Совершенство разума

Они вернулись в Лунные башни, когда бой уже отгремел, а воздух ещё не остыл. Где-то наверху, в разрушенном зале, оседала пыль с потолочных балок, и труп Кетерика Торма — дважды мёртвого, окончательно низвергнутого — лежал среди осколков его собственного трона. Пахло гарью, палёным железом и той специфической, сладковатой гнильцой, какая бывает только в местах, где долго хозяйничала нежить. Чара шла быстро — слишком быстро для человека, только что выигравшего битву. Её сапоги глухо стучали по каменным ступеням, уводящим вниз, в тюремный уровень, и эхо разносило этот звук далеко вперёд, предупреждая пустые коридоры о её приближении. За спиной, стараясь не отставать, двигались трое: Карлах, чей запал берсерка ещё не угас и вырывался из ноздрей горячим паром; Астарион, необычно молчаливый и собранный; и Шедоухарт, чьё лицо после Вызова Шар — после отказа убить Песнь Ночи, после выбора, переломившего её веру, — хранило выражение человека, который ещё не решил, гордиться ему или ужасаться. Они не задавали вопросов. Они понимали, куда и зачем она спешит. Дверь в тюремный блок была приоткрыта. Чара толкнула её ладонью — та подалась без скрипа, как будто ждала. Изнутри пахнуло холодом, застоявшейся кровью и чем-то ещё — тем особенным, ни с чем не сравнимым запахом, который остаётся после того, как жизнь покидает множество тел одновременно. Факелы ещё горели. Стражники, которым полагалось бы сторожить заключённых, либо сбежали, либо лежали среди тел — она не стала разбирать. Её взгляд скользнул по камерам, по распахнутым решёткам, по тому, что когда-то было тифлингами. Их убили быстро. Приказ, видимо, поступил, как только наверху начался штурм: пока основной отряд прорывался к Кетерику, пока она вела бой за Вызов Шар, пока Шедоухарт стояла перед выбором, способным изменить судьбу целого народа, — в этом подвале, в грязи и темноте, убивали тех, кого она поклялась защитить ещё там, в Роще. Тех, кто поверил. Тех, кто пошёл за ней. Кэл лежал у стены — он, кажется, пытался заслонить собой сестру. Лиа упала рядом, её рука всё ещё тянулась к брату. Вульбрен — старый, упрямый Вульбрен, который не хотел уходить без оружия, — сжимал в мёртвых пальцах обломок копья, которым так и не успел воспользоваться. Дети. Она помнила детей. Они собирали цветы во дворе Рощи. Они спрашивали, можно ли будет поиграть, когда они доберутся до Врат Балдура. Теперь они лежали здесь. Карлах издала сдавленный звук — что-то среднее между рычанием и всхлипом, — и отвернулась, сжав кулаки. Астарион замер у входа, и на его лице, обычно хранящем ленивую, чуть насмешливую маску, проступило выражение, какого Чара не видела ни разу за всё время их знакомства: не ужас, не отвращение, а странная, почти сочувственная отстранённость — так смотрят на подтверждение тому, о чём давно догадывался, но надеялся ошибиться. Шедоухарт опустилась на корточки у входа и закрыла глаза, то ли молясь, то ли просто пытаясь не видеть. Чара не отвела взгляда. Она заставила себя смотреть — на каждое лицо, на каждую рану, — и где-то глубоко внутри, под слоями выученного контроля, под холодной броней рациональности, шевельнулось то, чего она не позволяла себе годами. Не боль. Не сожаление. Просто осознание, что она ошиблась. Она думала, что успеет. Думала, что Песнь Ночи — ключ к победе над Кетериком — важнее. Думала, что жизни горстки беженцев не перевешивают стратегическую необходимость быстрого удара. Она думала — и просчиталась. Движение в углу камеры заставило её замереть. Тень шевельнулась, отделилась от груды тел, обрела очертания. Роллан. Он поднялся медленно, как поднимаются те, кто уже не верит, что движение имеет смысл. Лицо его было перепачкано чужой кровью — на лбу, на щеке, на груди, — и в тусклом свете факелов оно казалось маской, грубо вырезанной из воска. Глаза — пустые, остановившиеся — смотрели прямо на неё. Он не бросился с кулаками. Не закричал. Не заплакал. Он просто стоял, покачиваясь с носка на пятку, как тот, кто провёл несколько часов среди мёртвых и сам едва не перешёл грань. — Ты знала. Голос его прозвучал тихо — страшно тихо, без вопросительной интонации, без надежды на опровержение. Чара молчала. Молчание её было ответом. — Ты знала, что они здесь. — Роллан говорил медленно, с трудом выталкивая слова, как будто каждое царапало горло