу чародейки пробежала дрожь. Он не укусил сразу. Он дразнил: касался губами, проводил кончиком языка по вене, бившейся под кожей, и тихо, почти неслышно смеялся, когда чувствовал, как учащается её пульс. — Хочешь? — спросил он, и в голосе его прозвучала та особая, вампирская интонация, от которой у обычного человека кровь застыла бы в жилах. Но Чара не была обычным человеком. — Да, — сказала она коротко. — Но не только кровь. Он понял. Уложил её на спину — на смятое одеяло, пропахшее травами и ночным лесом, — и на мгновение замер над ней, давая возможность передумать. Она не передумала. Её рука легла на его затылок и притянула к себе. Когда его клыки вошли в её шею — осторожно, точно, — Чара зашипела сквозь зубы, но не от боли. Боль была короткой, почти приятной, и почти сразу сменилась волной тепла, разлившегося по телу. Он пил жадно — смаковал, — и одновременно его пальцы двигались ниже, находя, лаская, дразня. Её дыхание стало рваным, пальцы вцепились в его плечи, оставляя на бледной коже красные полумесяцы от ногтей. Потом он оторвался — на его губах осталась капля крови, тёмная, как рубин, — и посмотрел на неё. В отсветах магического огонька его лицо было почти дьявольским: глаза горели алым, клыки поблёскивали, но в выражении не было угрозы. Только восхищение, смешанное с чем-то, что можно было бы назвать нежностью, если бы это слово вообще было применимо к существу его породы. — Ты потрясающе реагируешь, — сказал он, и голос его прозвучал ниже, глубже, чем обычно. — Я мог бы пить тебя вечно. — У тебя нет «вечно», — напомнила она, усмехаясь. — У тебя есть эта ночь. Используй её с умом. Он использовал. То, что последовало дальше, не было ни нежным, ни медленным. Это было именно тем, что он обещал: диким, почти животным, лишённым той осторожности, с какой любовники обычно обращаются друг с другом. Его холодная кожа контрастировала с её разгорячённой плотью, и этот контраст только усиливал ощущения. Он двигался в ней — резко, ритмично, — и она отвечала тем же, встречая каждый толчок, выгибаясь навстречу, сжимая его плечи с такой силой, что на бледной коже оставались синяки. Ему, впрочем, было всё равно — они заживут через час. Чара не закрывала глаза. Она смотрела на него — на его лицо, искажённое наслаждением, на капли пота, сбегавшие по вискам, на то, как его губы шептали что-то — то ли её имя, то ли ругательства, то ли молитвы давно забытым богам. Ей нравилось видеть его таким — утратившим контроль, сбросившим маску. В эти минуты он не был ни соблазнителем, ни хищником. Он был просто мужчиной — древним, израненным, изголодавшимся по прикосновениям, которые не причиняют боль. И она давала ему это. Не из жалости — из своего собственного, эгоистичного желания. Потому что, удерживая его на грани, она чувствовала себя живой. Потому что его холод оттенял её жар. Потому что в этой близости не было ни сделки, ни расчёта — только два тела, нашедшие друг друга посреди войны и решившие, что на эту ночь они заслужили передышку. Разрядка наступила почти одновременно — его тело напряглось, выгнулось дугой, и он издал низкий, гортанный звук, больше похожий на рык, чем на стон. Она последовала за ним мгновением позже, вцепившись пальцами в край одеяла и закусив губу, чтобы не закричать — всё-таки лагерь был рядом, и она не хотела, чтобы её личные дела становились всеобщим достоянием. Хотя, учитывая тонкий слух некоторых спутников, она не обольщалась насчёт сохранности тайны. Они лежали рядом, пытаясь отдышаться. Его пальцы рассеянно гладили её плечо, обходя эполет — бисер холодил кожу, создавая причудливый контраст с теплом её тела. Она чувствовала, как замедляется пульс, как мышцы расслабляются, как на смену напряжению приходит приятная, тягучая истома. — Ты обращаешься со мной как с десертом, дорогая, — произнёс он наконец, и в голосе его, несмотря на ленивую интонацию, проскользнула нотка удовлетворения. — Признаться, я польщён. — Ты сам предложил, — ответила она, не открывая глаз. — И ни капли не жалею. Хотя должен заметить: ты куда более… энергична, чем можно предположить по твоему обычному виду. Чара повернула голову и встретилась с ним взглядом. Его глаза уже вернулись к своему обычному цвету — тёмно-красные, почти чёрные, — но в них всё ещё тлел тот особый огонёк, который появлялся только после близости. Он смотрел на неё без привычной насмешки, без сарказма — просто смотрел. И в этом взгляде было что-то, от чего ей стало неуютно. Не потому, что он был неприятен. А потому, что он был слишком… человеческим. Она промолчала. Что тут можно было сказать? Что она тоже благодарна ему — за эту ночь, за отсутствие обязательств, за то, что он не пытался проникнуть глубже, чем она позволяла? Всё это было правдой, но произнести это вслух означало бы признать то, что она пока не готова была признавать. — Мне пора, — сказала Чара, садясь. Астарион не стал её удерживать. Он вообще был удивительно тактичен для существа, которое только что впивалось ей в шею. — Как знаешь, дорогая. Но если когда-нибудь захочешь повторить… — он сделал паузу, растягивая губы в улыбке, — ты знаешь, где меня найти. Буквально: я далеко не ухожу, тут и ходить-то некуда. Она