Совершенство разума

Нападение началось без предупреждения — как, впрочем, и всё, что имело значение в их путешествии. Лагерь только начал просыпаться. Угли ночного костра ещё тлели, Гейл заваривал утренний отвар, Карлах, позёвывая, натягивала сапог, а Астарион с присущим ему скепсисом разглядывал затупившийся кинжал. Воздух дрогнул — едва заметно, как марево над нагретым камнем, — но Чара уже знала этот признак. Она вскинула голову за мгновение до того, как небеса разорвались. Гитьянки обрушились на лагерь серебряными клинками и боевыми криками, от которых кровь стыла в жилах, ведомые командиром с горящими фанатичным огнём глазами, не тратили время на переговоры. Они пришли за Призмой. За тем, кто внутри. Лагерь взорвался движением. Карлах с боевым рёвом бросилась наперерез двоим нападавшим, Уилл заслонил Гейла, который уже выкрикивал заклинание, Астарион растворился в тенях, а Лаэзель — единственная, понимавшая язык врагов, — выкрикнула что-то резкое по-гитьянкийски. А затем в сознание ворвался голос. Знакомый, но иной — лишённый обычной мягкости, жёсткий, как приказ: — Защити Призму. Любой ценой. Не позволь им добраться до клетки. — Что там, в клетке? — бросила Чара вслух, уклоняясь от удара. — То, что не должно быть освобождено. И в следующее мгновение её сознание дёрнулось — не плавно, как бывало раньше, когда Хранитель приглашал её в астральное укрытие, а грубо, словно её швырнули в ледяную воду. Она не шла в Призму. Её втянули. Призма дрожала. Фиолетовый свет, всегда спокойный и обволакивающий, пульсировал тревожно, как сердце загнанного зверя. А в центре этого хаоса стоял тот, кого она не ожидала увидеть. Чара замерла лишь на долю секунды — только чтобы разум успел сопоставить картинку перед глазами с тем, что он знал раньше. Высокий костистый силуэт. Бледная кожа, щупальца, двигающиеся в собственном, нечеловеческом ритме. Тёмные глаза, горевшие сосредоточенной, яростной волей. Иллитид. Свежеватель разума. Её Хранитель. Где-то глубоко внутри шевельнулось узнавание — холодное, почти клиническое. «Вот, значит, как. Вот почему он всегда уходил от ответов. Вот почему пахло морем — иллюзия, сотканная из чужой памяти». Она отметила это без гнева, без оскорблённого самолюбия — слишком быстро развивались события, чтобы тратить время на эмоции, которые ничего не решают. Её провели. Это была мастерская работа. Она оценила её по достоинству — и отложила вердикт на потом. Иллитид сражался. Его щупальца, смертоносные и точные, разили гитьянки с той же яростью, с какой она сама метала молнии. Он не прятался. Не пытался вернуть иллюзию. Он просто делал то, что должен был, — и в этом была странная, непривычная честность. — Ты — иллюзия? — произнесла она спокойно, почти буднично, перехватывая очередной разряд. — Все наши разговоры? — Позже, — отрезал он, не оборачиваясь. — Нет. Сейчас. В её голосе не было крика — только стальная, непоколебимая настойчивость. Император на мгновение замер, и его щупальца дрогнули, словно он принимал решение, которое не планировал. — Да. Иллюзия. Я создал облик человека, которому ты могла бы доверять. Всё, что я говорил, — правда. Форма была ложью. Чара кивнула — коротко, почти незаметно, — и вернулась к бою. Она не закричала, не обрушила на него обвинений. В конце концов, она сама носила иллюзию годами. Она знала, зачем это делается. И то, что он раскрыл себя сейчас — в момент, когда Призма трещала по швам и каждая секунда была на счету, — говорило больше, чем любые признания. Бой в Призме и в лагере слился в единый, затянувшийся на вечность миг. Чара метала молнии, чувствуя, как шторм в крови поёт всё громче, и одновременно наблюдала за иллитидом — уже не с опаской, а с тем холодным, цепким вниманием, с каким изучают редкое заклинание. Он двигался иначе, чем человек. Быстрее. Точнее. Его тело подчинялось другой логике — не мышечных сокращений, а чего-то более древнего и менее понятного. И когда один из гитьянки едва не прорвался к клетке, Император принял удар на себя — щупальца сомкнулись вокруг клинка, вырвали его, отшвырнули врага прочь. Из раны на боку засочилась тёмная, густая жидкость, и он покачнулся — едва заметно, но достаточно, чтобы Чара поняла: ему нужна помощь. — Ты ранен, — произнесла она, приближаясь. — Это неважно. — Его голос звучал глухо, напряжённо. — Орфей... если они пробьют сферу... — Я вижу. Она встала рядом — не за его спиной, а плечом к плечу, и приняла следующую атаку на себя. Разряды молний расшвыряли нападавших, и Император выиграл несколько драгоценных секунд, чтобы перевести дух. Она почувствовала это — не словами, а через их связь, которая всё ещё работала, несмотря ни на что. Усталость. Боль. И странное, почти неосязаемое облегчение от того, что она не отвернулась. Когда последний гитьянки пал и астральное пространство наполнилось гудящей тишиной, Чара стояла, тяжело дыша, и не сводила глаз с