Совершенство разума

Для Императора знание никогда не было благословением — лишь инструментом. Он воспринимал мысли окружающих как структуру: намерения, скрытые мотивы, уязвимости, которые можно использовать или оставить про запас. Это позволяло ему действовать безошибочно, почти без усилий. Чужие тайны не тяготили его, чужие желания не вызывали ни сочувствия, ни отвращения — только холодную, выверенную классификацию. И всё же с Чарой его собственный разум впервые становился менее предсказуемым. В те дни он ещё носил облик, сотканный из воспоминаний Балдурана, — высокий мужчина с тёмными кудрями, зачёсанными назад, с тонкими, чуть южными чертами лица и носом с красивой горбинкой. Золотые доспехи поблёскивали в астральном полумраке, и когда Чара смотрела на него, она видела не иллитида — Хранителя. Защитника. Того, кому позволено быть рядом. Он знал о её близости с Астарионом задолго до того, как она сама позволила себе хоть что-то сказать. Иллитид не нуждался в словах — он слышал отголоски её ощущений ещё той ночью, когда бледный эльф запустил пальцы в её волосы, а она не отстранилась. Слышал, как ускорялся её пульс, как дыхание становилось рваным, как удовольствие — физическое, простое, животное — накатывало волнами, оставляя после себя приятную, расслабленную пустоту. Он знал каждую деталь, потому что она не пряталась. Потому что их связь не позволяла прятаться. И это знание жгло. Не сразу. Сначала он просто отметил факт — как отмечал всё: коротко, рационально, без оценки. Связь, основанная на физическом контакте, не угрожала их союзу. Она не ослабляла разум, не ускоряла принятие решений, не обеспечивала стратегического преимущества — но и не вредила. Бессмысленная, но безвредная активность. Так он сказал себе. Однако в тот раз, когда Чара вновь шагнула в Астральную призму, он заметил синяки. Она стояла перед ним — а он стоял перед ней в образе человека, которому она, кажется, уже начинала доверять, — и смотрел на отметины чужой хватки. Пальцы эльфа оставили на её запястье тёмные, почти фиолетовые следы — достаточно сильные, чтобы утверждать власть, но недостаточно осторожные, чтобы не ранить. Второй синяк, более бледный, проступал на бедре — там, где ткань платья задиралась при ходьбе, обнажая кожу на краткий миг. Его человеческое лицо осталось бесстрастным — Хранитель не должен ревновать, не должен злиться, — но внутри что-то оборвалось. Император зафиксировал это — и замер. Внутри него возникло ощущение, которое он не мог классифицировать сразу. Оно не было похоже на привычный холодный анализ. Оно было горячим. Жгучим. Почти болезненным — словно кто-то провёл раскалённой иглой по самому центру его существа. В голове мелькнула картинка: тонкая белобрысая шея эльфа в его когтистых пальцах. Хруст. Медленный, отвратительный хруст позвонков, когда голова отделяется от плеч. Кровь — вязкая, тёмная, — стекающая по его запястью. И тишина, наступающая после. Образ был ярким. Пугающе детальным. И приятным. Он стоял перед ней — красивый, сдержанный мужчина, от волос которого, казалось, должен пахнуть солёный ветер, — и улыбался той самой спокойной, ободряющей улыбкой, которую сам же и сконструировал когда-то. А внутри него прокручивалась картинка смерти. Император моргнул — старый человеческий жест, всё ещё сохранившийся в арсенале его реакций, — и усилием воли подавил картинку. Но жгучее чувство никуда не ушло. Оно тлело где-то в глубине разума, как тлеет уголёк под слоем пепла, и требовало объяснения. Он перебрал варианты. Раздражение от неэффективности? Нет. Страх потерять союзника? Исключено — Астарион не представлял угрозы их союзу. Беспокойство о состоянии Чары? Она была в порядке — более того, выглядела расслабленной, почти умиротворённой, насколько это вообще было для неё возможно. Тогда что? Ревность. Слово всплыло само — чуждое, неудобное, пахнущее человеческой слабостью. В прежней жизни, когда он был Балдураном, это чувство посещало его дважды. В первый раз — к женщине, которая предпочла ему богатого купца. Во второй — к соратнику, которого чествовали ярче и больше него. Оба раза оно было липким, отвратительным, унизительным. Оба раза оно заставляло совершать глупость. Теперь оно вернулось. Не как страх утратить — он не боялся, что Чара уйдёт к эльфу. Как раздражение от факта, что кто-то другой мог касаться того, что он считал редким явлением: разума, который понимал его без упрощений. Он не нуждался в её верности. Но он предпочитал её выбор. Разница была принципиальной — и мучительной. Император понимал: Чара использовала близость с Астарионом не ради удовольствия в примитивном смысле. Это была проверка границ. Попытка удержать последнюю нить, связывающую её с человеческой природой, — той, которую она не ценила, но и не спешила окончательно утратить. Эльф был для неё не партнёром, не любовником — зеркалом. Способом убедиться, что она всё ещё способна чувствовать привычным способом, прежде чем снова позволить себе холодную ясность. Рационально — это было понятно. Рационально — это не имело значения. Но рациональность ничего не могла поделать с жжением, которое вспыхивало внутри всякий раз, когда он видел эти синяки на её коже. С картинкой, которая упорно возвращалась: хруст, кровь, белобрысая голова, отделённая от тела, и тёплое, почти приятное ощущение в пальцах — там, где ещё недавно была эльфийская шея. Он не вмешивался. Не требовал объяснений. Не задавал вопросов. Даже когда Чара вернулась к нему в Призму — как всегда, без страха, без попытки скрыться, — он не упомянул ни о синяках, ни о вампире, ни о жжении, которое до сих пор не утихло. Он просто стоял перед ней в облике Хранителя — спокойный, уверенный, надёжный, — слушал её мысли, такие же чёткие и лишённые вины, как всегда, и делал вид, что всё в порядке. Но краем сознания — тем краем, где всё ещё жил Балдуран, — он знал: это чувство никуда не денется. Оно будет возвращаться. Снова и снова. Каждый раз, когда кто-то посмеет коснуться того, что он, вопреки всякой логике, уже начал считать своим.