хмыкнула и начала одеваться. Ткань скользнула по коже, скрывая следы их близости — отметины от клыков на шее, царапины на плечах, синяки на бёдрах. Тело приятно ныло, и это ощущение ей нравилось. Оно было доказательством, что она всё ещё жива. Всё ещё способна чувствовать. Всё ещё человек — по крайней мере, в том, что касается плоти. Женщина поправила эполет на плече, откинула полог палатки и вышла в ночь. Они вернулись к костру по отдельности. Сначала она — как ни в чём не бывало, поправив эполет на плече и одёрнув плащ. Потом он — с видом сытого кота, насвистывая что-то себе под нос. Но те, кто ещё не спал, заметили. Карлах — она как раз вышла из палатки глотнуть воды — подмигнула Чаре с таким откровенным добродушием, что чародейка улыбнулась в ответ. Уилл, проходивший мимо с охапкой хвороста, покачал головой и тихо хмыкнул — без осуждения, скорее с лёгкой, понимающей иронией. Шэдоухарт сидела у своей палатки, закутавшись в одеяло, и смотрела на звёзды, явно не совсем трезвая. Когда Чара проходила мимо, она подняла глаза и задержала взгляд на ней чуть дольше обычного. В её лице не было ни вопроса, ни упрёка — только молчаливое, почти сестринское понимание. Она тоже знала, что такое искать тепла в чужих руках, не подпуская никого к себе настоящей. Неожиданностью стал разговор с Лаэзель. Чара уже собиралась ложиться, когда воительница возникла из темноты — бесшумно, словно призрак, и встала рядом, скрестив руки на груди. Её лицо, освещённое луной, было суровым, но в глазах горел тот особый, оценивающий огонёк, с которым она обычно разглядывала врага перед боем. — Я видела, как ты смотрела на бледного эльфа, — произнесла она без предисловий. Голос её прозвучал резко, по-гитьянкийски грубо. — И как он смотрел на тебя. Вы провели ночь вместе. Это не слабость. Чара выпрямилась, встретив её взгляд. — Я не считаю это слабостью. — Считаешь. — Лаэзель произнесла это не как вопрос, а как утверждение. — Ты думаешь, что желание — это помеха. Что тело требует то, что разум должен подавлять. Это глупо. Желание — функция. Такая же, как дыхание или кровообращение. Стыдиться нечего. Раньше я тоже так думала. Что близость — это только механика. Что чувства — это яд. Теперь… я не уверена. — Лаэзель вскинула подбородок, словно сама бросала вызов собственным словам. — Возможно, ты тоже когда-нибудь не будешь уверена. Это будет… неудобно. Но не смертельно. Она развернулась и ушла прежде, чем Чара успела ответить, — так же внезапно, как появилась. Но слова остались. Повисли в воздухе, как запах озона после грозы, и чародейка долго ещё сидела без сна, перекатывая их в уме. Лаэзель, сама того не зная, озвучила то, что Чара отказывалась признавать. Она тоже видела близость как сделку. Но уже начинала сомневаться в этом. И это сомнение было опаснее любого врага. Чара лежала в палатке, глядя в темноту, и слушала ночные звуки лагеря — далёкий треск костра, чьё-то сонное дыхание, шорох листьев под ветром. Астарион спал на своей лежанке, не с ней. Она не звала его остаться. Он не напрашивался. Всё было именно так, как она хотела. Идеально. Без последствий. И всё же мысли возвращались не к его прикосновениям — нет, к совсем другому. К тому, как Карлах смеялась, когда у неё подгорел ужин: громко, запрокидывая голову и хлопая себя по колену, так заразительно, что даже угрюмая Лаэзель тогда улыбнулась. К тому, как Уилл рассказывал дурацкую историю из детства — про то, как он пытался выдать соседского козла за демона и напугал всю деревню, — и сам же смеялся громче всех. К тому, как Шэдоухарт поправила ей плащ перед выходом в дождь — молча, почти неосознанно, просто заметив, что застёжка расстегнулась. К тому, как Гейл поделился с ней последней щепоткой редкой приправы, потому что «ты же любишь шафран, я заметил». К тому, как Лаэзель, проходя мимо, бросила ей мешочек с сушёным мясом — не глядя, словно это ничего не значило, но именно так, как делятся провизией солдаты на марше. Эти люди не были просто ресурсами. Чара не готова была этого признавать. Сопротивлялась этому знанию всем своим амнийским воспитанием, всеми годами, прожитыми в мире, где привязанность — это убыток, а доверие — статья пассива. Но она чувствовала тепло в груди, когда думала о них. И это тепло пугало её больше, чем любая личинка. Она закрыла глаза и заставила себя заснуть. Утро пришло серое, влажное, пахнущее мокрой травой и дымом от вновь разожжённого костра. Чара вышла из палатки, закутавшись в плащ, и сразу наткнулась на Астариона. Он стоял у огня, протягивая руки к теплу, и выглядел до отвращения бодрым. — Доброе утро, моя дорогая, — пропел он, заметив её. — Как спалось? — Как обычно, — ответила она сухо. — А жаль. Я-то надеялся, что мои старания произвели более… продолжительный эффект. Она бросила на него короткий взгляд — не холодный, но и не тёплый, — и она улыбнулась. — Не обольщайся. Астарион улыбнулся — на этот раз почти искренне, без привычного сарказма, — и слегка поклонился, прижав ладонь к сердцу в театральном жесте. Они понимали друг друга. То, что было между ними, ничего не значило — и именно поэтому имело право существовать. — О, я и не обольщаюсь, дорогая. Просто наслаждаюсь моментом.