изнутри. — Ты знала, и ты пошла туда. Почему? Женщина могла бы солгать. Могла бы сказать, что не знала о приказе, что не ожидала казни, что всё вышло случайно. Но она никогда не лгала себе — и сейчас, перед лицом мёртвых, ложь показалась бы не просто трусостью, а кощунством. — Я рассчитывала, что успею, — произнесла она ровно. — Бой наверху должен был занять меньше времени. Я думала, что атака на Кетерика через Вызов Шар — единственный путь. Что если промедлю там, мы потеряем всё. А тифлингов… я надеялась освободить сразу после. Роллан слушал, не перебивая. Его лицо не менялось — оно и не могло измениться, потому что на нём уже не осталось мышц, способных к выражению. Но по мере того, как она говорила, в глубине его глаз что-то гасло. Последняя искра. Надежда на то, что у неё была причина — настоящая, человеческая причина, которую можно понять и, может быть, простить. Она не дала ему этой причины. Она дала ему расчёт. — «Надеялась», — повторил он глухо. — Ты надеялась. А они, — он обвёл рукой камеру, и жест этот был почти небрежным, как будто речь шла о сломанной мебели, — они надеялись на тебя. Карлах за его спиной издала ещё один звук — ниже, глубже, почти рык. Астарион прикрыл глаза. Шедоухарт поднялась и стояла теперь совершенно неподвижно, белая как мел. — Ты хуже Кетерика. Роллан произнёс это буднично, почти устало. И от этой будничности веяло таким холодом, какого Чара не чувствовала даже в Чёрном озере. — Тот хотя бы не притворялся, что ему есть до нас дело. А ты стояла в Роще, смотрела нам в глаза и говорила, что защитишь. Мы верили тебе. Кэл верил. Лиа верила. Родители их верили. Дети. — Он осёкся, и голос его наконец дрогнул. — Дети верили тебе. Он смотрел на неё долго — секунду, две, вечность, — а потом просто пошёл к выходу. Не оборачиваясь. Не прощаясь. Прошёл мимо Карлах, мимо Астариона, мимо Шедоухарт, и те расступились, не пытаясь его остановить. Уилл, который появился в дверях несколькими минутами ранее и всё это время стоял молча, опустив голову, посторонился, пропуская его. Хлопнула дверь. Звук разнёсся по коридору и затих. В камере повисла тишина — та самая, какая бывает после того, как сказано непоправимое. Карлах стояла спиной к Чаре, плечи её напряглись, и было видно, каких усилий ей стоит не обернуться и не высказать всё, что рвалось наружу. Астарион оттолкнулся от косяка и вышел в коридор — без комментариев, без своей обычной колкости, и это молчание было хуже любой насмешки. Шедоухарт задержалась на мгновение, бросила короткий, непроницаемый взгляд на Чару и последовала за вампиром. Уилл задержался дольше всех. Он поднял глаза, встретился с нею взглядом, и в его лице не было осуждения — только печаль, глубокая и почти сочувственная. — Я знаю, почему ты так поступила, — сказал он негромко. — И, наверное, на войне это даже правильное решение. Но, Чара… — Он осёкся, не договорив. — Но они не были солдатами, — закончил он. И вышел. Она осталась одна посреди мёртвых. Стояла, не двигаясь, и смотрела на тело маленькой тифлингской девочки, с которой когда-то говорила в Роще, — та спрашивала, можно ли будет поиграть в прятки в садах Врат Балдура, и Чара, чуть смягчившись, ответила: «Можно. Когда всё закончится». Вот теперь всё закончилось. Она не плакала. Она не умела плакать — этому её никто не учил, а сама она так и не освоила. Плач был слабостью, слабость — уязвимостью, уязвимость — смертью. Так говорила мать. Так говорил дом. Так говорил весь Амн, от мраморных залов до портовых кабаков. И она верила в это. Всю жизнь. Но сейчас, стоя в пустой камере, она впервые подумала, что, возможно — только возможно, — мать ошибалась. Что слабость не в слезах. Слабость в том, что она не может их пролить, даже когда это единственное, что имело бы смысл. Чара стояла долго. Факелы догорали, тени удлинялись, запах становился гуще. Потом она наклонилась — медленно, почти механически, — поправила край плаща на мёртвой девочке, хотя это уже ничему не могло помочь, и выпрямилась. Эполет на её плече — расшитый бисером, переживший изгнание, Чёрное озеро, Совет чародеев и эту войну, — блеснул в свете угасающего пламени, женщина поправила его привычным, доведённым до автоматизма жестом и пошла к выходу. Осанка её осталась прежней — прямой, холодной, непроницаемой. Но что-то в ней сломалось. Почти незаметно. Почти.