существа напротив. Иллюзия не вернулась. Император остался в истинной форме — осознанно, как будто проверял, отшатнётся ли она теперь. Она не отшатнулась. Она разглядывала его. Щупальца, всё ещё подрагивающие после боя, блестели в фиолетовом свете. Кожа — гладкая, перламутровая, с едва заметным рельефом там, где под ней угадывались мышцы или их аналог. Глаза — два аметиста, но живые, внимательные, сейчас смотрели на неё с тем же оценивающим интересом, с каким она изучала его. Теперь, когда шок начал оседать, она вдруг осознала: то, что стояло перед ней, не казалось ей отвратительным. Чуждая форма не вызывала страха, которого она ждала от себя. Не вызывала того животного ужаса, какой описывали выжившие после встречи со свежевателями. Иллитид — тот самый, которого она должна была ненавидеть, — держал оборону с той же яростью, что и она сама. Его щупальца двигались быстро, точно, безжалостно. Он не прятался. Он сражался. — Это твоя истинная форма, — произнесла Чара. Это был не вопрос. — Да. — И ты держишь Орфея в клетке. — Да. Его сила — единственное, что сдерживает Абсолют. Если освободить его сейчас, он уничтожит нас раньше, чем мы успеем что-либо объяснить. Он не видит разницы между мной, тобой и любым заражённым. Для него мы все — враги. Она обдумала это. Затем подошла ближе — на шаг, другой, — сократив расстояние до того предела, за которым начинается либо угроза, либо доверие. Её взгляд скользнул по ране на его боку, по тому, как он чуть заметно переносил вес на одну ногу. — Тебе нужна моя помощь, — сказала она. — Да. — И ты предлагаешь мне силу. Способности. То, что поможет нам выжить. — Да. Чара задержала взгляд на его лице — на щупальцах, на зловеще сияющих глаза, — и медленно, едва заметно кивнула. — Тогда покажи. Император склонил голову — жест, в котором не было ни покорности, ни мольбы, а только сухое, сдержанное уважение. Он протянул руку — длинные когтистые пальцы раскрылись ладонью вверх, на них показалась слабая тронутая астралом личинка, — и Чара, не колеблясь, приняла ее. Сила хлынула в неё — не грубо, не насильно, а мягко, как вода заполняет пустоту. Иллитидская сила. Чуждая, холодная — и в то же время странно отзывающаяся тому шторму, что всегда жил в её крови. — Ты не боишься, — заметил он, когда всё закончилось. — Бояться можно того, чего не понимаешь, — ответила она, всё ещё глядя на свои ладони. — А я понимаю достаточно. Она подняла взгляд и встретилась с его глазами. — Ты расскажешь мне всё. Без масок. Без иллюзий. Но позже. А сейчас... — она бросила короткий взгляд на клетку, где спал Орфей, — ...мы закончим то, что начали. Когда она вынырнула обратно в реальность, бой уже закончился. Лагерь был цел. Карлах перевязывала руку, ворча на гитьянкийское оружие, которое оставляет особенно противные раны. Шэдоухарт сидела на траве и смотрела на свои окровавленные ладони. Астарион отряхивал плащ с таким видом, будто ничего особенного не произошло, а Лаэзель стояла над телом командира гитьянки и что-то тихо говорила — то ли молитву, то ли проклятие, Чара не разобрала. Никто из них не знал, что она только что встретилась лицом к лицу с тем, от кого они все пытались спастись. — Чара? — Уилл приблизился, встревоженно вглядываясь в её лицо. — Ты в порядке? Выглядишь так, будто увидела призрака. — Нет, — ответила она медленно, и на губах её мелькнула тень усмешки — горькой, почти восхищённой. — Не призрака. Нечто гораздо более реальное. Она отвернулась прежде, чем Уилл успел задать новый вопрос, и направилась к своей палатке. Ей нужно было подумать, осмыслить и решить, что делать с существом, которое только что раскрыло перед ней свою истинную форму — и при этом не выглядело врагом.Враг не стал бы так откровенно признавать свою слабость. Чара села на лежанку, закрыла глаза и прижала пальцы к вискам. Она чувствовала, как внутри неё борется несколько желаний. Одно — вышвырнуть паразита из головы и навсегда забыть о Призме, об иллитидах, о лжи. Другое — использовать это знание с максимальной выгодой, как учили в Амне. Третье — самое тихое и самое пугающее — просто принять то, что мир оказался сложнее, чем ей хотелось бы, и что враг может быть не только снаружи, но и внутри. Но вокруг маски было сражение. Прямо сейчас — настоящая битва, которая ждала, пока она соберётся с мыслями, пока она решит, кому верить. Она отняла руки от висков, встала и вышла из палатки. Спутники уже собирались в путь — проверяли оружие, сворачивали лагерь. Когда они двинулись, Чара молчала, и её молчание было тяжелее любых слов. Она прокручивала в голове то, что увидела. Её не напугал облик Императора — это было самым странным. Она смотрела на свежевателя разума — и думала не о том, как убить его, а о том, как он выглядит, когда сражается. Как он двигается. Как звучит его голос без человеческой маски. Что-то в нём завораживало. И это пугало больше, чем любые монстры.